Глава 14

Прохор

День полон встреч, с утра до ночи.

Я взволнован.

Не припомню, когда в последний раз так радовался своему бизнесу. Или, может, это просто жизнь. Не знаю. Последний год или около того мне было скучно, а теперь нет.

Я заставляю Элизу ехать со мной в лимузине — это единственный способ уместить наши сессии. Двадцать минут здесь, десять там.

Она устраивается на заднем сиденье рядом со мной. В этом тесном пространстве с ней всё кажется интимнее, чем в отеле. Будто мы совершенно одни, отрезанные от мира, хотя мой водитель за перегородкой. Почему-то это делает всё ещё горячее.

За окном скользит город, но моё внимание приковано к веснушке у края её губ. Я вдыхаю её сладкий, яркий кокосово-ягодный аромат, позволяя ему наполнить меня. Кончики её ресниц, замечаю я, покрыты комковатой чёрной тушью, но вблизи видны их светлые корни, песочно-коричневые, как её волосы. Каждая деталь в ней вкуснее предыдущей.

На ней один из её брючных костюмов и очередной галстук-бабочка, а ещё что-то новое: плащ с узором из пересекающихся линий, но, если присмотреться, линии состоят из крошечных ёжиков. Плащ выглядит поношенным, но любимым.

Эта женщина точно нечасто ходит по магазинам, но не потому, что не любит красивые вещи — я вижу это на наших сессиях, когда привозят тележку с угощениями. И я видел, как она впитывала великолепие вестибюля отеля в первый день, заворожённая роскошью. Иногда я до сих пор слышу, как она взахлёб рассказывает, какой удобный матрас в её номере. Почти две недели мы здесь, а она всё ещё в восторге.

И всё же она не взяла деньги.

Почему не взяла деньги? В ней столько всего не сходится. Это странно волнует.

— Вы в хорошем настроении, — говорит она.

— У меня сегодня куча встреч, — говорю я. — И одни переговоры. И я жду, что всё пройдёт отлично.

Ещё я, извращённо, жду нашей сессии с Элизой.

— Что вам так нравится в встречах и переговорах?

— Взаимодействие. Вызов, наверное, — говорю я. — Элемент неизвестности. Я люблю предсказывать, что сделают люди, но иногда они меня удивляют.

— Вам нравится, когда люди вас удивляют?

— Вы используете мою технику против меня? — спрашиваю я.

— Да, — улыбается она.

— Мне нравится узнавать о людях. Большинство, наверное, входят в переговоры, видя вокруг потенциальных врагов и препятствия, а я вижу путешествие полное открытий. Как бы они ни раздражали, люди иногда действительно интересны.

— Возможно ли, что вы человеколюбив, просто не знаете об этом? — спрашивает она.

— Нет, — говорю я.

Она фыркает.

— Возможно ли, что вы просто полон чуши? — мило спрашивает она.

Я ухмыляюсь.

— Нет, — повторяю я, потому что «нет» — это тот ответ, который Элиза возненавидит. Элиза — кошка, которая не любит закрытые двери.

Как и ожидалось, она закатывает глаза, раздражённая.

— Это называется деловой навык, — добавляю я.

— Вы себе так говорите. Просто деловой навык, — говорит она, вечно полная надежд. Эта женщина, всегда смотрящая на меня, будто я могу быть хорошим человеком.

— Это требование для наставников — быть извращённо оптимистичными насчёт людей без всяких доказательств? — спрашиваю я.

— Вы потрясающе разбираетесь в людях, — говорит она.

— В переговорах. Я потрясающе разбираюсь в людях в переговорах. Это стратегия. Не реальность, — говорю я.

— Может, это и есть реальность, — говорит она. — Может, настоящий вы проявляется в переговорной комнате.

— Это что, вроде того, что сон, который вам снился ночью, — это реальная жизнь? А вся эта бодрствующая жизнь — сон? — говорю я. — Раскрою вам информацию: нет.

Она пожимает плечами.

— Или, может, Иван Грозный, который был добр к своему соколу, — настоящий Иван Грозный? А в остальное время он не был настоящим Иваном Грозным и проводил репрессии?

