ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В тот же вечер в дом родителей Амины нагрянула родня. Тетки, двоюродные и троюродные сестры матери, а еще со стороны отца. Зал трещал от обилия нежданных гостей, а воздух стал таким душным, что кружилась голова. Дети, прячась от пытливых взглядов родственников, разбежались по комнатам. К лучшему, иначе бы Амине было труднее сохранять спокойствие. Впрочем, чувства которые она сейчас испытывала, сидя под дулом десятка пар глаз, вряд ли можно было назвать спокойствием. Внутри все сжалось в нервный комок, но пока он не шевелился, было не так противно. Главное было сейчас – не показывать, сколько сил отнимало сейчас присутствие чужих людей. Мать Амины, суетясь, расставила на столе чашки с чаем. Одна чашка треснула – то ли от старости, то ли еще по какой-то причине, и по белой скатерти начало медленно расползаться пятно. «Так и моя репутация в глазах родственниц стала с пятном», – внутренне ощущая осуждение, скрытое за милыми улыбочками, размышляла Амина. Мать скрылась на кухне, чтобы принести новую чашку. Взоры всех моментально примагнитились к Амине. Сердце её сжалось в глухой тревоге. Одна из теток, самая крупная, пытливо глянула на неё. Сжала пухлые пальцы в кулаки и властно бросила: – Мы приехали, чтобы помочь тебе, Амина. Надежда прозрачным крылом коснулась души молодой женщины. Неужели, правда, помочь? – Помочь? – переспросила она. – Да, – кивок, напомнивший Амине почему-то кивок бабки из мультика о Золотой рыбке. – Вразумить тебя. Амина почувствовала себя так, словно кто-то невидимый схватил её за горло. Дышать стало трудно. Она сглотнула, еще и еще, но неприятное ощущение так и осталось с ней. – Вразумить? – Амина вновь сглотнула. – Разве я похожа на неразумную? – А на кого же еще? – одутловатое лицо тетки переменилось и превратилось в издевательскую гримасу. – Ты что творишь? О тебе все село говорит! Это надо же было так сделать! Ты зачем разводиться собралась? У вас с Алимом пятеро детей! Как же дети без отца? Ответ, что они и так практически были без него, повис на кончике языка. За все десять лет замужества Амина привыкла сама справляться и заниматься своими детьми. Алим почти все время был занят, даже несмотря на то, что у него не было официальной работы. Обычно он спал до десяти утра, уходил в мечеть, затем – если имелась такая возможность, подрабатывал (таксистом, курьером или другой мелкой работой, не требовавшей особой физической силы), но чаще всего встречался со своими братьями, и вместе они шли на футбол или волейбол, затем – Алим приходил домой (и этой было около шести вечера), вкусно и плотно ел, а там – уроки в мечети, снова встреча с братьями. Домой Алим возвращался обычно около полуночи. В редкие дни он проводил время с детьми, но когда это случалось, Амина замечала, что муж часто раздражался на детей и делал им замечания. Были и минуты теплоты, но длились они так ничтожно мало, что их можно было пересчитать на пальцах рук. – Амина, ты знаешь, – начала другая тетка, выглядевшая такой худой, что на неё было больно смотреть, – что семья – это важно? Сколько ей лет? Мама говорила, что зимой исполнилось 50. Но тетка выглядела на все 70. – Самое важное, – продолжала она назидательным тоном, – и нужно терпеть. Ради семьи. Уж мой-то чего только не устраивал! И бил, и дома не ночевал, только к пятидесяти годам успокоился. Сколько я плакала, сколько болела! Но семью сохранила! И это самое главное! А уж ты-то… Ну взял твой Алим вторую жену. Подумаешь! У тебя зато будет больше времени на саму себя! Отдыхать будешь, пока он с ней. Делов-то. – Где это видано, – ввязалась в разговор