Глава 11
Лиза
Переговоры проходят в банкетном зале «Эмеральд Холл» в центре Казани, которую, кажется, арендовали специально для этого. Наш конференц-зал на четвёртом этаже, с панорамными окнами, выходящими на город.
Мы сидим за длинным столом, вырезанным из огромного куска белого мрамора. Наша команда — Никита, Полина, Карина, Анатолий и я — на периферии, а Прохор и пятеро незнакомых мне людей — видимо, юристы и финансисты — в центре с нашей стороны стола, напротив Григория Тавилова-старшего, владельца «Т-Групп», его сына, Григория-младшего, и их людей.
Григорий — мужчина лет шестидесяти, в чёрной рыбацкой кепке. Он и правда похож на рыбака, коренастый и бородатый. Его сын, Григорий — младший, как зовёт его Прохор, — лет сорока, такой же плотный, но без бороды.
Я представляла переговоры напряжёнными, но в первый день это больше знакомство. Все даже представляются по кругу, некоторые делятся личным: один из юристов Григория только что переехал из Красноярска, другой объясняет, что сломал руку на соревновании по теннису. Никита выясняет, что он и бухгалтер Григория учились в одном университете. Я говорю, что из HR — мне велели так говорить, и это более-менее правда. Тренинги и наставничество считаются функцией HR.
Григорий расхваливает свой бизнес — отличный сервис, человеческий подход, современные распределительные центры. Я ожидала, что Прохор будет принижать ценность компании — разве не так принято в переговорах? Притворяться, что с желаемой покупкой что-то не так? Как пнуть шины старой машины? Но Прохор, кажется, искренне ценит разные аспекты компании. Время от времени Григорий смотрит на сына, трудно сказать, следит ли тот за разговором, мне кажется, он смотрит в телефон под столом.
На столе огромное блюдо с выпечкой и напитков.
Выпечка мало кого интересует, но не меня — на завтрак у меня был только кофе в номере и яблоко из вазы в вестибюле отеля.
Может, это глупо, но я не могу оправдать трату этого суточного лимита. Мне и так неловко, что я здесь под чужим именем, живу в номере за их счёт. Ни за что не буду шиковать в ресторанах.
Тратить кучу денег АО «Агат» на еду кажется мне перебором.
В какой-то момент я беру круассан, когда чувствую, что засыпаю, и он оказывается самым вкусным, что я пробовала. Я всё ещё в долгах из-за маминой болезни, чтобы позволять себе дорогие лакомства в обычной жизни, максимум — скинуться на пиццу с подругами. Но это больше, чем еда — время с подругами для меня как спасательный круг.
Так что я пялюсь на круассаны, думая взять ещё один. Но никто не берёт два — кажется, это культура встречи. К тому же, посчитав, я вижу, что их ровно по одному на человека, так что, возможно, это против правил.
Всё равно я выбираю тот, что возьму — он больше остальных, с кучей миндальной пасты, судя по виду.
Трудно сосредоточиться на переговорах, а не на оставшихся миндальных круассанах среди обычных круассанов и ягодных пирожных. Я хочу съесть их все.
Я заставляю себя отвлечься от подноса и сосредоточиться на встрече, которую должна наблюдать.
Григорий и его сын вроде бы ведут встречу, но, если присмотреться, видно, что Прохор контролирует ситуацию. Более того, Григорий и его люди рассказывают Прохору много, раскрываясь, тогда как Прохор ничего о себе не выдаёт, но кажется глубоко вовлечённым, задаёт вопросы и проявляет живой интерес.
Это настоящая сила, думаю я, когда ты управляешь, а люди даже не знают. Хотя он так же легко использует явную власть, особенно вне переговорной. Его рык, от которого люди разбегаются. Он такой интенсивный и переменчивый. Центр любой комнаты. Великолепный зверь.
Через два часа объявляют перерыв. Я стою на балконе на крыше с Полиной и Никитой. Никита тайком курит вейп с вишнёвым запахом.
— Он совсем другой, — говорю я. — Прохор Алексеевич там внизу.
— Это частая тема у нас, — говорит Полина. — Это игра? Или он приберегает всю свою доброту для переговорной?
— Думаю, приберегает, — говорит Никита, выдыхая облако в сторону. — Карина считает, что это игра.
