ГЛАВА 13

Злата

Иногда бывает, что вы еще не знаете о произошедшем, но уже на каком-то интуитивном уровне чувствуете неладное. Всю дорогу домой меня не покидали тревога и волнение. Такого не было, чтобы Яр не приехал за мной. Он всегда говорил, что мне опасно ездить одной и что я всегда должна быть рядом с ним. А если он не приехал, то значит, что-то случилось. Всю дорогу домой я гнала от себя вереницу дурных мыслей, повторяя, что мысль материальна, и я должна думать только о хорошем.

Доезжаю до дома, быстро рассчитываюсь с таксистом, буквально выбегаю из машины и мчусь к подъезду. Ни о чем не думаю, стараясь блокировать мысли о плохом. Забегаю на первый этаж, а дальше останавливаюсь и с каждой ступенькой замедляюсь. Каждый шаг дается с трудом, как будто это не ступеньки, а огромное, непреодолимое препятствие. Ругаю себя за волнение, но ничего не могу с собой поделать.

Хватаюсь за ручку двери и удивляюсь, что она открывается. Ярослав всегда запирает двери на все замки. Прохожу в прихожую, закрываю за собой дверь, снимаю обувь. Глубоко вдыхаю и иду в гостиную, поражаясь звенящей тишине.

Первое, что бросается в глаза — это беспорядок. Полный разгром. Все перевернуто и разбито. Осколки вазы, чашек, из которых мы пили чай. Выбитые стекла в шкафу, сломанный в щепки стул и кровавые пятна на стенах. И в середине полного хаоса на полу сидит Ярослав. Он смотрит в одну точку где-то в стене и пьет водку, глотая ее из бутылки. Костяшки его пальцев разбиты в кровь, что объясняет кровавые отметины на стенах. Он не видит и не слышит меня. Полный разгром квартиры перестает ужасать, меня пугает его состояние. И я вновь убеждаюсь, что мое предчувствие меня не обмануло.

Несколько минут нахожусь в ступоре и полной прострации, не в силах сдвинуться с места. Шумно вдыхаю, пытаюсь выровнять дыхание. Ярослав вздрагивает и обращает безжизненный взгляд на меня. Долго смотрит мне в глаза, как будто ищет в них спасения. Я делаю несколько шагов к нему, но он отворачивается от меня, подносит к губам бутылку, и начинает жадно глотать водку, словно воду. Кидаюсь к нему, спотыкаясь об разбросанные вещи.

Опускаюсь перед ним на колени, и вырываю почти допитую бутылку, отшвыривая ее на пол.

— Злата — выдыхает мое имя, зарывается в мои волосы и резко притягивает к себе. Сильно сдавливает в своих объятиях, лишая меня дыхания. Его сердце бьется настолько сильно, что, кажется, этот стук разносится по всей комнате. Я хочу спросить, что произошло. Но боюсь услышать ответ, потому что уже все понимаю. Но не смею произнести это вслух. Обвиваю его руками, сжимаю, хаотично глажу по спине, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

— Она ушла от меня. Ушла. Я не успел… — хрипло проговаривает он, начинает раскачивать меня как маленькую девочку.

— Яр. Она… — высвобождаюсь из его крепких объятий. Обхватываю его бледное лицо, замечая, что его взгляд ожил, но лучше бы в нем оставалась безжизненность. В его глазах плещется боль, очень много невыносимой боли, от которой я задыхаюсь.

— Моей матери больше нет, она покинула меня так и не вспомнив, — он усмехается. Но его горькая улыбка больше похожая на оскал. Оскал загнанного зверя, в глазах которого на мгновение мелькает огонь ярости и тут же растворяется в тоске по матери, которой больше нет. Его глаза наполняются скупыми мужскими слезами, но Яр прячет их, сильно зажмуривая веки. А у меня от боли любимого человека сердце разрывается на куски. Хочется что-то сказать, как-то утешить его, но я понимаю, что не найду таких слов. Поэтому я просто крепко его обнимаю, продолжая поглаживать сильную напряженную спину.

Не знаю, сколько мы так просидели в полной тишине, не сказав друг другу больше ни слова. Время не имело значения. Оно растворилось, исчезло или замерло. Через какое-то время Яр молча поднялся и ушел на кухню. А я растерянно осмотрела комнату, встала с пола и принялась убираться. Расставляла уцелевшие вещи по местам, стараясь не наступить на острые осколки. Через минут двадцать в комнату зашел Ярослав так же растерянно осмотрел беспорядок, словно впервые видит этот разгром, и молча начал помогать с уборкой. Поле того как мы привели комнату в порядок и выбросили обломки и осколки, Яр вновь ушел на кухню, а я только сейчас поняла, что за окном вечер и мы совершенно ничего не ели весь день.