третья тетка, насколько помнила Амина, это была единственная тетка, которая была трижды замужем. Она переживала всех мужей. – Чтобы женщина подавала на развод? Не гневи Аллаха! Если тебе себя не жалко, пожалей родителей и детей! – Нынешняя молодежь зажралась! – подала голос та самая тетка, которая первая затеяла этот разговор. – Всё у них есть! Стиральная машинка, вода дома, машина! Мы в поле рожали, за коровами успевали смотреть и детьми! И не жаловались! А тут, такая глупость, и – развод. Уж от тебя такого, Амина, я не ожидала! Амина молчала. Только руки её – почти безжизненных два крыла – с трудом взметнулись вверх и обняли себя за плечи. – Я тебя считала умной, с хорошим нравом, – продолжала упрекать тетка. – А ты… Если с мужем не помиришься, считай, что опозорила свою семью, свой род! Я с тобой после этого здороваться перестану! Раздался звук бьющейся посуды. Все резко повернулись к дверям – там, прислонившись к дверному косяку, едва держась на ногах, стояла мать Амины. В ногах валялась разбитая посуда. – Мама! – Амина рванула к матери, и вовремя, потому что та начала медленно сползать вниз. С трудом, превозмогая боль в животе, Амина довела мать до дивана и усадила её. Сбегала на кухню и принесла той холодной воды. Лицо у матери было измученным. Синие тени пролегли под глазами, на лбу проступил пот. Наверное, впервые за это время, мама Амины оказалась в таком состоянии. Это не на шутку напугало её дочь. Судорожно хватая мать за прохладную ладонь, Амина снова и снова повторяла, нужно ли вызвать скорую. – Вот, довела мать, – послышался голос одной из теток. Амина не знала, кто именно это сказал. Казалось, этот голос соединил в себе все голоса собравшихся тут. Сердце обожгло ядовитое чувство вины. Оно возросло во стократ, когда мать едва слышно прошептала: – Доченька, может, твои тетки правы? Острая боль, пронзившая сердце Амины, на миг заставила её позабыть обо всем. Кое-как справившись, женщина вяло улыбнулась матери. Ничего не сказала ей. Напоила её, сбегала на кухню за успокаивающими каплями. Душный воздух стал резким от аромата валерианы. Тетки, кудахтая и бросая жалобные взгляды на мать Амины, а на на саму «виновницу» осуждающие, начали собираться. Они что-то там еще говорили ей, все пытались наставить на правильный путь. Им Амина тоже ничего не отвечала. Смотрела будто сквозь них. Не было ни желания, ни сил, говорить в ответ. Хотелось одного – чтобы те скорее ушли. Когда это, наконец, случилось, молодая женщина рванула в спальню. Рухнула на кровать и залилась горькими слезами. Она плакала так сильно, что грудь начала болеть, а глаза гореть. Когда все слезы вылились наружу, Амина почувствовала себя немного лучше. Умылась, переоделась. Проведала мать. Та к этому времени уже выглядела куда лучше. На щеках проступил здоровый румянец, и ничего, разве кроме оставшегося чувства вины у Амины, не напоминало о случившемся. Сидя возле окна, мать перебирала четки. Словно белые жемчужины, они скользили в её пальцах. – Мама, – Амина нерешительно застыла в двух шагах от матери. Та медленно повернула голову в её сторону. Взгляд пожилой женщины лучился теплом. – Мама, – Амина неуверенно, словно была маленькой девочкой, переминалась с ноги на ногу, – прости, что так получилось. Я подумала. Мы уедем. Я и дети. – Как же так? Уедете, куда? – четки выскользнули из пальцев матери, с грохотом упали на недавно выкрашенный, блестящий пол. Амина присела, чтобы поднять их. И чтобы собраться с духом. Обхватила материнские четки и протянула их маме. – Я пока точно не знаю, куда именно, – как есть, сказала Амина, – но я точно знаю одно – это нужно сделать.