— Нет, слишком искренне для игры, — говорит Полина. — Это как если у фермера сто гектаров, и он забирает все питательные вещества с девяноста девяти, чтобы отдать их одному любимому гектару — это Прохор Алексеевич. Вся его доброта идёт на переговорный стол, на процесс сделки. Но остальные его поля страдают.
— Погодите, вы думаете, он использует всю свою доброту в деловых переговорах и ничего не оставляет для остальной жизни? — спрашиваю я.
Полина пожимает плечами.
— Моё скромное мнение.
— Я не считаю доброту или дружелюбие конечными, — говорю я. — Не думаю, что у человека есть ограниченное количество дружелюбия, как питательных веществ в поле. Думаю, доброта безгранична. Чем больше ты её используешь, тем больше у тебя её становится. Как смех.
— Хм, — говорит Полина, неубеждённая.
— Чем больше используешь, тем больше имеешь, — говорю я. — Вот что я думаю.
— Но тогда почему Прохор Алексеевич применяет её только в этой маленькой части своей жизни? — спрашивает Полина. — Если она у него есть в других местах? Зачем стараться, чтобы все его ненавидели?
— Мм, — говорю я. Хороший вопрос. Почему?
— Не-а, — говорит Никита. — Он всех ненавидит, и все ненавидят его, и так он живёт. Но он любит побеждать, поэтому включает это в переговорной.
Они ещё анализируют личность Прохора. При всём их страхе перед ним, они явно им очарованы и имеют сложные мнения о нём.
Встреча наконец заканчивается, и я в лимузине. Прохор едет не с нами, но моё место так расположено, что я вижу, как он переходит дорогу со своими юристами и финансистами в его любимой формации истребителя, где его окружают люди, но он мучительно одинок.
Неудивительно, что те, кто на него работает, им очарованы. Он завораживает. Трудно не смотреть на него, не следить за ним, не думать о нём.
Во всех смыслах.
Тебя проинструктировали о протоколе в переговорной комнате? У меня очень строгие предпочтения.
Боже, как неправильно я это восприняла сексуально. Не стоило ходить с Настей на этот фильм «Пятьдесят оттенков»!
— Элиза! Приём, Земля, — говорит Полина.
Я поворачиваюсь к ней.
— Простите. Что?
— Что думаете? Заставите его быть добрым своей программой эмпатии?
Никита и Полина ухмыляются, потому что эмпатия у Прохора для них — шутка.
— Говорю вам, — я тычу пальцем в каждого по очереди, — доброта. Эмпатия. Не конечны. Ни за что.
Полина хлопает.
— Ха!
— Вы оптимистка, — говорит Никита. — Берегись, Прохор Алексеевич!
— Ага, берегись! — восклицает Полина. — Наша Элиза прибьёт тебя по голове и вытащит эту доброту прямо из тебя!
Никита смеётся.
Я фыркаю.
— Откуда вы узнали мой план?
— Так очевидно, — говорит Полина.
Никита находит в кармашке закусок тёмный шоколад с миндалем и раздаёт. Я стараюсь не проглотить свой, как маньяк.
Я оптимистка? Это просто глупо оптимистично и идеалистично думать, что я могу изменить его сердце?
Я напоминаю себе, что сердца людей иногда меняются.
В отеле Прохор собирает команду в отдельной комнате, полностью вернувшись к своему ворчливому «я».
— Что вы заметили? — спрашивает он, точнее, требует.
Полина думает, что юристы недовольны своим присутствием. Прохор хочет знать, почему она так считает, и она объясняет, в основном из-за мимики. Она предполагает, что они дают ему скидку на часы, потому что он старый клиент.
Прохор кивает.
— Старый клиент. На договоре. Никто не думает, что сделка состоится.
— Точно, — говорит Полина.
— Возможно, ты права, — говорит Прохор.
Полина сияет.
Он хочет знать, заметил ли кто-то, когда люди оживились. Никто ничего не заметил, включая меня, но видно, что заметил Прохор, и это завораживает.
Анатолий сообщает, что пару раз видел сына за телефоном, и Григорий заметил это однажды и выглядел недовольным.
Прохор кивает.
