Глава 9

Лиза

Он ухмыляется по-волчьи — великолепный и тёмно-опасный, будто выжидает момент, мечтая о будущем нападении.

— Давайте продолжим тренинг, а?

Внутри я вздыхаю. Неужели я никогда не узнаю, что будет, если он получит «X» вместо галочки?

Мне правда хочется знать!

Я включаю видео. Инна обещала, что вырезала все моменты с моим участием, но сейчас сцена, где мы красим комнату на верхнем этаже, и я чуть не получаю инфаркт, когда в кадре появляется моя рука. Моя кисть. Мой перстень. Я складываю руки на коленях. Умение узнавать руку или плечо знакомого, наверное, редкость, но я не удивлюсь, если Агатов это может — он всё подмечает, хищник с орлиным взглядом.

Я украдкой бросаю взгляд. Агатов развалился в кресле, раздражённый принц на своём высотном троне, небрежно закинув ногу на ногу.

Он, кажется, чувствует мой взгляд, потому что оборачивается, глаза искрятся. Почти заговорщическим тоном он говорит:

— Неужели у вас двадцать часов этого?

— Без разговоров, — отвечаю я.

— Разве я не могу задавать вопросы? Разве так не учатся студенты?

— Сохраните вопросы до конца.

— Вы серьёзно говорите, что у вас двадцать часов этого видео?

Я ставлю видео на паузу.

— Мои учебные материалы вас не касаются.

— Какое отношение документальный фильм о людях в здании имеет к эмоциональному интеллекту руководителя?

— Вам важно увидеть жизни, на которые влияет твой проект. — Абсолютная правда.

— Почему?

— Потому что это важно, — говорю я, пожалуй, слишком резко.

— Как это влияет на мой эмоциональный интеллект?

Я сглатываю, не зная, как ответить, ведь я вообще ничего не знаю о наставничестве руководителей. Мне нужна книга или что-то в этом роде.

— Вы не можете задавать вопросы, — говорю я. — Мы не два коллеги, обсуждающие методику тренинга. В этой части программы, которую я, как аккредитованный наставник, разработала, вы будете узнавать о жизнях, на которые влияет ваш проект.

— Какой урок я должен извлечь из видео, где люди красят обшарпанное здание, которое скоро снесут?

— Почему бы не попробовать заглянуть глубже? Может, это не самое шикарное место, но разве вы не видите, как они стараются сделать его красивым?

— Это строчка из «Идиота»?

Я хмурюсь, грудь пылает от раздражения — и чего-то ещё, что я не могу определить.

— Готовы продолжить урок?

Это всё просто чтобы меня помучить и наказать? — спрашивает он. — Если хотите меня задеть, лучше покажите, как старинные теннисные ракетки раздавливают грузовиками. Это бы меня куда сильнее зацепило.

— Вы говорите, что вас больше волнуют уничтоженные ракетки, чем разрушенные жизни людей? Это прекрасное здание, в которое они вложили душу? Потеря этой сплочённой общины, почти семьи?

— Зависит от ракеток, — отвечает он.

Я смотрю на него, кипя от злости.

На его телефоне что-то вспыхивает. Он опускает взгляд, затем смотрит на меня.

— Вы только что проверили телефон.

— Вы не можете требовать, чтобы я отключился. Просто не можете. Я думал, мы это прояснили.

Могу ли я правда не требовать? Мне нужно, чтобы он обращал внимание. Мне нужно, чтобы он узнал моих друзей. Я хочу, чтобы он почувствовал, что знает их, и, может, тогда он немного о них позаботится. Боже, почему я думала, что это сработает? Он такой могущественный и занятой, а что есть у меня?

Я глубоко вдыхаю.

— Вам было предписано пройти программу, разработанную аккредитованным наставником, верно?

— Да, да, да.

— Эта программа должна просматриваться без многозадачности. Это часть программы. Если вы ещё раз посмотрите в телефон, я не смогу поставить вам галочку за день.

Он смотрит на меня долгим, молчаливым взглядом, его глаза твёрдые и искрящиеся.

Моё сердце гремит. О чём он думает?

Но затем — внезапно, чудесным образом — он выключает звук и кладёт телефон на стол. Его телефон тёмный и гладкий, как он сам.