— Что? — Она поворачивается ко мне, лицо вспыхивает от шока. — Вы не можете сравнивать себя с Иваном Грозным. Вы не такой. Просто… не надо. — Она качает головой, будто хочет вытряхнуть эту мысль. — Вы не можете так о себе говорить. Боже!

Её страстный протест заставляет мой пульс биться быстрее. Я не знаю, что думать о женщине, которая так за меня заступается. Будто думает, что мне нужен защитник или что-то в этом роде. Кто так делает?

— Это была аналогия, не сравнение, — легко говорю я.

— Боже мой! — говорит она, всё ещё глядя в окно.

Я хочу, чтобы она вернулась. Чтобы снова смотрела на меня.

— Первая встреча займёт час или около того, — говорю я.

— Час? — Она поворачивается ко мне. — Не понимаю. Что мне делать, пока вы на этих встречах?

— Развлекайтесь, — говорю я. — Попросите водителя отвезти вас в ближайшую пекарню или гастроном. За мой счёт. Прогуляйтесь в парке. Можете напиться и вообще забить на урок. У вас есть моё разрешение.

Она фыркает на последний вариант, и я вдруг задумываюсь, как бы это выглядело — если бы она бросила свои обязанности ради удовольствия. Что бы она делала, оставшись наедине с собой?

— Или, может, используйте время, чтобы придумать ещё почтовых викторин. Вы знаете, как мне они нравятся. Или, может, поблизости есть бутик с ёжиками.

На долю секунды она выглядит удивлённой. Затем качает головой.

— Нам надо начинать, — решительно заявляет она.

Я беру газировку и одну для неё, ставлю в её подстаканник, потому что, видит бог, она бы сама не взяла.

Элиза опускает подушку между нами и устанавливает свой маленький планшет на выдвижной столик перед нами. Она потягивает воду, пока жильцы дома 2-й Строительной бесконечно болтают — я никогда не видел группу, так сосредоточенную на мельчайших деталях дома и жизни друг друга.

Иногда ей кажется, что я не обращаю внимания, и она выглядит потрясённой и удивлённой.

— Прохор Алексеевич! — говорит она и строго кивает на экран.

Нет ничего лучше звука моего имени на её губах. Когда она сопротивляется моему напору, она преображается, и это бесконечно горячо. Или, может, это её настоящая натура проявляется. Она прячет свою смелость, как белка орех, зарывая её глубоко. Иногда мне кажется, она прячет свою смелость даже от себя.

На экране тянется самая невыносимая вечеринка по покраске стен в истории.

— Мы будем смотреть, как краска сохнет? — спрашиваю я. — Это то, чего мне стоит ждать?

Она смотрит на меня прищуренными глазами.

— Мне остановить видео?

— Я просто говорю, пара часов с высыхающей краской идеально вписалась бы в стиль этого документального фильма… или как вы там это называете.

— Ш-ш, — говорит она.

Я подавляю ухмылку.

Она указывает на экран. Там исторические кадры 1990-х. Затем женщина, которая иногда носит кошачий костюм для доставки, долго жалуется на пиццу с луком. В доме точно много женщин лет двадцати-тридцати, и лицо Элизы смягчается, когда они болтают о чём угодно. Она привязывается к этим женщинам, которые появляются на экране? Это она развивает эмпатию? Не её ли собственным оружием?

Я искал в интернете её адрес в Москве, когда изучал её биографию, и её социальные сети тоже. Никогда не бывает слишком много информации о человеке. Элиза живёт в маленькой, унылой квартире на окраине Москвы. Не могу представить, что ей там нравится. С шестью миллионами она могла бы переехать в место получше. Почему не взять деньги?

Чего эта женщина хочет от жизни?

Я вспоминаю, что она говорила о переезде в более населённый район, о желании быть среди женщин своего возраста, где что-то происходит. Предполагаю, она нашла это в своём районе в Москве — может, поэтому терпит эту паршивую квартиру. Дом в её видео-программе, похоже, как раз в её вкусе. Жаль, что я снесу его через пару месяцев.

— Вы вообще смотрите? — спрашивает она.

— Они такие дружелюбные друг с другом. Похоже на ваш район?

Она напрягается.

— Что вы имеете в виду?

