Глава 10

Прохор

Ложь самому себе — одна из самых идиотских привычек. Ещё одна не повредит. Может, в этот раз будет иначе.

Каким же надо быть наивным дураком, чтобы верить в ложь, которую сам себе внушаешь?

Но люди делают это. Постоянно. Это держит их в плену их же нелепых игр.

Так что, для ясности: я спустился в бар не за выпивкой, хотя мог бы себя в этом убедить. Мне не нужно было размяться, сменить обстановку или прогуляться.

Я хотел её увидеть.

Я не могу оторвать от неё взгляд с того момента, как столкнулся с ней в вестибюле, и моё необъяснимое желание обращать на неё внимание только усилилось, когда оказалось, что она мой наставник. А ещё этот раздражающий, манящий галстук-бабочка.

И то, как она мне угрожала. Да. Теперь она полностью завладела моим вниманием.

Её место рядом с Анатолием мне, мягко говоря, не понравилось. Но потом она ушла с Полиной и Кариной, а Никита и Анатолий остались, погрузившись в оживлённый разговор — наверняка про футбол, зная их.

Я допиваю свой напиток, когда поступает звонок из Китая. Я выхожу в вестибюль, чтобы ответить, расхаживая туда-сюда, направляя свою команду по системному софту к спасению сделки. Я думал, она ушла в свой номер, но через двадцать минут разговора замечаю её через витрину магазина в вестибюле — точнее, прядь её волос, частично скрытую манекенами. Я бы узнал эти волосы где угодно.

Я невольно приближаюсь, устраиваюсь в зоне отдыха у бутика, отдавая приказы команде за тысячи километров, но полностью сосредоточившись на сцене за окном женского магазина платьев.

Карина в какой-то момент проходит перед Элизой. На Карине платье яркого сапфирового цвета, на Полине — ретро-платье с геометрическими розовыми узорами, но сияет Элиза. Она в чём-то неброском — тонком светло-коричневом платье. Чуть светлее её медовых волос, оно создаёт резонанс: платье подчёркивает волосы, волосы — платье.

Прежде чем я успеваю осознать, что делаю, я встаю и подхожу ближе, заворожённый. Я достаточно близко, чтобы видеть, как они с Кариной внимательно слушают Полину. Полина говорит, смеётся и хлопает в ладоши. Полина — женщина, у которой всегда хлопок на любой случай, сейчас она, похоже, подчёркивает смешной момент.

Элиза поворачивается к зеркалу. Она проводит руками по бёдрам, поворачивается то так, то эдак, армейско-зелёные глаза внимательно смотрят на отражение.

Ей нравится платье, это очевидно, и, правда, оно идеально — сексуально облегает её едва заметные изгибы, подчёркивает грудь, вырез горловины обрамляет её царственные ключицы, которые она прячет под этими нелепыми брючными костюмами. Я представляю, как провожу пальцем по её ключице, от одного края до другого. Линия её ключицы — моя вторая любимая линия на ней, уступает только застенчивому изгибу её носа.

Она поднимает подбородок, выпрямляет спину и смотрит на себя, стоя в углу магазина, не замечая мира за витриной, не зная, что, когда плохой человек стоит в определённом месте вестибюля, он может наслаждаться её тайным общением с зеркалом.

Эта женщина с высоко поднятым подбородком — та, кем она представляет себя в этом платье? Она снова поворачивается, рассматривая себя с другого ракурса, и я думаю, что это определённо храбрость — этот её взгляд с поднятым подбородком, будто она примеряет чувство храбрости так же, как примеряет элегантное платье. И в мгновенной вспышке интуиции я знаю, что она думает обо мне, о том, как противостоять мне. Я могу ошибаться, но мне кажется, что нет. В конце концов, я дракон, которого она должна мучить. Я тот, для кого ей нужна храбрость.

Я впитываю этот незащищённый момент, это личное представление храбрости. Настоящая храбрость утомительна. Но эта её напускная храбрость уязвима, завораживающа и совершенно неожиданна, как и она сама.

Я вспоминаю, как в детстве впервые примерял свой взгляд храбрости, примерял её, как плохо сидящий костюм, твёрдый взгляд в зеркало, невидимый плащ, отчаянно желая, чтобы это чувство храбрости стало частью моего собственного экзоскелета.

Она снова поворачивается, выпрямляется ещё сильнее. На этот раз она прищуривается на своё отражение, губы слегка разомкнуты. Этот новый взгляд — боже мой — скромный, кокетливый и слегка ведьмовской одновременно.

Игриво-ведьмовской взгляд исчезает так же быстро, как появился. А я задыхаюсь. Мне нужно больше этого взгляда. Я мог бы вечно питаться этим взглядом. Храбрая Элиза, ведьмовская Элиза. Я хочу снимать с неё слой за слоем. Хочу попробовать каждый её сантиметр.

Смутно я осознаю раздражающий шум в ухе.

Звонок. Китай.

— Что? — рявкаю я. — Скажите что-нибудь стоящее, и, может, я, чёрт возьми, послушаю.

Я ухожу в другую сторону, вытряхивая её из головы.

***

На следующее утро она стоит с командой и двумя нашими юристами в зоне отдыха у входа в вестибюль. Люди напрягаются, когда я появляюсь. Раньше меня это не волновало, но я не хочу, чтобы Элиза так делала.

Элиза в очередном костюме. Мы видели бордовый и зелёный, сегодня коричневый, но в остальном идентичный, кроме нового цвета галстука-бабочки — на этот раз просто чёрный. Я внимательно смотрю, пытаясь понять, это галстук на клипсе или тонкий шарф, продетый под воротник. Меня бесит, что я не могу разобрать.

Ещё больше бесит, что я трачу на это умственные ресурсы.

— Машины уже там? — спрашиваю я.

— Обе, — говорит Никита.

Я указываю.

— Никита, Элиза, Полина, со мной.

Я иду к машинам. Что я делаю? Мне нужно сосредоточиться на этой первой встрече.

И почему эти повторяющиеся костюмы? Я повторяю свои костюмы, потому что не хочу тратить умственную энергию на такую глупость, как одежда — чёрный костюм на каждый день недели. Решение принято. Но Элиза в профессии, где едва нужны навыки, просто повторяет то, что выучила на каком-то семинаре. Для чего ей нужна энергия?

Мы рассаживаемся. Элиза оказывается слева от меня, и я странно остро чувствую её энергию, её тепло, её близость. Я говорю себе, что это потому, что она другая, чудаковатая, квадратный колышек для круглого отверстия — если я что-то и ненавижу, так это квадратный колышек для круглого отверстия.

Я успешно заставляю себя перестать думать о чёртовом галстуке, но это лишь освобождает моё порочное воображение, чтобы сосредоточиться на том ведьмовском взгляде, который она бросила в зеркало.

И вот я представляю, как она смотрит на меня этим кокетливо-ведьмовским взглядом, пока я медленно вытаскиваю галстук из-под её воротника.

Я откашлялся.

— Что вы знаете о сегодняшней встрече? — спрашиваю я.

— Не так много, — говорит она. — Крупная семейная логистическая фирма, которая не хочет продаваться.

— Вас проинструктировали о протоколе в переговорной комнате? У меня очень строгие предпочтения.

Она сглатывает.

— Нет.

— Вы не должны реагировать, — говорю я, — что бы я там ни делал. Понимаете?

Она кивает, щёки пылают.

Тут я понимаю, что она восприняла это сексуально. Я не имел в виду ничего сексуального, но осознание, что она так это услышала, почти разрушает мой разум. И прежде чем я успеваю себя остановить, я понижаю голос и спрашиваю:

— Это проблема?

— Нет, — хрипло шепчет она.

И вот, когда мне нужно сосредоточиться на предстоящих переговорах, я яростно думаю о ней, каково было бы с ней, какой бы она была. В моём воображении я обвожу пальцем линию её ключицы. Она в моей постели, смотрит на меня этим восхитительно ведьмовским выражением.

Я понижаю голос до более глубокого регистра.

— Я могу делать там экстравагантные вещи.

Её выражение бесценно.

— Вещи, которые могут вас шокировать, — продолжаю я. — Но они будут эффективны.

Её румянец усиливается.

— Хорошо, — говорит она.

Что я делаю? Это мой наставник, женщина, посланная наказывать и мучить меня.

Я выпрямляюсь.

— Однако, скорее всего, я буду казаться дружелюбнее, чем вы меня знаете, — говорю я. Правда. Жёсткие переговоры — для любителей. — Покажите мне своё скучающее лицо.

— Моё скучающее лицо?

— Вы можете выглядеть скучающей? Вообще умеете притворяться?

Никита наклоняется вперёд и говорит:

— Важно сохранять нейтральное выражение лица.

— Хорошо. — Она садится ровнее и делает лёгкую гримасу. — Нет, подождите. — Она стирает воздух перед лицом и пробует снова.

— Нет, нет, нет, — говорю я.

— Ладно, секунду. — Она пытается сделать нейтральное лицо, но всё, что я вижу, — это энергия и возбуждение, плохо скрытые. И бледная, веснушчатая кожа. Одна тёмная веснушка у края её губ, и я представляю, как пробую её на вкус, целую, или, может, просто беру всю эту сторону её рта в свой, а потом отпускаю её губы и целую её по-настоящему, полностью. Что нужно, чтобы её возбудить? Что нужно, чтобы она направила этот кокетливо-ведьмовской взгляд на меня?

— Вы наблюдатель, — говорю я, заставляя себя смотреть в телефон, — но «Т- Групп» этого не знают. Они будут считать, что вы в курсе внутренней информации, и будут следить за вашими реакциями на каждом шагу.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с её умными зелёными глазами.

— Недисциплинированная команда может подорвать силу переговорщика, как ничто другое. Даже если вы не понимаете, что происходит, они этого не узнают, и будут искать в вас подсказки. Я не могу позволить вам мутить воду. Ваше покерное лицо… нет.

Она кивает.

— Вам дадут пакет материалов, когда мы туда войдём. Каждый раз, когда чувствуете на себе взгляды, когда думаете, что происходит что-то интересное, когда чувствуете что-то кроме нейтральности, смотрите в эти материалы и не поднимайте глаз. Смотрите в них всё время, если нужно.

— Хорошо, — шепчет она.

— Отлично, — говорю я. — Рад, что мы понимаем друг друга.

Её лицо снова вспыхивает. Она сглатывает, моргает.

— Эм, говорят, что он не хочет продавать.

— В глубине души, подозреваю, он хочет, — говорю я, — но не примет сделку, которая уволит его водителей и перепрофилирует его активы, а это единственная сделка, которую он увидит. Сделка, которую он хочет, существовала в 1999 году, но не сегодня. И когда его сын унаследует, ему будет разумно сначала развалить компанию, пока она ещё имеет ценность, но Григорий не хочет смотреть в лицо этой реальности.

— Разве не плохо, что люди потеряют работу? — говорит она. — Он заботится о том, что с ними будет. Я думаю, его лояльность достойна восхищения.

— На чьей вы стороне? — поддразниваю я.

— Просто… я представляю это с их точки зрения, — говорит она.

— Самоуправляемые машины не были секретом, — говорю я. — Григорий знал, водители знали, все знают, что это умирающий бизнес, и он умирает уже давно. Григорий не видел, что грядёт, или не хотел видеть, потому что они ему нужны. Неважно. Мне нужна его инфраструктура. Его распределительные центры, его логистика, всё.

— И он хочет научить сына вести переговоры, — говорит она.

Я рад, что она изучила ситуацию.

— Точно. Немного уроков для Григория младшего.

— Так почему вы их потакаете? Зачем тратить время?

Я фиксирую её армейско-зелёные глаза, приковывая её взглядом. Мне нужно остановить это безумие, но я, кажется, не могу.

— Не сыграешь — не выиграешь.

Она сглатывает. Кивает. Веснушки, разбросанные как звёзды.