Глава 33

Прохор

Я возвращаюсь в Казань на следующей неделе, чтобы управлять поглощением «Т-Групп» и интеграцией её в мою компанию, одновременно следя за московским офисом и другими проектами.

Мои пиарщики хотят, чтобы я дал интервью о поглощении и программе переобучения. Ни за что.

Я предложил обучение уволенным работникам, это не значит, что мне сделали лоботомию. Я по-прежнему не люблю говорить с людьми. Ещё больше не люблю, когда меня благодарят. Люди, которые меня благодарят, — я просто хочу, чтобы они исчезли из моего поля зрения.

Во время одной из поездок в Казань я получаю весьма странное приглашение на обед от моего отца. Я насторожен, учитывая, что мы друг друга ненавидим. Но любопытство берёт верх, и я иду.

Отец в настроении, какого я никогда не видел. Он рассказывает, что ходит на собрания Анонимных Алкоголиков и хочет извиниться передо мной. Не знаю, что мне меньше нравится — когда меня благодарят или идея того, что отец извиняется спустя столько лет. Его гораздо проще ненавидеть.

Ненависть всегда проще.

Я откидываюсь назад, скрещиваю ноги, помешиваю кофе, подумываю уйти, не дав ему удовольствия даже извиниться. Я не хочу давать ему ничего.

Но по какой-то извращённой причине решаю выслушать.

Он говорит, что бросил пить после нашей драки в клубе «Роял». Что, он ждёт медаль?

— Я хочу загладить вину перед тобой за то, что позволил тебе думать, будто ты виноват в уходе твоей матери, — говорит он.

Я не хочу говорить о маме. Никогда не хочу о ней говорить.

— И почему это важно? — огрызаюсь я.

— Мне нужно, чтобы ты знал: я её оттолкнул, — говорит он. — Я был плохим. Я говорил тебе, что она не хотела нас, что мы были для неё слишком сложными, но это не имело к тебе никакого отношения — никогда.

Я делаю вид, что мне всё равно. Я научился не давать отцу ничего, никакого преимущества, но едва верю своим ушам. Этот человек извиняется передо мной? Берёт на себя всю вину за то, что прогнал мою мать?

Главная история нашей семьи была в том, что она хотела сбежать от нас обоих. Что мы с отцом — два ужасных горошка в одном стручке. Эта история часть меня, как дерево, выросшее вокруг проволоки, впитавшее её.

— Я заставил тебя разделить вину, — продолжает он. — Сделал тебя равным злодеем, потому что не мог с этим справиться. И ты принял это близко к сердцу, и у тебя изменился характер, когда она ушла, ты стал угрюмым и злым. Любой на твоём месте чувствовал бы то же, имея таких родителей. Лучший отец сказал бы тебе, что она тебя любила.

— Мы оба знаем, что это была бы ложь, — говорю я. Она никогда не пыталась со мной связаться — ни открыток, ни звонков. Не говоря об извинениях.

— У неё были свои проблемы, свои трудности, но я был к ней жесток. Монстр — не физически, но… — Он качает головой.

Я отворачиваюсь. Будто это её оправдывает. Это делает ещё хуже, что она оставила меня с ним.

— И я заставил десятилетнего мальчика разделить вину, будто мы были парой подлецов, с которыми она не могла справиться. Но ты был хорошим ребёнком до всего этого — ты должен это знать. Я всегда думал, странно, что ты не помнишь, но теперь говорю тебе: ты был открытым мальчиком, щедрым другом для Вани, хорошим сыном для матери, а я был паршивым мужем.

Полагаю, тут я должен сказать, что груз свалился с плеч, но я просто чувствую онемение. Я не в настроении прощать ни одного из них.

— Так чего ты от меня хочешь? — спрашиваю я.

— Ничего. Я не из тех неудачников, что думают, будто извинения всё исправят. Это не сделает меня менее подлецом или не изменит того, каким мерзавцем я был с тобой всё это время, но я подумал, что ты захочешь знать. Подумал, это может быть полезно.

Я смотрю ему в глаза. У меня нет слов. Я бросаю деньги на стол. Ухожу и иду.

Послеобеденное время туманное и прохладное, улицы полны спешащих людей. Из проезжающей машины гремит громкая музыка.

Всё это время. Имеет ли это значение? Я не хочу, чтобы это имело значение.

Я иду и иду, будто это поможет оставить всё позади. Гнев на этого человека и на мать, ушедшую без оглядки. На жизнь.

Я принимал его чушь за чистую монету. Винил себя. Подлец из длинной династии подлецов. Может, теперь я должен чувствовать себя иначе, но нет. Какая разница? Всё сложилось нормально.

И всё же.

Время, проведённое с Лизой, показало мне, что мне чего-то не хватает, что я в каком-то важном смысле не присоединился к человеческому миру — к опыту близости, взаимоподдержки и всего такого. И самая мрачная мысль, что гремит в моей голове, — а что, если я никогда не смогу это иметь? Что, если я сломан безнадёжно?

Здесь я хочу позвонить ей.

Я бы рассказал ей всё, что он сказал. Рассказал бы о своих страхах. Она бы встала на мою защиту, боролась бы за меня. Нашла бы примеры, о которых я не подумал. Боролась бы за моё сердце. Была бы на моей стороне.

Теперь для этого слишком поздно.