— Если бы Григорий-младший решал, папа никогда бы не оказался за столом переговоров, ни с тем человеком, кто хочет купить компанию. Григорий-младший думает, что, если сам её развалит, получит больше денег. Если мы дойдём до сделки, он попытается её сорвать. Так зачем здесь Григорий? Чего он хочет? Может, дело не в обучении Григория-младшего. Григорий не идиот.
Никита говорит, что в социальных сетях Григорий-младший писал, что хочет открыть что-то в спортивном маркетинге. Никита предполагает, что Григорий пытается развить навыки сына для этого. Прохор кивает, и Никита чуть ли не вырастает на два сантиметра. Другие высказывают свои мнения.
Прохор впитывает всё. Слушает. Наблюдает. Тихо любопытствует.
***
Сегодняшнее наставничество назначено на 15:30 в конференц-зале «Голубое пламя», который оказывается маленьким элегантным лаунджем с панорамным окном, выходящим на крыши зданий. Нет длинного стола, проектора или экрана, только пять уютных кресел вокруг низкого столика.
Это больше похоже на место для бренди после ужина, чем на деловую встречу. На одном конце модный камин с полоской голубого пламени.
— Отсюда и название, — говорит Прохор, и я оборачиваюсь, видя его, прислонившегося к дверному косяку, глаза искрятся. — Есть ещё комната «Зелёное пламя» и «Оранжевое пламя». Спаси нас господь от названий люксовых отелей.
Он садится.
— Присаживайтесь, у меня встреча через город в пять.
Я сажусь рядом и устанавливаю планшет на низком столике.
Прохор не улыбается, но кажется в хорошем настроении.
— Так есть ли у вас наставничество по моему стилю переговоров? — спрашивает он, будто это всё шутка.
— Нет, — говорю я.
Он откидывается назад, закидывает ногу на ногу. Его большие серые глаза выглядели бы добрыми, если бы не злодейские брови над ними, тёмные и резкие.
— Вы упускаете шанс меня позлить. Могли бы открыть целую новую ветвь мучений с поучительными комментариями о моих переговорах.
— Я здесь не для того, чтобы вас мучить, — говорю я.
— Так что вы думаете? Почему, по-вашему, Григорий за столом?
— Процесс переговоров — не моя забота, — говорю я.
— А что ваша забота? — спрашивает он, и у меня странное чувство, что он видит меня насквозь, знает о моей заботе и моём запретном увлечении им.
Я сохраняю лицо тщательно бесстрастным.
— Вы знаете, что, — говорю я.
Его глаза тёмно поблёскивают.
Боже мой! Это прозвучало сексуально?
— Моя забота — это видео-программа, которую я разработала, — твёрдо уточняю я.
— Вполне возможно, что вы лучше меня ведёте переговоры, — говорит он. — Вы не знаете, сколько денег я бы заплатил, чтобы не смотреть больше это видео.
— Почему? — спрашиваю я. — Потому что начинаете видеть в этих людях людей?
— Нет, потому что это чертовски утомительно.
Я хмурюсь, думая о всех моих друзьях на этом видео.
— Ну же, разве вы не читаете язык тела? Разве это не относится к эмоциональному интеллекту или мягким навыкам, или что там вы делаете? У вас нет теории о Григории и переговорах?
— Может, Григорий хочет, чтобы сын увидел красоту того, что он построил, — предполагаю я. — Увидел человеческую ценность, а не смотрел на это холодно, как на товар, который можно уничтожить.
— Да, — саркастично говорит Прохор. — Уверен, так и есть.
— Нам нужно приступать к сессии, — говорю я.
Его телефон издаёт мягкий звон.
— Ваш телефон, — говорю я.
Он полностью его выключает и подвигает ко мне.
— Просто держите его выключенным, — говорю я.
— Нет, нет. — Он берёт телефон и протягивает мне, взгляд прикован к моему. — Возьмите.
Мой пульс учащается. Телефон — такая интимная вещь, почти часть человека. Я уверена, если бы я отказалась, он бы не настаивал, но какая-то извращённая часть меня хочет снова подержать его в руке, как талисман или магический шар. Это ненормально?
Я смотрю, как моя рука тянется, как я беру его из его пальцев. Я сжимаю пальцы вокруг него, наслаждаясь прохладной тяжестью. Боже, я едва узнаю себя.
Когда я поднимаю взгляд, Прохор смотрит на меня.