— Это была часть вашего вдохновения для переезда — найти больше женщин вашего возраста. Весёлые дела. Это как женское братство в доме на 2-й Строительной.

— Эти женщины, кажется, правда любят там жить, — говорит она. — Похоже на замечательное место. Правда хорошее место…

— Давайте, закончите фразу, — говорю я. — Хорошее место, которое большой злой волк снесёт.

В этот момент водитель сигналит.

— А, придержите эту мысль, — говорю я. — Мы приехали.

Она хмурится.

— Погодите, что? Вы уже уходите?

Я смотрю на телефон.

— Семнадцать минут засчитано. — Я выхожу. — Ожидаю, что эта встреча займёт не больше пятидесяти минут. Я напишу вам и водителю, когда закончу.

Она выглядит оскорблённой, когда я закрываю дверь. Честно говоря, я рад прерыванию. Что-то в её близости сбивает меня с толку. Её аромат. Звук её вздохов. Её ловкие движения.

Я вхожу в прохладный вестибюль, где ждёт моя команда бухгалтеров и юристов. Они обсуждают стратегию, но я думаю об Элизе.

Чего она может хотеть помимо шести миллионов рублей? Предположительно, Демьянов заплатил ей что-то за то, чтобы она мучила меня этим видео. Она взяла его деньги, почему не мои? Возможно ли, что она держится за большее? Не похоже на неё, но если не деньги, то что? Любовь? Возможно ли, что она связана с Демьяновым? Нет, исключено. Она была бы преданна, но она совсем не в типе Демьянова. Возможно ли, что она связана с одним из юристов Демьянова?

Эта мысль сильно меня раздражает. Я говорю себе, что это не может быть правдой, но в ней правда что-то не сходится.

Я ненавижу мысль, что она может быть с кем-то, но не могу выкинуть это из головы.

Мои мысли возвращаются к её социальным сетям. Я бы заметил, если бы там были признаки отношений. И ещё наша странная химия — такая сильная химия для кого-то вроде Элизы ощущалась бы как измена, она бы просто не позволила этому случиться. Я мало знаю об Элизе в плане её жизни, но я узнаю преданного человека, когда встречаю.

Мы смотрим ещё двадцать минут видео между следующими двумя встречами. Она недовольна перерывами. Мне нравится знать, что, пока я на встречах, она ждёт меня в лимузине. Я ловлю себя на том, что жду возвращения к ней, возобновления нашей странной игры. Мне нравится, когда она заряжена, будто что-то сущностное в ней проявляется, будто она сбрасывает защиту.

Мы наконец едем домой.

— Осталось двенадцать минут, — объявляю я.

Она хмурится — точнее, кипит, и это будоражит меня. Честно, я не могу насытиться этой женщиной.

— Готовы? — спрашиваю я.

Она скрещивает руки, фыркая.

— Что такое?

— С этого момента у нас будут полноценные сессии. Вы не будете гнуть меня под своё расписание. Вы будете гнуть своё расписание под меня.

Я почти не слышу её слов и не вникаю в них, потому что она делает свою штуку с поднятым подбородком, и это меня убивает. Я хочу её так сильно, что не могу думать. Может, это была плохая идея взять её в лимузин.

— Вы вообще слушаете? — говорит она. — Больше никаких разорванных уроков.

— Не припомню, чтобы в условиях было сказано, что уроки должны быть одним непрерывным часом, — говорю я.

— Ну, они должны быть, — говорит она. — Перерывы разрушают весь ритм.

— Не могу этого сделать, — говорю я самым окончательным, ничего-не-поделаешь тоном. — Иногда уроки будут такими.

— Конечно, вы можете найти один непрерывный час, — говорит она.

— Не в такие дни, как сегодня, — говорю я. — И таких будет больше. — И ещё, это просто слишком приятно её раздражать.

— Нам нужен непрерывный час. — Её лицо пылает эмоциями, чуть розовое. Я представляю, как касаюсь её щеки пальцами, будет ли её кожа тёплой на ощупь?

Она хмурится, и видения, как я целую этот хмурый лоб, заполняют мой разум.

— Вы должны найти непрерывный час. Должны.

— Или что? — спрашиваю я, пульс учащается.

Она выпрямляется, брови нахмурены.

