Глава 12

Прохор

— Викторина, — говорю я. — Не знал, что меня будут тестировать по материалу.

Я скрещиваю руки, всё ещё ошеломлённый тем, что она отказалась от таких денег. Судя по её биографии, которую я изучил, она не из богатой семьи. Выросла в Подольске, работала почтальоном, пока училась в местном университете, и получила степень по психологии.

Сколько же ей платят? Больше шести миллионов? Есть ли у неё бонус в конце? Или она лучше ведёт переговоры, чем кажется?

Это были не чаевые, это была взятка. Она правда казалась удивлённой. Она невозможна и чертовски восхитительна. А её программа — стопроцентная нелепица. И теперь ещё викторина?

Я стопроцентно заинтригован. Люди так редко меня удивляют.

Её тонкие, ловкие пальцы тянутся поправить галстук-бабочку. На коротких, аккуратно подпиленных ногтях — бледно-розовый лак. Всё в ней идеально, но я не могу точно сформулировать, почему.

— Эта викторина призвана преподать вам важный урок, — говорит она. — Не волнуйтесь, это тест с вариантами ответа.

— Думаете, я такой ученик? Что мне нужны варианты ответа?

Она искренне улыбается, и мне это странно приятно.

— Без комментариев, — говорит она.

— Надеюсь, это засчитается в мой час, — ворчу я.

— Почтальоны сталкиваются с тремя типами собак, — начинает она, — большими, средними и маленькими. Какой из этих трёх видов собак почтальон считает самым опасным?

— Во-первых, вы не представляете, как я рад, что мы снова вернулись к почтальонам, — говорю я.

— Ну? — строго спрашивает она. Она, похоже, воспринимает викторину очень серьёзно.

— Кажется, это подвох, — говорю я. — Очевидный ответ — неправильный или правильный?

— Почему бы просто не сказать, какой ответ вы считаете верным, без выкрутасов, — говорит она.

Я изучаю её глаза в поисках подсказки.

— Очевидно, большие собаки. Все собаки территориальны, но крупные породы — доберманы, ротвейлеры, немецкие овчарки — у них укус более смертоносный.

— Ох, простите, Прохор Алексеевич, вы полностью провалили эту викторину. — Она ухмыляется. — Почтальоны считают маленьких собак самыми опасными. Видите ли, большие собаки — уверенные собаки. Они знают, что могут удержать свою территорию, и действуют по определённым правилам, например, они почти всегда рычат перед нападением. Почтальоны точно знают, чего ожидать от большой собаки.

— Правда? — спрашиваю я, гадая, к чему она клонит.

— Средние собаки такие же, — продолжает она. — Они тоже следуют собачьим правилам, хотя у них меньше возможностей это подкрепить. Но маленькие собаки? — Она грустно качает головой. — Маленькие собаки выглядят мило. Но их не подкупишь лакомствами. С ними не договоришься. Думаю, это из-за их размера. Их единственное оружие — непредсказуемость, способность сходить с ума без причины, когда они чувствуют угрозу.

Моя кровь бурлит. Неужели она делает то, что я думаю?

Она продолжает:

— В одну минуту они смотрят на тебя своими милыми мордочками. А в следующую — острые, как бритва, зубы вцепляются тебе в ногу! — Она бросает на меня игривый взгляд. — И они не отпускают! Когда маленькая собака нападает, она атакует изо всех сил, как дикий призрак.

— Вот как? — говорю я.

— Да. Почтальоны носят в сумках перцовый баллончик, как вы знаете, — весело продолжает она, глаза сияют, — но удачи с этим. Когда маленькая собака в режиме атаки, все ставки отменяются.

— Понимаю, — говорю я, кровь бурлит.

Её лицо светится живостью и удовольствием, которое прекрасно ей идёт — или шло бы, если бы она не угрожала мне. Она выглядит откровенно забавной своей хитрой маленькой угрозой.

— Вы в этом уравнении маленькая собака? Собираетесь напасть на меня без предупреждения?

— Нет, мораль истории в том, что никогда не стоит недооценивать маленьких собак, вот и всё, что я говорю. Может, у них есть чему вас научить.

— И если я не буду вести себя хорошо, они меня укусят?

Она пожимает плечами.

— Готовы?

— К ещё одному видео? — спрашиваю я.

— Да, — бодро говорит она.

— Я прямо подпрыгиваю от нетерпения.

Она включает видео, и мы смотрим. Точнее, она смотрит. Мое лицо направлено в ту сторону, уши открыты для нелепых разговоров на экране, ответов, которые люди дают на вопросы невидимого кинооператора, который, кажется, всех их знает, но всё моё внимание — на Элизу.

***

Переговоры на следующий день проходят без событий, по крайней мере, на поверхности. Я узнаю всё больше о Григории и его сыне.

Наша сессия-наставничество тоже без происшествий. Элиза вернулась к своему бордовому костюму, хотя на ней новый галстук-бабочка с крошечными ёжиками, и она сразу запускает видео, не позволяя болтать, пресекает любой мой вопрос в своей притворно-смелой манере, которая мне так нравится. Она так сосредоточена на своей программе, так серьёзна.

Сегодняшняя программа показывает женщину, которая печёт глупо-тематические печенья, позже дядя Валера, ветеран афганской войны, одобряет систему отопления здания. Я готовлюсь к куче болтовни, но затем невидимый режиссёр просит его описать типичный день за границей во время афганской войны — невинный вопрос, который заставляет его рассказать трогательную историю о близком друге.

Элиза заканчивает сессию, как только час истекает, убегая из комнаты «Голубое пламя», будто там пожар.

Переговоры с «Т-Групп» продолжаются третий день. Мы обсуждаем второстепенные вопросы, и Григорий Тавилов с сыном раскрывают о себе многое.

В мире переговоров чёрный лебедь — это термин, означающий неизвестный, скрытый фактор, действующий за кулисами. Чёрный лебедь — это что-то вроде тайной корпоративной истории, секретного убеждения владельца, неизвестной потребности, движущей переговорщиком. В текущих событиях это обычно неожиданное обстоятельство или катастрофа, радикально меняющая всё.

У людей тоже есть чёрные лебеди — это может быть секретное жгучее желание или травма, которая ими движет. Понимание чёрного лебедя человека даёт представление, почему они делают то, что делают, и позволяет предсказать их следующие шаги.

Так что в этой части переговоров Григорий и его сын думают, что рассказывают мне о своей компании, но на самом деле рассказывают о себе, и, надеюсь, раскрывают чёрного лебедя.

Мне нужен их чёрный лебедь, без сомнений. В прошлом году я совершил крупное приобретение, которое станет полным провалом, если он не продаст. Другими словами, я могу потерять кучу денег, если всё пойдёт не по-моему. Ничего так не бодрит, как борьба в гору, верно?

Так что я на этих встречах, трачу сотни тысяч рублей в день, чтобы держать команду на месте, должен быть на высоте… и на что я трачу свою умственную энергию? Думаю об Элизе. Гадаю о её чёрном лебеде. Воображаю разные способы, как бы я снял этот галстук-бабочку, который, кажется, стал моей новой одержимостью.

Если галстук на клипсе, это немного портит дело. В какой-то момент мне нужно будет найти способ заставить её заменить его на обычный женский галстук-бабочку, чтобы я мог получить удовольствие, снимая его. Мне приходит в голову, что я должен купить один, на всякий случай.

А после того, как я его сниму, я расстегну пуговицу и поцелую её шею. И я соберу её шёлковые мягкие волосы, жадно сжав их в кулаке, пока буду целовать веснушку у края её рта, а затем поглощу её губы.

— Владивосток, — говорит Григорий. — Владивосток, конечно, будет исключением.

Он смотрит на меня, ждёт ответа. О чём он говорил? Как я мог не слушать?

— Исключением, — говорю я.

К счастью, это возвращает его к теме.

— Да, точно, — говорит он и объясняет свою мысль подробнее, позволяя мне догнать. Похоже, он хочет, чтобы я полностью понял масштаб сети. Мне нужен этот чёрный лебедь. Что им движет? Что не даёт ему спать по ночам?

Что не даёт спать Элизе? Почему она отказалась от таких денег?

Я заставляю себя сосредоточиться на процессе.

Я чувствую, как Никита справа от меня переминается с ноги на ногу, скучая. Напротив Григорий-младший тоже скучает, если не откровенно враждебен. На него бесполезно смотреть, как и на второстепенных игроков «Тамиловых» — админов и юристов. Они ничего не дают. Возможно, и смотреть не на что.

Мой взгляд скользит к Элизе, сидящей через четыре места слева. Она снова пялится на поднос с выпечкой. На каждой встречи она берёт один миндальный круассан, не сразу, заметьте, сначала она долго на него смотрит, но затем неизбежно — чаще всего, когда люди суетятся или собирают бумаги — она скромно встаёт, берёт щипцы и ловко переносит один на свою маленькую тарелку, затем тихо садится обратно. Ест она медленно, отрывая маленькие кусочки, жуя с невероятной сосредоточенностью — или так кажется, я не могу полностью её видеть отсюда.

Иногда, закончив с круассаном, она, кажется, снова фиксирует взгляд на подносе, будто хочет взять ещё один, но никогда не берёт. Почему не взять ещё? У неё слабость к сладкому, которую она пытается укротить? Или это из чувства приличия? Никто не берёт два, большинство даже не берёт один, но это не значит, что это запрещено. Поэтому ли она не взяла деньги? Из чувства, что это запрещено? Кажется невероятным, но Элиза сама по себе невероятна — восхитительно невероятна.

Мысленно я желаю ей взять ещё один.

Конечно, она не берёт. Это не в её стиле — поддаваться искушению, но, думаю, она хочет. Боже, что бы я ни отдал, чтобы увидеть, как она хоть раз уступит желанию, переступит черту.

После этого у меня деловой обед, а затем ещё одна послеобеденная сессия по эмоциональному интеллекту с Элизой в комнате «Голубое пламя».

Будет ли ещё викторина или история на почтовую тему? Я думаю, как её подтолкнуть к этому. Мне нужно знать о ней — не о людях в том здании. Возможно, Демьянов предупредил её, чтобы она не позволяла мне задавать слишком много вопросов. Он знает, на что я способен.

Я смотрю на время. Наша сессия через чуть меньше трёх часов — сто шестьдесят пять минут.

Я выпрямляюсь. Неужели я буквально считаю минуты до своей назначенной судом сессии-наставничества вместо того, чтобы искать подход к Григорию?

Я объявляю перерыв при первой подходящей возможности и заказываю эспрессо на крышу. Выпиваю его, вдыхая прохладный воздух, надеясь встряхнуть свою психику и вернуться к делу. Энергия возвращается, я спускаюсь вниз. Завожу ребят на моё бизнес-видение и вскоре заканчиваю сессию.

Я прихожу в комнату «Голубое пламя» и вижу Элизу, уже там, фотографирующую вид из окна. Кому она их отправляет? Или выкладывает? На ней тот же деловой костюм, что был утром на переговорах. Носит ли она деловой костюм, отдыхая в своём номере? Снимает ли пиджак? А галстук? Я закрываю глаза. Чёртов галстук!

Я устраиваюсь в мягком кресле.

— Приятно пообедали? — спрашиваю я.

Она оборачивается, улыбается.

— Более-менее, — загадочно говорит она. Устанавливает планшет на стол перед нами.

— Неплохой вид, правда? — говорю я. — Не как в Москве.

— Пожалуй, — говорит она.

— Что вдохновило вас уехать Подольска? — неожиданно спрашивает он. — Это серьёзный шаг.

— Там не так уж много спроса на наставников.

— Так вы переехали в Москву ради обилия возможностей для наставничества? — Сомневаюсь, что это её причина, но иногда, предложив неверную причину, можно спровоцировать человека на исправление.

Она хмурится. Я вижу, как мысли мелькают в её глазах. Стоит ли её исправлять? Хочет ли она поддерживать этот разговор?

— Пожалуй, это всегда было моей мечтой — яркие огни, большой город. В любом случае, что-то побольше, — быстро добавляет она. — И чтобы рядом было много подруг. Весёлые события.

— Весёлые события? — спрашиваю я.

Она улыбается.

— Если думаете, что так протянете время сессии, напомню, что этот разговор не засчитывается. У нас есть видео-программа.

— Знаю, — говорю я. — Нашли то, что искали?

— Да, — говорит она. — Очень даже нашла. — Она звучит почти тоскливо.

— Но, — подсказываю я.

Она хмурит свои хорошенькие брови.

— Готовы?

— Но что? — спрашиваю я.

— У нас часовая программа, — говорит она.

В этот момент приходит рум-сервис. Женщина вкатывает тележку с накрытыми подносами, кувшином лимонада, двумя стаканами и стопкой тарелок. Она останавливается рядом с креслом Элизы.

Я встаю.

— Спасибо, — говорю я, вручая чаевые.

— Что это? — спрашивает Элиза.

— Закуски. — Я снимаю крышку с кучи миндальных круассанов — я выследил пекарню, поставляющую их в здание. По краям миндальные и шоколадные. На другом подносе — фрукты, крекеры и сыры.

Она смотрит, широко раскрыв глаза, пока я наливаю ей лимонад.

— Вы заказали еду? — спрашивает она. — Разве вы не обедали?

— Перекус. Накладывайте себе тарелку, — говорю я. Беру себе сыр, виноград и круассан и устраиваюсь поудобнее.

Она хмурится.

— Еда точно не считается многозадачностью, — добавляю я.

— Посмотрим. — Она колеблется, включает видео — не взяв тарелку, хотя глазами явно пожирает еду. Она явно хочет. Что её останавливает?

— Ничего не возьмёте? — спрашиваю я. — Не голодны?

Она говорит:

— Каждый раз, когда вы говорите, я перезапускаю это с начала.

Я жестом показываю, что застегиваю губы, и закидываю в рот виноградину.

Сегодняшняя программа сопровождается самым монотонным закадровым голосом. Невидимый режиссёр, кажется, имеет особые чувства к каждой стиральной и сушильной машине, она выдаёт мучительно скучный монолог о том, что происходит, если поставить дальнюю сушилку на режим сушки воздухом.

— Это шутка? — спрашиваю я.

— Тсс, — шикает она. Фильм продолжается. Она всё игнорирует еду.

Я притворяюсь, что смотрю, пока невидимый автор пускается в захватывающую тайну «бандита сушильного ворса». Оказывается, есть правило чистить ворс с экрана после сушки, и один человек этого не делал. Было расследование, но виновника не поймали. Людмила Васильевна снова появляется с собственной интерпретацией — люди просто забывают.

— Людмила Васильевна — оптимистка, — говорю я.

— Тсс, — говорит она. Она снова смотрит на тележку. Я притворяюсь, что сосредоточен на экране, но на самом деле смотрю на её отражение в окне. Тепло разливается по груди, когда я вижу, как она берёт круассан и кладёт на тарелку. Она разбирает его и ест по-птичьи. В какой-то момент она закрывает глаза от удовольствия. Это насыщенная выпечка, и она наслаждается ею, нарушая запрет, а я наслаждаюсь ею.

Она снова оглядывается, закончив с круассаном. Возьмёт ли ещё?

— Не голодны? — спрашиваю я.

— Ох… не знаю, — говорит она.

— Не фанатка? — спрашиваю я.

— Тсс, — говорит она.

На экране люди бесконечно теоретизируют, как вычислить того, кто не чистит экран сушилки. Они смеются, шутят, они правда хорошо знают друг друга в этом здании, вплоть до того, кто какой порошок использует. Есть идеи, как устроить ловушки для нарушителя, но всё добродушно.

Так живут люди в группах? Они сотрудничают в глупых проектах? Рассказывают друг другу бесконечные детали своей жизни? Сопереживают о друзьях, потерянных в войнах десятилетия назад? В детстве я многое узнавал о том, как работают группы и семьи, из телевизора. Скудная информация.

На экране бушует дело о бандите, укравшего фильтр сброса ворса в сушильной машине. Они говорят друг другу приятные вещи.

Что-то скрипит у меня внутри.

Я доедаю свою тарелку и подхожу, накладываю ещё еды.

— Вы понимаете, что ваша презентация скатилась к обсуждению фильтра для сброса ворса, не так ли?

Она улыбается.

— Фильтр для сброса ворса. — Я беру её тарелку, нагружаю ассорти из выпечки и сыров и ставлю перед ней.

— Что вы делаете?

— Было бы жалко, если это пропадёт, — говорю я, устраиваясь в кресле. — Никогда не видел группу, так оживлённо обсуждающую фильтр для сброса ворса. Им правда нужно обзавестись жизнью.

Она останавливает презентацию.

— Викторина.

Я ухмыляюсь.

— Пожалуйста, пусть это будет про доставку почты.

— Это про фильтр для сброса ворса. Почему, думаете, эта группа так заинтересована в ситуации с фильтром?

Я стону.

— Вы должны серьёзно относиться к моим викторинам, — говорит она.

— Ладно, я буду серьёзен. — Я небрежно закидываю ногу на ногу. — Большинство этих людей — театральные. Драматично проявлять эмоции — это то, что делают театральные люди. Особенно Алексей и Настя. Эти двое — супер эмоциональны.

— Можете придумать другую причину? — спрашивает она.

— Вы говорите, что мой ответ неправильный?

— Это не тот ответ, который я искала.

— Но это правильный ответ, — говорю я. — Вы смотрели это видео? Видели, как они все кривляются перед камерой? Та, с розовыми волосами.

Она ухмыляется, собирая сэндвич из сыра и крекера.

— Можете придумать другие варианты?

— Безумие? — пробую я.

— Давайте. — Она ест свой сэндвич из сыра и крекера. Переходит к следующему.

— Посмотрим, — небрежно говорю я. — Им нужен повод использовать самодельную гильотину, которую они строили в подвале?

Она смеётся, прикрывая рот, чтобы не выплюнуть крошки.

— Хватит. Дайте настоящий ответ.

— Или что? — спрашиваю я. — Поставите мне крестик?

И тут на её лицо возвращается тот ведьмовской взгляд.

— Может быть, — говорит она.

Мой пульс учащается. Боже, этот ведьмовской взгляд из примерочной — как сексуальный секрет, всплывающий из её глубин. Деревенская мышка Элиза, поедающая все закуски, мучающая меня, придумывающая свои викторины.

Меня захлёстывает почти непреодолимое желание схватить её за волосы и поцеловать. Я заставляю себя смотреть на экран, хотя краем глаза вижу, как она собирает ещё один открытый сэндвич с крекером, двумя огромными кусками сыра и несколькими виноградинами.

— Ну? — спрашивает она.

— Дайте минутку, я думаю, — говорю я, пока она жуёт. Я жду, пока она доест, и затем говорю: — Сдаюсь.

Она вытирает рот салфеткой.

— Потому что им не всё равно. Они любят это здание и друг друга.

— Но среди них есть саботёр, — говорю я, — которого нужно разоблачить.

— Это не главное. Посмотрите, как глубоко они заботятся о каждой мелочи в этом здании. Представьте, как снос повлияет на этих людей.

— Я должен всё это понять из их пылкой — и, позвольте добавить, слегка безумной — охоты на бандита сушильного экрана? — говорю я.

Она пожимает плечами.

— Это много для них значит, — говорит она.

Я улыбаюсь.

— О дух! — возглашаю я, в лермонтовском порыве закрывая очи ладонями. — Молю, дух зимней ночи, не могу я более зреть! Уведи меня прочь от сих видений!

— О чём вы? — спрашивает она.

— Вы — тень новогодней звезды, показывающий мне жизни, которые я разрушаю. Узрю ли я грядущий год? Суждено ли спасение малому Серёже, чья жизнь висит на волоске? В сей повести я, знаете ли, Иван-скупец, что губит всё вокруг. И, знаете ли, мне эта роль вполне подходит.

Она качает головой и нажимает «плей». Я украдкой смотрю, как она ест, как её розовый язык высовывается, чтобы слизнуть крошки с уголка губ.

Она поворачивается ко мне.

— Вы вообще смотрите?

— Как я мог бы оторвать глаза?

— Чувствую, что вы не смотрите.

— Хотите устроить мне викторину? — спрашиваю я. — Давайте, устраивайте. Или, может, я устрою вам одну.

— Вы устроите мне викторину? Про людей там?

— Конечно. — Я поднимаю указательный палец. — Какой секрет хранит дядя Валера?

Элиза ставит на паузу.

— Вы думаете… этот дядя Валера что-то скрывает?

— Я не думаю, что он скрывает, я знаю, что скрывает, — дразню я, довольный, что она не разгадала. Большинство бы не заметило.

— Ну… он часто носит эту армейскую кепку, — говорит она. — Думаете, это связано с армией?

— Нет. Что-то современное. Относительно другого жильца.

Это её оживляет.

— Что это?

— Угадайте.

— Скажите, — требует она, сияя.

Что-то в груди взлетает, и я хочу схватить её и поцеловать крошки с уголка её рта, а затем поглотить её, как миндальный круассан.

Она наклоняется ближе.

— Скажите!

— Или что? — дразню я. — Поставите мне крестик?

Теперь она откровенно ухмыляется.

— Может, и поставлю, — говорит она.

Я пожимаю плечами.

— Он, конечно, влюблён в Людмилу Васильевну.

Она выпрямляется, изучает моё лицо.

— Что? Вы думаете, он влюблён в… Людмилу Васильевну?

— Вы не видите? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит она. — Мне кажется, они просто друзья.

— Перемотайте. К моменту, где все в вестибюле с розововолосой девушкой. Когда она объявляет.

Элиза перематывает и находит нужное место.

— Как он на неё смотрит, — говорю я. — Все смотрят на Розовые Волосы, кроме дяди Валеры. Он смотрит на Людмилу Васильевну. Он всегда смотрит на Людмилу Васильевну.

— Может, они просто давно знают друг друга, — говорит она.

— Он сияет, когда она говорит, — говорю я. — Эта женщина болтает, как никто другой, но дядя Валера мог бы слушать её весь день.

— Может, они просто друзья, вот что я говорю.

— Как он на неё смотрит? Бросьте, — говорю я. — В любом случае, мужчины, которые просто друзья с женщинами? Очень редко. Перейдите к части на крыше. Кажется, это было в вчерашней высокоинформативной программе по эмоциональному интеллекту.

Она переходит к нужному моменту.

— Видите? — говорю я. — Людмила Васильевна невыносима в своём бормотании, но дядя Валера не может отвести от неё глаз.

— Хм, — говорит Элиза.

— Простите, этого вам мало? — Я беру планшет и перехожу к началу, останавливаю на рубашке Людмилы Васильевны. — Что это за значок она носит? С каждым нарядом.