Осторожно прошла на кухню, боясь нарушить его уединение, и застала Ярослава, стоящего возле распахнутого окна. Он просто смотрел на двор, застыв в одной позе. Я набрала в легкие побольше воздуха и решительно прошла на кухню, принимаясь за готовку. Ярослав устало сел за стол и просто очень внимательно за мной наблюдал ничего не выражающим взглядом.

— Яр, тебе нужно поесть. И выпить сладкого чаю — говорю после того, как он уже минут пятнадцать не замечает перед собой тарелку с едой.

— Ты ешь сама. И пошли вместе в душ. Я просто хочу чувствовать тебя. Завтра тяжелый день.

— Хорошо. Я пойду с тобой в душ, но после того, как ты поешь и выпьешь чаю, — настойчиво заявляю я. — Тебе нужны силы. Ты очень бледный, — Яр вновь горько усмехается, но все же берет вилку и нехотя ковыряет ей в тарелке. Он съедает пару кусочков, выпивает весь чай и встает из-за стола.

— Пошли, Златовласка. Силы у меня найдутся. Всегда находил и завтра найду, — он не ждет моего ответа, хватает за руку и ведет за собой в душ. И я дам ему все, что он хочет. Он сейчас очень во мне нуждается, и это понимание греет плачущую за него душу.

Последующие пару дней мы почти не виделись. Яр отвозил меня университет, настаивая на моей учебе, а после отвозил к Кате и наказывал сидеть с ней в квартире и никуда не выходить, а сам занимался подготовкой к похоронам.

И вот этот день настал. И как насмешка судьбы, погода в день похорон была замечательная, солнечная и теплая. Весна отступала, впуская в удушливый пыльный город теплое пестрящее лето. Мы ехали за катафалком на новое кладбище, а мне хотелось кричать в открытое окно от того, как это все несправедливо. Погода должна плакать и отражать состояние моей души и боль Ярослава.

Я так остро чувствовала его боль. Я ее ощущала всем телом. А мне хотелось забрать ее себе. Невыносимо смотреть на любимого человека, когда ему очень плохо. Уж лучше б он выражал свои эмоции. Кричал, пил, разгромил еще раз квартиру, чем был совершенно безжизненным. Мы словно онемели за эти дни, практически не разговаривая. Мы просто очень долго ехали за катафалком и смотрели в черную машину, которая везет его мать в последний путь.

В какой-то момент я не выдержала. Представила, что это все могло произойти с моей мамой, и разрыдалась — громко, навзрыд, зажимая рот рукой, проклиная себя за слезы. Яр резко затормозил, свернув на обочину, а черный катафалк, не прекращая движения, начал удаляться от нас. И тут я больно закусила губы и прокляла себя за этот срыв. Я должна была держаться и поддерживать его, а не вызывать к себе жалость. Яр просто сильно прижал меня к себе, целовал мои волосы.

— Тихо, моя маленькая. Тихо, — повторял он мне. — Не выходи из машины на кладбище….

— Нет. Нет! Со мной все в порядке. Правда, — отстраняюсь от Ярослава, утираю слезы. — Поехали. Пожалуйста. Я с тобой. Всегда и до конца, — он ничего не ответил, минуту смотрел мне в глаза затуманенными, уставшими зелеными глазами, а потом завел двигатель и резко рванул с места, с легкостью догоняя катафалк.

На кладбище мы были одни. Что меня очень удивило. Ни родственников, ни друзей, ни знакомых. Только я, он и пара мужчин-могильщиков поодаль. Яр открыл багажник своей машины и начал вытаскивать оттуда корзины с розовыми тюльпанами. Теперь эти цветы всегда будут вызывать во мне боль.

Солнце пекло, птицы пели, а ласковый ветерок нежно нас обдувал. И все это великолепие погоды контрастировало с мрачной аурой вокруг нас.

Мы просто стояли перед гробом и смотрели на его мать. Мне не верилось, что она мертва. Она просто была очень бледной. Казалось, она заболела и просто спит, мне даже казалось, что ее грудь вздымается и опускается в такт размеренного дыхания. С каждой минутой Яр все сильнее и сильнее стискивал мою руку, причиняя легкую боль. Но я терпела ее. Она подсказывала мне, что ему больнее в тысячу раз, и я не имею права вновь расплакаться.