— Ладно, тогда, — говорит она, доставая второй планшет из сумки. Открывает чехол с ёжиками и включает его. Ловко вводит код и переходит на несколько экранов к какой-то сетке, размещённой на сайте «МаксГрупп».

— Видите этот пустой квадрат? — спрашивает она.

Я едва слушаю.

Она поворачивается ко мне, подбородок вверх, так решительно настроена стоять на своём. Я дико представляю, как беру этот подбородок между большим и указательным пальцами. Наклоняю её лицо к себе. Эта мысль заставляет кровь бурлить.

— Видите? — требует она.

— Конечно, вижу.

— Здесь я ставлю ваши галочки… когда вы их заслуживаете.

— Ага. — Она снова это делает? Наверное, я должен быть раздражён.

Она выпрямляется, стараясь занять всю свою высоту.

— Если вы не согласитесь на непрерывные сессии, я буду вынуждена поставить вам крестик вместо галочки.

Я подавляю улыбку. Она, конечно, блефует — ни за что не выполнит угрозу, но это горячо, что она пытается.

— Вы бы этого не сделали, — уверенно говорю я.

— Неужели? — дразнит она.

На этот раз я готов к её угрозе. Я говорил с юристами об этом. Я сообщаю ей, что они сказали.

— Такие компании, как моя, не согласились бы работать с вашей, если бы у вас была история провалов клиентов. Мои юристы настояли бы на другой фирме.

— Может, раньше так и было, — говорит она, — но теперь новый день. И если вы не будете проходить уроки должным образом, включая отсутствие разорванных сессий, я поставлю крестик здесь. И да, я нажму отправить.

— И тогда ваш работодатель вас уволит, — говорю я.

— Может, мне плевать на это, — говорит она. — Может, эта программа для меня так важна.

Я улыбаюсь. Так неожиданно.

— Хорошая девушка вроде вас? Не заботится, уволят её или нет?

— Именно, — говорит она. — Если вы не согласитесь на непрерывные сессии, вы получите крестик в этой клетке. Как только я нажму отправить, крестик уйдёт нескольким сторонам. Знаете, кто эти стороны?

Она захватывает дух — правда, Давид против моего Голиафа — если бы Давид был тихо сексуальным, а Голиаф, признаем, чуть более компетентным. Она противостоит мне изо всех сил, великолепная и уязвимая одновременно, и это заставляет меня хотеть поглотить её — её губы, кожу, шею. Я вампир, жаждущий её добродетели.

— Нет? — спрашивает она. — Это вы не соглашаетесь, что ли?

Я дарю ей самодовольную улыбку, которая, кажется, её бесит.

Воздух между нами искрит энергией.

Она протягивает указательный палец, тот ловкий пальчик, которым она нажимает «плей», но теперь она парит над чем-то на экране. Она касается экрана, и в клетке появляется большой крестик. Я ухмыляюсь. Она доводит это до края. Но она не нажмёт отправить.

Она бы не стала.

Она держит палец над синей кнопкой ОТПРАВИТЬ, дразня меня.

— Не сделаете, — говорю я.

— Сделаю. — Её глаза вспыхивают. — Если вы не согласитесь на непрерывные сессии.

— Мой день слишком насыщен, чтобы выкроить час, я вам сказал.

Она нажимает отправить.

Я ахаю.

— Что вы сделали?

Она снова нажимает, и крестик исчезает.

— А-а-а. Отозвано вовремя.

— Что вы делаете? — спрашиваю я.

— Нажимаю отправить на крестик, который вы так щедро заслужили, — говорит она. — Итак, это согласие на непрерывные сессии? Или… — Она опускает палец, опасно приближаясь к кнопке отправить.

Я молниеносно выхватываю планшет из её рук и кладу его по другую сторону от себя, вне её досягаемости.

— Отдайте, — говорит она.

— Нет, — говорю я.

Она смеётся.

— Теперь вы точно получите крестик! — Она лезет на меня, пытаясь схватить устройство. — Я поставлю вам крестик!

— Не в этой жизни, — рычу я.

Она смеётся, тянется за ним. Дикий прилив удовольствия наполняет меня.

Я поднимаю планшет над головой, и она смеётся, удваивая усилия. Она практически на мне, пытается дотянуться, её грудь прижимается к моей.