— Забирайте.

Я беру телефон. Он прохладный, тяжёлый — как-то тяжелее, чем должен быть, будто заряженный пистолет.

— Давайте продолжим, — говорит он.

— Отлично, — бодро отвечаю я, откладывая телефон. Не слишком ли легко? Но он же сотрудничает, верно?

Мы досматриваем видео, большую часть которого занимает Алексей, отрабатывающий монолог. Инна явно обожает его снимать. Я выключаю ровно в конце сессии, чтобы показать, что я тоже уважаю правила.

Я протягиваю ему телефон, и он берёт его. Наши пальцы на миг соприкасаются, и по коже пробегает безумный заряд энергии — признак того, как я взвинчена, говорю я себе.

Он убирает телефон в карман, даже не взглянув на меня, потому что, конечно, он невозмутим. Он встаёт, опираясь сильной мускулистой рукой на спинку теперь пустого кресла.

Я нервно убираю свои презентационные материалы. Он чего-то ждёт?

Его голос, когда он звучит, — это рокот прохладного бархата.

— Я получу свою галочку?

Он издевается? Не могу понять.

— Ну? — спрашивает он.

— За сегодня, да, — отвечаю я.

***

Самолёт приземляется, и нас везут в двух одинаковых лимузинах-внедорожниках в отель «Мираж».

«Мираж» так же великолепен, как московский «Рэдиссон», с мраморными колоннами, мраморными полами и огромными потолочными окнами, заливающими пространство естественным светом. Я медленно поворачиваюсь, впитывая всё это, потому что, кажется, моя душа не может поглотить это место, стоя на месте. Может, я смущаю команду, не знаю, но им стоит благодарить, что я не бросила сумки и не закружилась, как в «Звуках музыки».

Оглядевшись, я замечаю стол с бокалами вокруг хрустальной чаши с водой, в которой плавают ярко-оранжевые апельсины. Я ставлю сумки и иду за бокалом, ощущая потребность вкусить эту роскошь. Вода и правда на вкус апельсиновая. Я закрываю глаза и позволяю ей наполнить меня.

Она свежая и чистая. Дома я тоже могу сделать апельсиновую воду, но здесь она почему-то особенная. Я пью и снова оглядываю люстру и пальмы в горшках. Будто я попала в книжку сказок из другого века.

А потом я смотрю через вестибюль, и там Прохор, пальто перекинуто через руку, смотрит на меня. Прекрасный дьявол.

Но я знаю, что он не дьявол, и не теряю надежды. Да, может, я слишком цепляюсь за тот наш первый момент, за тот проблеск доброты в его глазах, за моё чутьё о его сердце. Что ж, я буду цепляться.

Анатолий подходит с ключ-картой.

— Вы в 707. Несколько человек собираются в ресторане на ужин, если хотите, приходите.

— Точно, у нас уже давно время ужина, — говорю я.

— Так что? Придержать вам место? — Он ждёт ответа.

— Спасибо, с радостью.

Он идёт к лифту. Я бросаю последний взгляд на Прохора, который направляется к лифтам с Никитой. Я вожусь с бокалом, пропуская всех вперёд. Я устала постоянно быть начеку, притворяться, что я на своём месте, когда это не так. Мне нужно немного побыть одной.

И снова у меня отдельный номер, и он просто восхитительный. Прямо за окном — классическая панорама центра Казани с дворцом спорта и Белокаменным Кремлем.

Я отправляю Алисе несколько фоток и звоню с коротким отчётом.

Она не верит, что я забрала его телефон.

— Я сама едва верю, — говорю я.

— Может, это правда сработает, — восклицает она.

Волна сомнений закручивается в груди, когда я вспоминаю пренебрежительное отношение Прохора. Может, это и правда безумие. Но я слышу, как говорю:

— Да, может, и сработает.

***

Я замечаю Анатолия, Карину, Полину и Никиту в угловом столике в уютном, освещённом свечами ресторане отеля.

Анатолий машет мне. Полина встаёт, чтобы принести стул, на ней струящиеся брюки, похожие на юбку. Карина в длинном чёрном свитере поверх коричневой футболки того же оттенка, что её каре.