Через какое-то время Яр опустил мою руку. Вытащил из корзины пару тюльпанов, подошел к матери и вложил ей их в руки на груди. А потом опустился перед ней на колени. Я глотала беззвучные слезы, не прекращая смотреть на Ярослава, а они, проклятые, никак не хотели заканчиваться. Почему жизнь так несправедлива? Судя по тому, что мы на кладбище одни, у Ярослава никого не было кроме матери. А судьба забрала у него и ее. Он что-то тихо говорил. Настолько тихо, что я улавливала лишь отдельные слова, которые никак не могла связать. Я четко запомнила имя Артем, он несколько раз его повторял с каким-то надрывом. Потом замер, погладил мать по руке, поцеловал в лоб, поднялся с колен, подошел ко мне и кивнул могильщикам. Яр обхватил меня за талию и развернулся вместе со мной, не желая смотреть, как закрывают крышку гроба, опуская ее в могилу.

Когда послышались броски земли, он прижал меня к себе, зарылся лицом в мои волосы и начал тихо шептать.

— Наверное, даже лучше, что моя мать так и оставалась в своих иллюзиях. Так лучше. Пусть она не помнила меня, зато и не помнила всего другого… — мне очень хотелось спросить, о чем он говорит. Даже казалось, что именно сейчас он ответит мне на все вопросы. Но я молча прижималась к любимому, слушая его размеренное сердцебиение. Когда мы обернулись, могильщики уже устанавливали крест с простой табличкой с именем, датами рождения и смерти. Его матери было всего лишь пятьдесят три года, и умерла она за неделю до своего дня рождения.

Один из мужчин подошел к Ярославу и начал рекламировать памятники из гранита, рассказывая, насколько это выйдет дешевле, если он обратится именно к нему. Но Яр отмахнулся от него, как от назойливой мухи, говоря, что уже заказал памятник. Мужик ретировался, а Ярослав подхватил корзины с цветами и поставил рядом с могилой, взял охапку цветов из одной корзины и просто раскидал их по холмику. Вот и все, никаких венков и траурных лент с надписями, только море розовых тюльпанов и пение птиц в небесах.

Он взял меня за руку, потянул к машине. Но я застыла как вкопанная, когда увидела два огромных джипа, останавливающихся рядом с машиной Ярослава. Я еще не видела, кто там, но по напряжению Яра поняла, что это явно не родственники. Из второго джипа вышел Ваха, одетый во все черное с черными очками на глазах, словно этот траур для него что-то значит. А следом за ним два парня, которые недавно утащили меня из квартиры. Они держали огромные венки из живых цветов. А мне хотелось крикнуть этим людям, чтобы оставили эти венки для своих могил и убирались отсюда. Чтобы не смели подходить к нам и к могиле его матери и не оскверняли ее своим присутствием. Ваха двигался в нашу сторону уверенным шагом, а его псы бежали за ним как шакалы. Я понимала, что во втором джипе тоже есть люди, наверное, охрана. Хотелось задать вопрос: «Что, так боишься за свою шкуру?»

— Иди в машину, — резко, в приказном тоне говорит мне Ярослав, а я медлю, не знаю почему. Желание общаться с этими ужасающими людьми у меня не было. Но я очень переживала за Ярослава и не хотела оставлять его одного. — Немедленно в машину! — повышая тон, командует он, вынуждая меня вздрогнуть. И я иду, а когда один из мужчин, несущих венки, гадко улыбается мне и подмигивает, так и вовсе влетаю в машину, блокируя двери.

Я глубоко дышала и смотрела, как Ваха, сняв очки, подходит к Ярославу и хлопает его по плечу в знак утешения. Яр отшатывается от его притворной поддержки, стискивает челюсть, и постоянно сжимает и разжимает руки. Боже, зачем эти люди вообще приехали? Разве они не понимают, что лишние здесь и это все личное?

Разговаривают они не долго. Потом Ваха вновь пытается хлопнуть Ярослава по плечу, но тот отходит, а Ваха делает вид, что ничего не замечает, кивает своим псам, и те спешат положить венки на могилу матери. Все происходит мгновенно. Яр резко вытаскивает из куртки пистолет и целится в парней, которые бросают венки на землю и тоже вытаскивают оружие, наставляя на Яра. А из второго черного джипа вылетают еще три охранника. Я не знаю, что я творю, мной руководят приближающаяся истерия и жуткий страх за Ярослава. Я открываю двери, вылетаю из машины, подбегаю к Яру и хватаюсь за его свободную руку.

— Что ты творишь?! — почти рычит он, толкает меня к себе за спину.

— В чем проблема, Монах? — раздается голос Вахи где-то позади нас. — Мы от чистого сердца пришли к тебе с соболезнованиями. А ты устраиваешь спектакль, пугая девочку.

— Пусть они даже не смеют опускать эти венки на могилу моей матери! Иначе я успею снести башку минимум одному, пока остальные отреагируют! — с яростью рычит Ярослав. Ваха усмехается, что-то говорит своим людям на своем языке и те грубо отпихивают венки в сторону другой могилы. Яр медленно опускает оружие и все остальные следуют его примеру. Ваха недовольно бросает своим людям пару слов, и псы спешат бережно и аккуратно поднять венки и уложить их на чужую могилу как положено. В воздухе повисает напряжение. Мое сердце болезненно ноет и отбивает грудную клетку.

Люди Вахи спокойно проходят мимо нас, садясь в машину. Но прежде чем двинуться с места, Ваха говорит свое последнее слово.

— Завтра в семь вечера, Монах. Планы поменялись, — стальным голосом отдает он команду и машины срываются с места. Яр устало трет лицо руками, хватает меня за руку и тянет к машине.

Всю дорогу мы вновь молчим. Я пыталась собрать в голове лихорадочные мысли и прийти в себя. Яр просто вел машину, пристально смотря на дорогу. А я боялась его потревожить. Смотрела на его напряженное осунувшееся лицо, красные глаза и залегшие под ними тени. Это так много для меня.

Невыносимо много. Столько ужасных событий всего за несколько дней. Я не могу нормально дышать. Вся моя жизнь превратилась в одну сплошную боль. Кажется, я уже никогда не стану прежней. Но мне плевать, главное, что он рядом. И я не имею сейчас никакого права истерить. Отворачиваюсь к окну, глубоко дышу, сильно сжимая подол черного платья, чтобы унять дрожь. И вздрагиваю от неожиданности, когда Яр накрывает холодной рукой мою ногу, сжимая. Я накрываю его большую ледяную ладонь в надежде немного согреть.

— Яр, тебе надо поесть. Я приготовила… — не успеваю договорить, как Ярослав обрывает меня, взмахивая рукой. Уже вечер, а между нами дикое давящее напряжение и звенящее молчание. Яр постоянно задумчиво курит, выдыхая отравляющий дым в окно. Он полностью ушел в себя и свои мысли. Я прекрасно понимаю его состояние, скажу больше, я его чувствую. Мы с ним на одной волне. Очень плохой, потрескивающей, болезненной волне. И от всего произошедшего меня не покидает ощущение, что это еще не конец, а только начало чего-то глобального. Нас словно засасывает в какой-то ураган, торнадо, водоворот только начавшихся событий.

— Яр, твою маму нужно помянуть, — я играю нечестно, давя на больное место в надежде уговорить поесть. Но это действует, он словно приходит в себя, с отвращением тушит сигарету, и покорно садится, осматривая накрытый стол.

— Ты тоже ешь, — это не просьба, приказ, а я уже рада хоть каким-то эмоциям с его стороны. Все что угодно, лишь бы не этот безжизненный взгляд. И я ем, хотя кусок в горло не лезет и вкуса еды совсем не чувствуется. Но я ем, потому что он тоже ест.

Когда мы закончили с едой и приняли душ по очереди, Яр молча взял меня за руку и потащил в спальню, лег на кровать и уложил меня на себя в одном влажном полотенце. Вдохнул запах моих мокрых волос и стал перебирать пряди, накручивая их на пальцы, продолжая смотреть в потолок, и о чем-то сосредоточено думать. Мне стало немного легче в его объятьях, я слушала размеренный, любимый и такой дорогой мне ритм сердца.

— Когда мне было лет пять, — неожиданно тихо начинает Яр, я поднимаю голову, чтобы посмотреть в его глаза, но он надавливает мне на затылок, вновь укладывая на себя, — умер мой отец. У нас была простая семья. Мама — учитель истории. Папа — простой строитель-крановщик. Я и брат Артем младше меня на два года, — имя брата он произносит с какой-то горечью. А я ничего не понимаю.

— Брат? А где твой брат? Почему его не было…

— Слушай внимательно, Златовласка, — прерывает он меня, продолжая хаотично гладить по спине и смотреть в одну точку на потолке. — Так вот, отец умер на работе. Резко поднялся сильный ветер. И старый кран, на котором он работал, упал. Мы тогда маленькие были и ничего не понимали. И мама нам сказала, что папа просто уехал в долгую командировку. Она сама, наверное, не верила в его смерть. Но в депрессию впадать ей было некогда. Нас надо было как-то растить и на ноги поднимать. Она отправила нас к бабке в деревню, а сама после школы брала подработки и репетиторство. Нет, нас она не бросила. Приезжала часто, подарки, одежду привозила, деньги. Пару дней с нами и назад в большой город. Я, конечно, по-детски на нее обижался, постоянно с ней просился, бабка у нас строгая была. Мать всегда обещала, что скоро обязательно нас заберет. Так и случилось, когда мне исполнилось семь, мать забрала меня, чтобы в школу я пошел в городе. А брата оставила. Он вроде не расстроился и говорил, что ему нравится у бабушки. Но обиду видно затаил. