Глава 13

Лиза

Я запускаю видео снова, стараясь, чтобы рука не дрожала.

Усугубляю ли я ситуацию? Неужели эти видео заставляют Прохора ещё больше хотеть снести здание? Я никогда не встречала такого, как он.

— Весь район улучшится, — добавляет он.

Я стискиваю зубы. Полина, Карина и остальные предупреждали, чтобы я не позволяла ему забраться мне в голову, а он уже там, и не просто там — он копошится, как бородавочник в посудной лавке.

Я ненавижу, что он в моей голове. Ненавижу, что он заметил о дяде Валере и Людмиле Васильевне то, чего я не видела. Ненавижу, что он принёс всю эту еду, и она такая вкусная, и теперь я хочу ещё, и не только потому, что голодна, а потому, что устала какой-то глубинной, неописуемой усталостью души.

Ненавижу, как его голос заставляет меня глупо дрожать внутри. Ненавижу, как мускулисто он выглядит под своим сексуальным костюмом, и как мне приходится тратить реальные усилия, чтобы не воображать, каково было бы забраться к нему на колени, прижаться поцелуем к его губам, почувствовать, как его руки крепко сжимают мои бёдра, сильные и надёжные.

— Чего вы хотите? — тихо спрашивает он.

— Чтобы вы испытывали эмпатию к этим людям.

— Переговоры для начинающих, — мягко говорит он, — никогда не просите того, чего человек не может дать.

— Все люди способны на эмпатию, — говорю я. — Включая вас.

В воздухе повисает оглушительная тишина.

Ты уверена? — вот вопрос между нами. Ему даже не нужно его озвучивать.

— Даже если бы я был способен на эмпатию, ничего бы не изменилось. Я всё равно снёс бы любое здание, которое сочту нужным, включая дом дяди Валеры и Людмилы Васильевны. — Он смотрит на меня твёрдо и уверенно, будто ему правда важно, чтобы я это поняла. — Вдохновить человека чувствовать эмпатию к тем, чьи жизни он может перевернуть, работает только с тем, кто переживает, кто хочет избежать роли злодея. Я? Я знаю, кто я. Я плохой человек, Элиза, и мне это вполне подходит. Я злодей в каждой истории, и всегда им буду.

Мурашки бегут по коже.

— Я этого не принимаю.

— Какую часть? — спрашивает он.

— Всё целиком.

Он прищуривается.

— Вы не знали меня раньше, — говорит он. — Месяц назад вам было плевать на мою эмпатию, эмоциональный интеллект или моральные качества, и через месяц вам тоже будет плевать. Чего вы действительно хотите?

Я сглатываю сухость во рту.

— Вашей эмпатии.

Ему, кажется, это забавно.

— Ну же, думайте масштабно, Элиза. Чего вы хотите на самом деле? Скажите. Кто знает, может, вы это получите. Скажите, чего вы по-настоящему хотите. Составьте список. Просите больше одного. Будьте дерзкой. Давайте!

Мне не стоит играть в его игру, не стоит позволять его вопросу проникнуть в сердце, но я позволяю.

Я хочу, чтобы он увидел красоту здания. Чтобы полюбил его, как я. Но есть и больше — может, это из-за вкусных угощений, но образы его заполняют мой разум… образы, как он смотрит на меня с той интенсивностью, что у него есть. Образы больших, шершавых пальцев, скользящих по моей щеке, шее, голой руке.

Он смотрит мне в глаза, переходя от одного к другому.

Это волнующе и захватывающе, потому что я к этому не привыкла, люди никогда не смотрят на меня дважды. Я привыкла быть частью мебели, всегда на заднем плане, а тут этот мужчина сосредоточен на мне, на том, чего я хочу. И этот мужчина видит людей. Конечно, он утверждает, что использует это во зло, но я наслаждаюсь этим.

И я бы провела рукой по его щетинистой щеке, помогла снять пиджак и скользнула руками по его плечам, и сказала бы ему, что он не злодей. Я бы прошептала это ему на ухо. Сказала бы, что с самого начала знала, что у него доброе сердце. Именно это доброе сердце позволяет ему видеть людей так, как он видит.

— Я знаю, что-то есть, — рокочет он. — Давайте посмотрим, как мы можем получить то, что хотим оба.

— Чего я хочу, — заставляю себя сказать, — чтобы вы закончили сегодняшнее видео без отвлечений.

— О, как невероятно скучно, — говорит он.

— Для меня это не скучно.

Он искрится. Он — ядерный реактор сексуальной силы, а я — никто, кто никогда его не удержит.

Я быстро поворачиваюсь и нажимаю «плей». Он смотрит остаток программы — настолько, насколько он вообще смотрит.

Я убегаю оттуда, как только всё заканчивается.

На следующий день я наблюдаю ещё одну встречу переговоров, видя, как он медленно и методично плетёт паутину дружелюбного вовлечения и даже харизмы вокруг ничего не подозревающей комнаты. Его острый интерес проникает под кожу каждого, заставляет людей хотеть делиться с ним, отдавать ему.

Он заставляет одного из юристов Григория с гордостью делиться своим нестандартным мнением о межобластных перевозках, он заставляет сына рассказывать о месте с мясом, копчёным в яме, рядом с распределительным центром в Краснодаре, которое обожает команда. Он заставляет Григория делиться интимными бизнес-деталями, будто они старые коллеги.

Сможет ли Григорий устоять? Сдастся ли он и будет умолять Прохора купить, как тот самодовольно предсказал? Иногда я посылаю Григорию безмолвные импульсы — держись! Не поддавайся обаянию и харизме Прохора!

Я пропускаю большинство приёмов пищи, чтобы не злоупотреблять суточными, хотя всё равно спускаюсь и сижу с группой. Они, кажется, думают, что я на диете с одним приёмом пищи в день, что отчасти правда, наверное. И этот один приём пищи, похоже, происходит на сессиях с Прохором, когда он привозит тележку с угощениями. Правда тяжело не набрасываться на неё. Я говорю себе, что еда всё равно пропадёт, так что я не беру больше, чем положено от компании, но я также знаю, что, если бы я отказалась есть угощения, Прохор мог бы перестать их заказывать. Или нет? Не то чтобы это важно.

Я не только зверски голодна к моменту наших сессий, но и выбор становится всё лучше: шоколад, виноград шампанского сорта, свежеиспечённый хлеб.

Однажды появляется ассорти мини бутербродов, и я узнаю, что это любимая еда Прохора, и дразню его за это, прежде чем признаться, что это моя любимая еда наравне с шоколадным печеньем и сыром.

На следующий день в маленькой хрустальной миске появляется шоколадное печенье.

— Вы злодей, — взволнованно говорю я. Но я правда этого хочу. И, чёрт возьми, мне нужно поддерживать силы. И я всё ещё заставляю его смотреть видео.

Я запускаю видео, прежде чем наброситься на печенье.

Прохор, как обычно, проницателен. Он угадывает, что Алиса — танцовщица, ещё до того, как это всплывает в видео. Он думает, что один из жильцов второго этажа кажется подавленным, и, когда я вечером говорю с Инной, она обещает пригласить Алису смотреть «Дневники вампира» и попросить Людмилу Васильевну повесить на её дверь пакетик с домашней солёной кукурузой. Это фишка Людмилы Васильевны — вешать пакетики с солёной кукурузой на двери, когда кто-то был к ней добр или просто, когда ей вздумается. Я получала свою долю таких пакетиков как почтальон здания, и это всегда трогало меня, не говоря уже о том, что это невероятно вкусно.

Мои друзья считают потрясающим, что Прохор так наблюдателен. Они думают, это хороший знак. Я не рассказываю им, что он утверждает, будто использует это только во зло.

Я не верю. Отказываюсь верить.

Иногда Прохор засыпает меня вопросами о городе, где я выросла, о людях, культуре. Я нахожу фотки своей маленькой школы, где училась. Он показывает снимки своей школы для мальчиков. Я дразню его, что он всегда на заднем плане групповых фото, без улыбки.

— О, я всегда сидел сзади — когда мог, — говорит он.

— Я всегда сидела спереди, — говорю я.

— Это идеально, — говорит он. — С заточенными карандашами.

— И конечно, вы сидели сзади, — говорю я.

— А где ещё? Передний ряд всегда казался таким далёким. Со временем, наверное, так и было. — Он звучит почти тоскливо.

— Вы бы хотели сидеть спереди? — спрашиваю я.

Он объявляет вопрос безответным и дразнит меня за то, что я всегда сидела спереди. С течением дней я замечаю, что показываю ему части себя, которые не ожидала раскрывать. Наши сессии становятся всё длиннее.

— Хватит вопросов, пора смотреть видео, — говорю я после долгого обмена мнениями о любимой музыке — оказывается, он фанат классического рока. Я больше люблю поп музыку. Наконец, и я говорю, что разговоры о музыке закончены.

— Пора приступать к программе.

— Не будет больше почтовых викторин? Мне нравятся эти викторины, — говорит он.

— Не могу поверить, что вы не предпочитаете фильм. Когда я училась в школе, все радовались, когда учитель включал фильм. Это значило, что не надо ничего делать.

— Люди радовались, — говорит он. — Но вы?

Я стараюсь не чувствовать себя польщённой, когда его наблюдательность обращается на меня. Правда в том, что я всегда тайно ненавидела фильмы вместо уроков или викторин. Не успеваю опомниться, как он выуживает из меня, какой я была школьной занудой. Я делала все домашки, помогала, когда могла. Была прилежной девочкой до старших классов. Всегда знаю, где мои ключи. Люблю бухгалтерские программы и ежедневники. Вдруг я достаю свой ежедневник из сумки, чтобы показать ему мою систему стикеров — звёзды, молнии, ёжики. Не знаю, что на меня нашло — это кажется интимным, будто показываю кусочек себя, секрет того, как я функционирую. И я хочу, чтобы он увидел.

— Надеюсь, вы не думаете, что это сокращает сессию, — говорю я, закрывая его и убирая обратно в сумку.

— Смысл болтовни с вами не в сессиях, — говорит он, и я чувствую правду в этом, и мой живот делает своё странное трепетное движение. Но, чёрт, болтать, как нормальные, приятные люди — это хорошо. Болтовня — ключ к развитию эмпатии, хотя, если я буду честна с собой, наша болтовня ощущается как свидание. Очень весёлое и многообещающее свидание.

— Пора. — Я нажимаю «плей».

В последующие дни мы входим в приятную рутину. Встречаемся в комнате «Голубое пламя», пируем и болтаем, но затем — видео. Нелегко ограничивать болтовню, но я стараюсь. И хотя он ворчит, он продолжает обращать внимание.

Ему, кажется, правда нравится Алексей, и он радуется, когда Алексей появляется на экране, рассказывая соседям, что получил небольшую роль в «Красавица и чудовище».

В другой день Прохор смеётся, когда Настя появляется в кадре в костюме кошки, который ей пришлось носить на доставке — это видео было снято пару лет назад, когда она только получила работу.

— Нужно много смелости, чтобы разгуливать по Москве в таком виде, — говорит он.

Ты не представляешь, как она это ненавидела, — хочу сказать я, но, конечно, не говорю. Мне очень хочется рассказать ему о её недавнем большом прорыве. И у меня есть смешная история о том, как она доставляла готовую еду своему бывшему в этом костюме. Я ненавижу этот обман — это не я.

Но он начинает видеть моих друзей и соседей как людей, и мне плевать, как безнадёжно он это расписывает, я считаю это отличным знаком.

Я ужинаю с нашей командой, то есть пью и смеюсь с ними, пока они едят. После я иду прогуляться по центральной улице города.

Тут приходит звонок.

Номер незнакомый, но иногда я отвечаю на такие звонки, потому что никогда не знаешь, может, это кто-то из здания.

— Это… Анна? — спрашивает женщина на другом конце.

Я замираю… это офис «МаксГрупп»? Я боялась звонка из офиса «МаксГрупп».

— Чем могу помочь? — спрашиваю я.

— Это Анна? — снова спрашивает она.

Я морщусь.

— Кто это? — спрашиваю я.

Долгая тишина на другом конце.

— Это Анна, — говорит она. — Настоящая Анна, — добавляет она.

— Ох. — Мой пульс колотится. — Эм… ох.

— Кто ты? — спрашивает она. — Что ты делаешь? Что происходит?

— Эм, ладно, это долгая история, — начинаю я. Неужели я это говорю?

— Думаю, я хочу её услышать.

— Я не хочу ничего плохого — клянусь. Помнишь в лифте в штаб-квартире АО «Агат»? Почтальона, с которым ты застряла?

— Погоди, что? Это…

— Лиза, — говорю я. — Пожалуйста, Анна, мне так жаль. Я не хотела, чтобы это так затянулось. Я не хочу тебе навредить — клянусь.

— Погоди, что? Ты та почтальонка, с которой я застряла? Ты заняла моё место? Боже, ты убедила меня уволиться, чтобы занять моё место?

— Нет, клянусь! Я хотела попасть к Прохору Агатову — пыталась его увидеть, и у меня в руке была твоя визитка, которую ты мне дала. Они подумали, что я — это ты.

— Почему позволила им так думать? Ты почтальон. Я даже не понимаю…

— Я почтальон, да… — Я рассказываю ей историю одним длинным потоком: как я была там, чтобы умолять его спасти дом на 2-й Строительной. Как у меня было видео, чтобы показать ему. Как я позволила им думать, что я — это она, и, как по волшебству, он решил, что должен смотреть видео.

К концу она смеётся.

— Погоди, дай разберусь. Ты заставляешь Прохора Агатова смотреть интервью с жильцами дома? И он думает, что это наставничество? Я потрясена, что он это терпит.

— Ну, я сказала, что, если он не будет смотреть, получит крестик за день.

— Нет.

— Да, — говорю я.

Она чуть не визжит от смеха.

— Боже, ты угрожаешь клиенту крестиком? Боже мой, ты просто оторва!

— Прости, — говорю я. — Клянусь, я не пытаюсь украсть твою личность или что-то в этом роде.

— Погоди, погоди, — говорит она. — Я позвонила, потому что мне только что зачислили новую зарплату на счёт. Думала, это ошибка, ведь я не появлялась на работе с того дня, как мы встретились — я улетела сюда и не оглядывалась. Удивлялась, почему они не позвонили, чтобы узнать, куда я делась. Я вошла в интранет и вижу, что ты обновляла чек-листы и всё такое? И этот номер телефона. У тебя целая операция.

— Мы пытаемся спасти наше здание. Знаю, всё звучит дико.

— Ты явно нашла пакет, — говорит она.

— Да, — смущённо говорю я. Неужели она меня сдаст?

— Знаешь, что ты получила отличный отзыв о своей работе от клиента?

— Что? Правда? — потрясённо спрашиваю я.

— Они думают, что мы не видим отзывы, но мы видим. Если знаешь, где искать, — говорит она. — Не могу поверить, что он дал тебе такой хороший отзыв за то, что заставляешь его смотреть эти видео.

— Поверь, он хочет избавиться от просмотра видео. — Я рассказываю, как он предлагал мне деньги. Она потрясена, что я не взяла. — Знаю, что поступаю неправильно, — говорю я. — Не хочу, чтобы у тебя были проблемы.

— Погоди, — говорит она. — Я ведь в Китае, да?

— Тебе нравится? — спрашиваю я. — Надеюсь, тебе нравится.

— Это лучшее решение в моей жизни, — говорит она. — Я была бы несчастна сейчас. И я всегда ненавидела путешествовать с клиентами. Боже. Я бы застряла в этом отеле.

— Не так уж ужасно.

— Это позолоченная клетка, — говорит она. — Для меня, во всяком случае. Но вот в чём дело. Хочешь продолжать работать за меня? Ты понимаешь, что я получаю твою зарплату, да?

— Мне плевать на зарплату. Я серьёзно — не ради этого я это делаю.

— Ладно… — говорит она. — То есть я получаю деньги за работу, которую делаешь ты. Хм, почему мне это не нравится?

Я останавливаюсь на углу.

— Ты не против?