— И что вы думаете о Григории как о человеке? — спрашивает он. — Какое он производит впечатление?
— Мне показалось, он приятный, — говорю я. — Напоминает рыбака.
— Рыбака? — спрашивает он, заинтересовавшись.
— Из-за кепки, которую он носит. И его обветренной кожи. Я могу представить его в потрёпанном вязаном свитере, закидывающим удочку.
Прохор задаёт ещё вопросы о кепке рыбака, о том, что она говорит. Ему, кажется, интересно, что Григорий хочет сказать о себе миру. Для мизантропа он на удивление изучает человеческое поведение.
— Думаете, сделка выйдет? — спрашиваю я.
— Посмотрим, — говорит Прохор. Его серые глаза кажутся особенно прозрачными в естественном свете. — Мой прогноз: в итоге Григорий будет умолять меня купить. Моя цель всегда — чтобы они умоляли меня сделать то, что я и так хочу.
— Ещё одна галочка за самооценку — и не за клеща! — бодро говорю я, тянусь к планшету, стараясь, чтобы руки не дрожали. Сегодняшнее видео готово. Я нажимаю «плей», и на экране Инна и Алексей в лифте рассказывают истории про лифт. Я благодарна за то, как видео напоминает мне о моей цели, которая не включает в себя падение под яростное обаяние Прохора Агатова.
Алексей рассказывает смешную историю про костюмы горилл и доставщика пиццы. Инна добавляет, описывая шоу, в котором тогда участвовал Алексей. Я стараюсь не улыбаться, вспоминая всё это. Это моя семья.
— Вопрос, — внезапно говорит Прохор.
Я ставлю видео на паузу и поворачиваюсь к нему, полная надежды. Спросит ли он об Инне или Алексее?
— Да?
— Каковы ваши конкретные инструкции? Относительно этого тренинга, разумеется.
Я не знаю, что сказать — какие инструкции дают наставникам? Я поднимаю подбородок.
— Это не ваша забота.
— Вы должны показывать мне видео, это я понял, — говорит он.
— Это один из элементов, — говорю я.
— Вы должны следить, чтобы я сидел перед видео, пока оно играет. Не глядя в телефон.
— Да, — говорю я.
— А как насчёт этого, — говорит он. — Вы ставите видео, нажимаете «плей» и занимаетесь своими делами. Я заверяю вас, что просижу перед экраном весь час. — Он смахивает невидимую пылинку с рукава. Две тёмные пряди волос падают на лоб, мягкие шипы касаются верха его тёмных бровей. — У вас будет моё слово.
— Погодите, — говорю я, — вы просите оставить вас смотреть это одному?
— У вас будет моё заверение, что, где бы я ни был, видео будет играть всё время. Разве не для этого вы здесь? Чтобы показывать мне это видео? Чтобы я присутствовал, пока оно играет?
— Чтобы вы могли выключить экран или звук и заниматься другими делами весь час?
— Вы сможете с полной уверенностью сказать, что я присутствовал всё время, пока оно играло, — продолжает он, будто я не возразила. — И вы сможете ставить галочку в своей формочке каждый день с чистой совестью, зная, что идеально выполнили свои обязанности. А я дам вам хорошие чаевые в конце. Скажем, два миллиона. Очень щедрые чаевые за хорошо выполненную работу.
— Погодите — что? — Мои глаза расширяются. — Вы мне взятку предлагаете?
— Думаю, принято награждать за хорошо сделанную работу, разве нет? — небрежно спрашивает он.
Я ахаю.
— Вы взятку мне предлагаете.
— Я просто предлагаю альтернативный способ проведения этого курса. Такой, который принесёт пользу нам обоим.
— Боже мой, — говорю я, понимая, что, наверное, звучу совершенно наивно с моим полным шоком. И ещё — два миллиона рублей!
Это большие деньги, но даже если я возьму их и разделю между соседями, это ничего не решит. Сорок квартир — это по пятьдесят тысяч на каждую. Нам всё равно придётся съехать. Людмила Васильевна, дядя Валера и другие пожилые люди всё равно потеряют свои квартиры с фиксированной арендной платой. И, что хуже всего, мы потеряем друг друга. Некоторые из нас говорили о том, чтобы снять большой дом где-нибудь в Подмосковье, но ничего не подходит, учитывая наши разные работы и потребности.