— Ромашка.

— Она ещё носила пряжку ремня с такой же ромашкой, один раз — в этом тусклом розовом цвете, — говорю я.

— Персиковый, — бормочет Элиза.

— Я видел только пару дней видео. Рискну сказать, ромашка — любимый цветок Людмилы Васильевны. И позвольте спросить, какие цветы выращивает дядя Валера в своих жалких жестянках из-под кофе на крыше?

Элиза берёт управление плеером и перематывает к вчерашнему отрывку. Когда доходит до раздела с дядей Валерой и его грустными цветами в жестянках, её губы удивлённо раскрываются.

— Боже, это так наблюдательно с вашей стороны, — говорит она. — Он выращивает цветы, которые нравятся Людмиле Васильевне.

— Получу я теперь свою галочку? — говорю я.

— Вы правда наблюдательный, — ошеломлённо говорит она.

— Знаю, — говорю я. — Может, я использую свои удивительные способности во зло и заработаю миллиарды когда-нибудь. О, постойте, я уже это сделал.

— Нет, это потрясающе, — говорит она. — Вы правда видите людей.

— Чтобы лучше раздавить и уничтожить их на пути к вершине.

Она смотрит на меня, в глазах вызов, губы сжимаются и разжимаются, будто она хочет что-то сказать, но не уверена, что. Может, она хочет, чтобы мои слова были неправдой. К сожалению, они правда.

Я никогда не мог бы быть одним из людей на этом видео, весёлых и смеющихся в группе. Я не люблю людей. Не люблю быть среди людей, и они меня не любят.

— Можем закругляться? — спрашиваю я. — Можете забрать остальную еду в свой номер, если хотите. Они всё равно выбросят.

— Погодите — вы не досмотрели час, — говорит она.

— Да ладно, — говорю я. — Чувствую, что сегодня я победил в эмоциональном интеллекте. Мне за это ничего не полагается?

— Разговоры не считаются. Час — это только просмотр видео, — говорит она.

— Вы понимаете, не так ли, что чем больше я смотрю это видео, тем больше убеждаюсь, что это здание давно пора снести. Думаю, этим людям будет лучше вне его — место — помойка.

— Это вовсе не помойка, — протестует она. — Все эти винтажные детали? Лепнина? Люстра?

— Как я вижу, я делаю им одолжение. Это называется обратная связь с реальностью.

Она замирает на миг — даже выглядит бледнее. Я жду её ответа, кажется, она хочет ответить, но затем придвигает стул ближе и, не говоря ни слова, нажимает «плей», точнее, тычет в кнопку. Теперь я вижу только затылок и скрещённые руки.

— Здания сносят, здания строят, — говорю я её затылку.

— А как же Людмила Васильевна и дядя Валера? — спрашивает она. — Вы бы их разлучили?

— Если они достаточно сильно хотят быть вместе, они найдут способ. Так это работает.

— Как у них будет шанс быть вместе, если они больше никогда не увидятся? Не похоже, что они найдут квартиры с фиксированной арендой в Москве, — говорит она, стараясь убрать эмоции из голоса. — Скорее всего, они окажутся за километры друг от друга и никогда не встретятся.

— Или дядя Валера наконец поймёт, что надо действовать, признается в любви, Людмиле Васильевне ответит взаимностью, и они снимут маленькую квартирку в Подмосковье, чего никогда бы не сделали, если бы здание осталось. Люди процветают на вызовах. Мы так устроены. Может, они слишком уютно устроились в этом месте.

Она поворачивается ко мне. Горячо спрашивает:

— Это вы себе говорите? Когда выгоняете людей из их домов? Что они слишком уютно устроились?

— Нет, — говорю я, беря стакан с лимонадом и крутя лёд. — Я говорю себе, что заработаю кучу денег, улучшая город.

Она смотрит на меня с грустью, затем отворачивается и снова нажимает «плей».