— Чувак, ты работаешь за меня, а я получаю деньги. Я в порядке с этим. Только не дай им узнать, что я знаю. Может, я тут и не думаю о своей жизни в России. И если какие-то лишние деньги магически появляются на моём счету от того, что они платят мне за работу, которую ты странно делаешь… я ведь даже не смотрю на свой счёт, да? Я ничего не знаю и не в деле. Это моя позиция.

— Ох. Ладно, — говорю я. — Вау, спасибо.

— Просто напиши письмо об увольнении в конце. Отправь его в HR, скажи, что увольняешься с такого-то числа. Им никогда не придётся ничего знать.

— Вау, спасибо, — говорю я.

— Эй, это тебе спасибо, — говорит она. — Серьёзно.

— Ладно. Погоди — что с суточными?

— Компания «Агат» даёт пятнадцать тысяч в день на еду и мелочи. Можешь заказывать доставку из онлайн-магазинов и списывать на номер, если хочешь. Суточные — это деньги на всё, что нужно, чтобы поддерживать своё существование там.

— Мне никогда не понадобится столько.

— Ну, тебе стоит их тратить. Они для тебя. Почему не сойти с ума?

— Подумаю, — дипломатично говорю я. — Так ты правда не против, что я это делаю?

— Давай проясним: я не знаю, что ты это делаешь. Понятия не имею. У нас не было этого разговора. Я просто преподаю русский в Китае. Риск не мой.

— Ладно, — говорю я.

— То есть, откуда мне знать, что ты это делаешь? Кто вообще способен на такое безумие?

— Знаю, — говорю я. — Что за ненормальный?

Она фыркает.

— И одна мысль, — говорит она. — Может, где-то по ходу ты решишь писать пару строк о прогрессе клиента в пустом поле справа от графы участия. Видела? Поле для комментариев справа от кнопки выбора? Не каждый день, но обычно мы пишем что-то вроде: «проведён час навыков построения отношений», «разговор о точках зрения», «позитивное подкрепление». Я официально не говорю тебе, что делать, но это то, что я делаю. Поищи в интернете «мягкие навыки» и используй этот язык.

— Ох, вау. Ладно, — говорю я.

— Они не будут тебя трогать, пока ты не напортачишь. Вау, — говорит она. — Удачи со спасением здания. Серьёзно.

— Погоди — ещё вопрос. Что произойдёт, если я поставлю Прохору крестик?

— Поэтому так смешно, что ты угрожала ему крестиком — крестик означает умышленное несоблюдение. Ты реально не можешь поставить ему крестик.

— Но что бы произошло, если бы я это сделала? — спрашиваю я.

— Программа Прохора Агатова назначена судом, верно? Если ты поставишь ему хотя бы один крестик, это значит, что он отказывается выполнять судебное предписание. Юристы стороны, подавшей иск, увидят этот крестик и смогут, если захотят, затащить его обратно в суд, может, даже посадить в тюрьму. Как только ты нажимаешь «отправить», крестик уходит всем. Это ядерная бомба, подруга.

— Я понятия не имела, — говорю я.

— Знаю, и это уморительно. Ты знаешь, сколько раз я фантазировала, как ставлю жирный крестик в эту клетку? Иногда, когда клиенты были невыносимы, я доставала блокнот и писала что-то, будто даю плохой отчёт, но это максимум, что я делала. Я никогда не думала угрожать им крестиком. Агатов, должно быть, обделался. Серьёзно, «МаксГрупп» никогда не ставят крестики. Даже если была помеха или сбой в расписании, мы даём им наверстать на следующий день или удваиваем час, если нельзя продлить. Если бы наставники «МаксГрупп» бегали и ставили клиентам крестики, фирма бы никогда не получала заказы.

— А если случайно поставить?

— У тебя есть несколько минут, чтобы отредактировать оценку и комментарии после отправки. Но потом всё уходит. И этот разговор? Его не было.

— Поняла, — говорю я. Благодарю её и вешаю трубку.

Посадить Прохора в тюрьму? Вот чем я ему угрожала?

Это так не в моём стиле. Но Прохор думал, что именно это я и делаю. Я улыбаюсь, прислонившись к зданию, глядя на закат, с телефоном в руке, восхищаясь женщиной, которой, похоже, считает меня Прохор.