— Ну? Что думаете? — спрашивает он, будто интересуется моим мнением о цвете его галстука, а не предлагает взятку.
Никакие деньги не заставят меня предать друзей, но я не могу ему это сказать.
— Нет, спасибо, вот что я думаю. — Я нажимаю «плей» и сосредотачиваюсь на фильме. Соня рассказывает о странных разговорах в лифте, а Алексей напоминает ей о недавнем правиле «без секса в лифте». Я прикусываю губу, вспоминая, когда это случилось. В здании были особо злостные нарушители, и, скажем так, это всегда было заметно.
— Вопрос, — говорит Прохор.
Я ставлю видео на паузу.
— Надеюсь, вы знаете, Прохор Алексеевич, каждый раз, когда я ставлю видео на паузу, время добавляется к концу.
— Пять миллионов, — говорит он.
У меня пересыхает во рту.
— Я не один из ваших противников на переговорах.
— Пожалуйста. Я бы никогда не увеличил предложение на двести пятьдесят процентов в переговорной обстановке.
— Но для меня вы это делаете.
— Преданность должна быть вознаграждена.
— Вам нужно перестать пытаться от этого отвертеться, — говорю я.
— Я не отверчусь. У вас будут заверения, что я проигрываю видео, пока я в комнате, и вы сможете доложить об этом своему руководству.
— Кроме того, что, может, вы смотрите… но с выключенным звуком и чёрным экраном, верно? И работаете или говорите по Bluetooth всё время?
Он изучает моё лицо.
— Они не могут платить вам больше. Пять миллионов. За четырёхнедельную работу?
— Это не случится.
Если он удивлён, то не показывает. Но он мастер покерного лица.
— Шесть миллионов. И эти чаевые долго на столе не пробудут.
Мой разум кружится от того, что я могла бы сделать с такими деньгами. Я могла бы снять приличное жильё. Могла бы выплатить долг по кредиткам, накопленный во время маминой болезни — тогда я тратила деньги, как пьяный матрос, покупая всё, что, как мне казалось, могло ей помочь или сделать её комфортнее. Или я могла бы помочь нескольким друзьям с первоначальным взносом на новое жильё. Но шесть миллионов не хватит, чтобы помочь всем — даже близко. И никакие деньги не стоят того, чтобы потерять единственную семью, что у меня есть — этих удивительных женщин, которые приняли меня, добавили в мою жизнь любви, смысла и бесконечной радости.
— Вам не стоит больше пытаться меня подкупить, — говорю я.
— Почему? — спрашивает он. — Почему мне не стоит этого делать? Сколько вам платят? Можете сказать?
— Сколько платит «МаксГрупп» — конфиденциально, — заявляю я.
— Ну же, — тянет Прохор, выглядя очень забавным. — Вы знаете, о ком я.
Мой пульс учащается. Всё так странно и сложно — почему я думала, что смогу это провернуть? Мне нужно вернуться на знакомую почву.
Я глубоко вдыхаю, напоминая себе, что здесь я главная. Прохор не главный, я главная.
— Я понимаю, вы миллиардер. Но знаете, что? Это не значит, что вы можете раздавать взятки и делать любую чушь, которая придёт вам в голову.
— Любую чушь, которая придёт мне в голову? — Его серые глаза теплеют, когда он улыбается. — Знаете, в большинстве дней быть миллиардером именно это и значит.
— Готовы продолжить? Не хотите опоздать на вашу встречу в пять часов, — говорю я.
Он садится ровнее, озадаченный.
— Ну же. Вы правда отказываетесь от этого.
— Да, — говорю я. — Готовы вернуться к делу?
Его взгляд бьёт прямо в моё нутро.
— Они не могут платить вам больше шести миллионов.
— Это не ваша забота, — говорю я.
Он моргает, изучая моё лицо. Моя кровь несётся. Сумасшествие ли отказаться от этого? Я чувствую, что он на грани того, чтобы меня раскусить. Как же я хочу сейчас посоветоваться с Кристиной. Она бы знала, что делать. Или Инной. Многие, кто не я, знали бы, что делать.
Он говорит:
— Если есть другие требования, мы могли бы работать над этим вместе. Никто не узнает.