Она идеально сидит на моих коленях, и я вдыхаю её сладкий аромат, впитывая её мягкие изгибы резкими линиями своего тела. Вдруг она замирает, щёки пылают, дыхание быстрое.

Я откладываю планшет и обхватываю её талию руками.

Я жду, что она, может, рассмеётся и отстранится с каким-нибудь колким комментарием о ещё одном крестике, но она остаётся. Её глаза блестят. Медленно её взгляд опускается к моим губам. Жар нарастает между нами.

— Крестик, — шепчет она. — Если ты не убедишь меня в обратном.

Я моргаю. Она перешла на ты. Она правда только что это сказала?

Она улыбается своей игриво-ведьмовской улыбкой, и больше нет сомнений, нет колебаний. Я притягиваю её к себе, захватывая её губы своими с голодом, который меня самого удивляет.

Ловкие пальцы зарываются в мои волосы. Она тёплая и сладкая, выгибается ко мне, а я поглощаю её, заставляя её губы раскрыться.

Мой язык вторгается в её рот.

— Мм, — стонет она. — Мм.

Я упиваюсь её мягкими мм, отчаянным способом, которым она сжимает мой воротник в кулаки, то стискивая, то отпуская, будто её кулаки пульсируют под моим порочным поцелуем.

Я скольжу рукой по её руке и беру её подбородок, наклоняя её лицо для нежного поцелуя — простое касание губами центра её губ, а затем быстрый поцелуй для моей любимой веснушки.

Она отстраняется, кажется, приходя в себя.

Я ослабляю хватку, наблюдая, что она сделает.

Её взгляд падает на мои губы.

Она втягивает воздух, когда я наклоняюсь для ещё одного поцелуя — её губы, нос, лоб. Плохо накрашенные ресницы трепещут у моей жадной нижней губы. Я целую её другой лоб.

И тут голос водителя звучит через панель сообщая, что мы приехали к следующей встрече.

С этим магия рушится.

— Я найду непрерывный час, — говорю я.

Она смотрит на меня настороженно.

— Правда?

— Да.

— Тогда я подумаю о галочке для тебя. Сегодня.

Я ухмыляюсь.

Она наклоняется, хватает свой планшет и садится на своё место, как раз, когда водитель открывает мою дверь.

***

Той ночью я заказываю сервис в свой номер, но моё внимание всё ещё в том лимузине, весь мой разум и душа всё ещё в том лимузине. Я должен готовиться к завтрашней встрече, но не могу перестать думать о том, как она ощущалась, глаза темные от желания, пульс бьётся в её гладкой шее.

Если ты не убедишь меня в обратном.

Я прокручиваю этот момент снова и снова. Что-то в ней тогда переменилось. Вспыхнуло, как-то так. Она и раньше была горячей, но застенчивая Элиза, дерзкая и требовательная, — это умопомрачительно сексуально.

Я беру телефон, уверяя себя, что просмотрю новую информацию о юридической команде «Т-Групп», но вместо этого снова изучаю её социальные сети. На этот раз внимательнее, убеждая себя, что в её жизни нет других парней. Я официально сошёл с ума.

Много снимков города — Москвы. В её фото почти нет людей, она, кажется, любит яркие вывески, мелочи в укромных уголках и случайные изображения ёжиков, которые замечает на уличных столбах и прочем. Что случилось с девичьей компанией, о которой она мечтала? Не нашла её?

Мне было бы невероятно грустно от этого.

Я использую интернет карты, чтобы понять, что многие из ранних снимков, похоже, сделаны в Химках — она там бывала? Были ли у неё там друзья?

Если вернуться ещё раньше, попадаешь к её корням в Подольске.

И, конечно, больше снимков на почтовую тему. Если её новые фото — это вещи, то старые — больше о людях, включая несколько снимков женщины лет шестидесяти с крашеными бело-русыми волосами, которая легко могла бы быть родственницей. Это мать Элизы? На поздних она выглядит хрупкой — не совсем здоровой, но с тем же дерзким зелёным взглядом, что у Элизы.

И тут я просыпаюсь. Этот вечер был специально выделен для подготовки к переговорам, для анализа команды Григория. Что я делаю?