Я сажусь, теребя галстук-бабочку, чувствуя себя дурой за то, что пришла на ужин в брючном костюме.

Официант протягивает мне листок бумаги и спрашивает, хочу ли я выпить. Пьют ли люди в рабочих поездках? У троих пиво, но, может, безалкогольное, и я не могу разобрать, что пьёт Никита.

— Что это? — указываю на пиво Полина.

— Местное безалкогольное. Очень вкусное.

— Я тоже возьму, — говорю официанту. Я правда не могу это себе позволить, у меня на счете почти ничего — я всё ещё выплачиваю кредитные долги после маминой болезни, но пить то же, что другие, — хороший способ влиться. Я заметила это, когда только переехала в большой город.

Я изучаю листок — похоже, всё меню. Без цен — определённо плохой знак.

— Это наш любимый столик, когда мы здесь, — говорит Анатолий. — Повезёт, если достанется в первую ночь.

— Надеюсь, я не заняла место Прохора Алексеевича, — говорю я.

Все улыбаются.

— Вряд ли! — говорит Полина. Неужели мысль, что Прохор сядет и поест с ними, так забавна?

— Вы получила информационную справку и расписание на неделю? — спрашивает Анатолий.

— Да, — отвечаю я, благодаря магию компьютера Кристины. В информационной справке было много фактов. — Хотите купить вторую по величине логистическую компанию в стране, — говорю я, чтобы показать, что читала. Я читала этот документ дважды, а сложные части — три или четыре раза.

Анатолий рассказывает о предстоящих сессиях, которые я должна наблюдать. Судя по всему, часть моих наставнических обязанностей — смотреть на него во время переговоров и давать советы. Ага, я дам Прохору Агатову советы по переговорам, а потом научу Жанну Агузарову петь и покажу Анастасии Решетовой, как рисовать брови.

Официант приносит две тарелки мидий в чесночном соусе. Пахнет невероятно. Мы все заказываем ужин — я выбираю вегетарианскую пасту, должно быть, самое дешёвое блюдо.

— Фирма на самом деле не продаётся, — говорит Анатолий, как только официант уходит. — Это семейный бизнес, и отец хочет передать его сыну.

— Не понимаю. Я думала, это переговоры о покупке. — Я пропускаю мидии, хотя отчаянно хочу попробовать. Но если счёт разделят, а я ничего не съем, может, выйдет дешевле. Как я не подумала о расходах? Что я буду делать, когда деньги кончатся? Я знаю, подруги помогут, если попрошу, но я правда не хочу. Они и так столько для меня сделали.

— Отец говорит, что открыт к продаже, но он совсем не открыт, и весь мир это знает, — говорит Полина, её розовые кольца покачиваются. — Он просто хочет сесть с Прохором Алексеевичем и показать сыну, как выглядят переговоры. По сути, это бесплатная консультация, которую владелец выдаёт за серию переговоров о покупке. Мы думаем, он ещё хочет посмотреть, что Прохор Алексеевич сделает с компанией. Что ещё скажу: Прохор Алексеевич разорвёт её, уволит всех и использует инфраструктуру для своих целей.

— И все люди потеряют работу? — спрашиваю я.

— Ага. Но владельцу в итоге тоже придётся это сделать, — говорит Полина. — Грузоперевозки умирают. Большинство этих людей останутся без работы через пять-десять лет в любом случае.

— Почему Прохор Алексеевич тратит время на это, если знает, что мужчина использует встречи, чтобы учить сына и выведать его идеи? — спрашиваю я. — Он не похож на того, кто будет заниматься…

— Благотворительностью? — предлагает Анатолий с привычной озорной ухмылкой.

Карина хихикает.

— Он не такой, — говорит Никита. — Прохор Алексеевич думает, что сможет переубедить парня. Маловероятно.

Карина поднимает вилку.

— Прохор Алексеевич уже делал невозможное.

Никита наклоняется.

— Прохор Алексеевич мастер заставлять людей делать то, чего они не собирались. Пусть это будет вам предупреждением.

Я киваю.

Приносят корзину с хлебом. Пахнет божественно. Все передают её, не беря, но я не удерживаюсь, намазываю толстый слой масла и вгрызаюсь, как барракуда. Чистый рай.