Что это вообще значит? Я сглатываю.
— Часы тикают, — говорю я.
Он наклоняет голову, будто ему нужно рассмотреть меня с нового ракурса, как будто этот не имеет смысла.
— Я настоятельно рекомендую вам согласиться.
Что будет, если я не соглашусь? Он кажется таким уверенным — я чувствую, что в любой момент он может встать и уйти. Бросить мне вызов, чтобы я наябедничала. Велеть меня вышвырнуть.
Он ждёт.
Я возвращаюсь к тому, что знаю — единственное, что знаю точно:
— Вам было предписано судом пройти этот тренинг. Судом.
Его глаза искрятся.
— Погодите, каким судом?
— Не смешно, — говорю я.
Он улыбается, и это делает что-то с моими внутренностями. Я никогда не была рядом с таким магнетичным мужчиной — его притяжение почти физическое.
— Чего вы хотите? Если не денег.
— Чтобы вы смотрели это видео, — говорю я.
— Это не то, чего вы хотите. Скажи, чего вы действительно хотите. Давайте найдём способ дать вам то, чего вы по-настоящему хотите.
На секунду я готова сказать: Я хочу, чтобы ты пощадил здание. Пожалуйста, пожалуйста, не сноси его.
— Должно же быть что-то, — говорит он.
Я говорю:
— Я хочу, чтобы вы смотрели это видео с полным вниманием. И с открытым сердцем.
Он изучает меня с живым интересом.
— Не может быть, что только это.
— Я хочу, чтобы вы увидели этих людей. По-настоящему увидели, — говорю я.
Он ухмыляется, будто я шучу. Гнев захлёстывает меня — гнев, что этот человек держит нашу судьбу в своих руках, и для него это большая шутка. Гнев на себя за то, что я вожделею его, несмотря на всё, как наивная школьница. Гнев, что даже сейчас нахожу его сексуальным.
— Должно быть что-то ещё, — говорит он. — Скажите.
Я понимаю, что не обязана отвечать на его вопросы. Я наставник, верно? Я встречаю его взгляд твёрдым взглядом.
— Если мы не вернёмся к видео, — говорю я, — вы рискуете опоздать на встречу.
Он кажется очарованным, и в этом состоянии его красота словно расцветает, будто он светится изнутри.
— Так вы просто оставите это на столе?
— Оставлю что на столе?
Он моргает, будто мой вопрос не поддаётся осмыслению.
— Ваши чаевые, — говорит он.
— Ну… это были не чаевые, это была взятка, — говорю я. — Предлагаю воздержаться от дальнейших попыток подкупа. Теперь готовы продолжить?
Он изучает моё лицо, всё ещё с этим намёком на юмор, и медленно его взгляд опускается к моей шее.
Мои щёки горят от стыда. Почему я не послушала Алису насчёт галстука-бабочки? Теперь он точно думает, что у меня коллекция жутких кукол с глазами, которые никогда не закрываются.
Моё сердце колотится.
Разгадает ли он меня? Поймёт ли, что я мошенница, и вышвырнет на улицы Казани… или хуже? Боже, о чём я думала?
Даже то, как он смотрит на мой галстук-бабочку сейчас — он знает, что я не в своей тарелке. Знает, что вся власть у него.
— Больше нет вопросов? — спрашиваю я — точнее, умоляю. Больше нет вопросов. Пожалуйста, хватит! Вот как это звучит в моей голове. Я подношу палец к кнопке «Плей». Мне нужно, чтобы он смотрел, а потом мне нужно уйти от него, чтобы думать ясно.
— Хм, — говорит он, будто размышляет, но я уверена, он просто говорит это, чтобы насладиться моим волнением. Может, он пытается забраться мне в голову, как предупреждала Полина. — А будет ещё мудрость почтальона? — внезапно спрашивает он. — Или эта часть закончилась?
Я выпрямляюсь, благодарная, что он вернул меня на знакомую почву. Нет ничего, что я не могла бы преодолеть, доставляя почту, большие или малые препятствия. Я могу это сделать. И я знаю всё о работе почтальона.
Я скрещиваю руки.
— На самом деле, Прохор Алексеевич, это идеальный момент для мудрости почтальона. Спасибо за идею. У меня для вас небольшая викторина.