— Прохор Алексеевич на переговорах — это нечто прекрасное, — говорит Полина. — Он попытается изменить мышление этого человека о ситуации. Сделать так, чтобы они с этим парнем работали вместе против реалий современных грузоперевозок.

— Вау, — говорю я. — Он просто не кажется мне человеком, который ладит с людьми.

Полина пожимает плечами.

— Знаете, как некоторые комики, актёры или музыканты могут быть очень застенчивыми, но на сцене становятся совсем другими? Вот так.

— Мой совет? — говорит Карина. — В работе с ним? Не пускайте его в свою голову. Как только он начинает повторять ваши слова и задавать вопросы «как» и «что», так он туда лезет. А потом меняет ваше мышление и делает вас своей марионеткой.

— Ого, — говорю я. — Жесть.

— Элиза справится, — уверенно заявляет Полина. — Не забывайте, она мастер эмоционального интеллекта. Он не сможет переделать её мышление.

— У вас есть конкретные уроки для него? — спрашивает Никита. — Типа эмоционального интеллекта?

— Да, — отвечаю я. — Я определённо пытаюсь повысить его эмоциональный интеллект… в каком-то смысле…

Все смотрят, ждут продолжения.

— Прохор Алексеевич. Пожалуй, не самый прилежный ученик, — говорит Карина.

Никита фыркает.

— С его эмоциональным интеллектом всё в порядке. Он просто всех ненавидит.

Анатолий делает тот шуточный жест, когда прикрывает рот рукой, кашляет и быстро бормочет:

— Кхе-это-мягко-сказано-кхе.

Полина улыбается.

— Вам предстоит большая работа.

Это тонко, но они дают понять, что я могу говорить свободно.

Я кладу нож.

— Я знаю, кто я, — говорю я, думая о том, что настоящая Анна сказала мне в лифте. — Есть наставники, которые помогают руководителям, желающим развивать навыки, наставляют лидеров, которые хотят учиться и расти. А есть наставники, которых присылают как пощёчину. Как наказание. — Я закрываю один глаз и наклоняю голову, даря им весёлую улыбку — тут я подражаю Кире. — Я наставник второго типа? Да. Да, я такая.

Я чувствую, как группа расслабляется, теперь, когда я говорю честно.

Полина смеётся. У неё лёгкий, колокольчиковый смех, который мне нравится.

— Ух! — восклицает она.

— Точно? — говорю я. — Так что да. Думаю, Прохор Алексеевич предпочёл бы, чтобы с него содрали кожу, чем терпеть моё наставничество.

— Без сомнений, — говорит Анатолий.

— Но всё же, — продолжаю я, — моя цель, чтобы он относился с большим сочувствием к людям, которых затрагивает его бизнес.

Карина ухмыляется, будто ждёт кульминации шутки.

— Ага, удачи, — говорит Полина, беря хлеб. — Хотя надо уважать человека, который полностью такой, какой есть. Люди ожидают, что Прохор А будет полным мизантропом, и он оправдывает ожидания, что странно, но всё же форма честности. Он всегда будет таким. Но ваши цели по эмпатии? Никогда в жизни он на это не пойдёт. Вы, наверное, уже это поняли.

Я вежливо киваю. Я поняла, что так думает мир. Сумасшедшая ли я, что думаю иначе, полагаясь только на чутьё? На первое впечатление о нём?

— Так скажите, почему вы работаете на него? — спрашиваю я.

— Наши резюме. Он лучший, без вопросов, — говорит Анатолий. — Никто с ним не сравнится. Когда видят АО «Агат» в резюме, знают, что ты можешь справиться с любым характером.

— Ага, — соглашается Полина. — Работать на него нелегко, но профессионально? Знают, что ты видел мастера в деле с первого ряда. Мы живём ради разбора деталей после встреч, когда он спрашивает, что мы заметили.

Никита кивает.

— Он пытается вытянуть информацию, например, заметили ли мы что-то, что он мог пропустить. Всегда надо обращать внимание на вопросы, которые он задаёт. Если он отвечает на твоё наблюдение словом вроде «действительно» или «интересно», это огромно.

Карина говорит:

— Однажды, когда я сделала замечание, он просто посмотрел на меня и сказал: «Полезно». Одно слово, но это было всё.

— Помню, — кивает Анатолий.

— Точно? «Полезно»! — говорит Карина. — Но это шанс увидеть, что он думает. Что он считывает в комнате для переговоров и что с этим делает. Если он говорит «Хм», это тоже хороший знак, значит, стоит подумать.

— Я всегда предпочту «хм» кивку, — говорит Никита.

— И я, — говорит Полина.

— Разве текучка не вредит компании? Как только вы набираетесь опыта, вы уходите? — спрашиваю я.

— Прохору Алексеевичу нравится текучка, иначе бы её не было, — говорит Карина. — Он не любит, чтобы мы слишком уютно себя чувствовали.

— Мы все для него взаимозаменяемы, — добавляет Полина.

Разговор переходит на то, есть ли у него друзья. Анатолий утверждает, что нет, ведь Прохор Алексеевич всегда на работе.

Никита, который, похоже, обменивается информацией с другими помощниками Агатова, говорит, что Агатов посылает подарки деловым партнёрам и случайным людям из прошлого, но никогда не ездит к ним и редко ужинает с кем-то, кроме Марии, с которой у него то всё, то ничего.

— Мария — акула, как он, и они оба яростные, то вместе, то нет, — говорит Карина, явно самая осведомлённая в сплетнях.

— Но никаких подарков для неё, — говорит Никита. — Или для семьи. Он отправляет праздничные открытки отцу здесь, в Казани, но никогда подарки. Интересно — и это нельзя повторять — но его инструкции, чтобы открытка отцу упоминала праздник, но без эмоций или сентиментальности. — Никита тычет вилкой в меня и Полину. — И вот ещё: хотя он подписывает открытки деловым партнёрам и старым друзьям, открытки отцу — без подписи.

— Ого, я не знала, — говорит Полина.

— Отношения с отцом не самые лучшие, — говорит Карина.

Я хмурюсь.

— Прохор Алексеевич вырос здесь, в Казани? — спрашиваю я.

— Семья жила в Казани до его пяти лет, или около того, — говорит Карина. — Потом переехали в Москву, но, похоже, его потом отправили в одну из тех школ для мальчиков, где все жестоки друг к другу. А мать исчезла из картины. Уехала куда-то…

— В Финляндию, — добавляет Никита. — Ни открыток, ни подарков для неё.

Приносят ужин, и мы набрасываемся. Моя паста безумно вкусная, но мне почему-то грустно за Прохора. Школа для мальчиков, далёкие родители. И все, кто с ним работает, направляются куда-то ещё. Даже тот, с кем он ведёт переговоры, просто хочет что-то от него. Неужели Прохору это нравится? Как можно предпочитать такое?

Ребята планируют поездку на пристань Волги. Все уткнулись в телефоны, проверяя карты и расписания, чтобы найти окно между переговорами и рабочими встречами.

— Ребята, — говорит Анатолий. — Не смотрите.

Атмосфера мгновенно меняется, будто по столу прошёл электрический разряд. Все уставились в еду.

Даже шум в ресторане стих, будто посетители почуяли хищника и притихли, стараясь быть незаметными.

Я знаю, не глядя, что пришёл Прохор.

Я украдкой бросаю взгляд, и вот он, идёт мимо стойки хостес к бару.

Он в элегантном чёрном смокинге с ярко-белой рубашкой. Белизна рубашки подчёркивает его смуглую кожу. Походка непринуждённая, шаги длинные и уверенные, воплощение самоуверенного мастерства, прекрасный и одинокий.

Он не просто один — он яростно одинок. Он как буря, несущаяся по небу, затеняющая земли внизу, заряжающая атмосферу отрицательными ионами страха, напряжения и чего-то ещё, какого-то оживления.

— Что он тут делает? — шепчет Полина, хотя он никак не может нас услышать. Но она шепчет, будто у него слух демона. — Он идёт сюда?

— Ни за что, — шепчет Никита.

Он садится в углу у бара и смотрит в телефон, будто быть одному — самое естественное в мире. Мне неловко заходить в места одной, но одиночество — естественная среда Прохора Агатова. Его волосы строго зачёсаны набок, но две пряди падают на лоб, как мягкие чёрные шипы.

Все смотрят на Карину, ведь она мастер сплетен и дольше всех работает в АО «Агат» — кажется, два года. Даже Карина озадачена.

— Не смотрите на меня, — говорит она. — Он может заказать любой напиток в номер. Зачем спускаться из своего люкса?

— Встреча с экскортницей, — предполагает Анатолий.

— Вряд ли, — выдыхает Карина, рискуя бросить быстрый взгляд.

— Думаете, он знает, что мы здесь? — спрашивает Полина.

— О, он знает, — говорит Анатолий. — Он всегда знает, что происходит в комнате. Он паук, а весь мир — его паутина, и он чувствует всё. Каждую вибрацию в каждом углу. Каждого несчастного жучка, попавшего в его сеть, Агатов знает.

— Ты такой придурок, — говорит Полина. — Но, с другой стороны, он вроде как и правда…

Я украдкой бросаю ещё взгляд, и в этот момент он смотрит в нашу сторону — прямо на меня. Наши взгляды сталкиваются, и тонкие волоски на моей коже встают дыбом — каждая крошечная, невидимая волосинка тянется и напрягается.

Я этот жучок? Чувствует ли он мою вибрацию? Потому что я точно в режиме полной вибрации.

— Ух, — шепчет Полина.

Никита поднимает бокал в дальнем тосте. Карина кивает. Я копирую Карину, кивая ему издалека, прежде чем прилипаю взглядом к недоеденной пасте, сердце колотится.

— Что за странное безумие? — спрашивает Полина. — Он теперь подойдёт?

— Неизведанная территория, — бормочет Карина, не шевеля губами, будто Агатов может читать по губам.

Все притихли, доедая свою еду. Даже тема разговора — футбол — теперь спокойнее, будто он может услышать.

После десерта Карина объявляет, что идёт в бутик одежды в вестибюле. Полина хлопает. Полина в деле.

— Звучит круто, — говорю я. Хотя было бы лучше, если бы мы шли туда, где я могу что-то себе позволить. Я чувствую себя не в своей тарелке в деловом костюме. Они подумают, что я странная, если продолжу носить не ту одежду.

— Я пас, — говорит Никита.

Карина кидает в него скомканную салфетку.

— Тебя не звали.

Приносят счёт — отдельные. Я достаю кошелёк.

— Что ты делаешь? — спрашивает Никита. — Ты уже потратила свой суточный лимит?

Я хмурюсь. Что такое суточный лимит? Это тот бюджет? Судя по его тону, странно, если я его уже потратила.

— Нет, — говорю я. — Но я не была уверена… в соответствии с вашей корпоративной культурой… — бормочу я, как учила Кристина.

— Напиши номер комнаты, и это пойдёт в твой суточный лимит, — говорит Полина. Она заставляет меня назвать номер, записывает его на моём счёте с хорошими чаевыми и бросает на стол. — Пойдём.

Карина встаёт и хватает сумочку.

— Мы пройдём мимо него по пути, но не взаимодействуй, пока он не начнёт, — говорит она мне. — Следуй моему примеру.

Я иду за ней и Полиной мимо ряда кабинок. Путь к двери ведёт прямо мимо угла, где Прохор хмурится над телефоном в свете свечей.

Он поднимает взгляд, когда мы приближаемся, выражение загадочно-штормовое, будто он только что узнал в телефоне кучу загадочных вещей, которые его сильно волнуют.

Карина кивает, проходя, и он кивает в ответ. Полина тоже обменивается кивками. Он ловит мой взгляд, когда я прохожу. Я киваю, уши гудят как сумасшедшие. К счастью, ноги всё ещё работают, несут меня вперёд.

Он кивнул в ответ? Не знаю, но я чувствую тяжесть его взгляда на коже, пока следую за новыми коллегами в яркий вестибюль.

Полина ухмыляется мне.

— Твои щёки все розовые, — говорит она. — Когда я пью, у меня просто глаза опухают.

— Время красной дорожки, — говорит Карина, хватая нас за руки и ведя через гламурный вестибюль. Высоко над нами мерцает странная стеклянная скульптура.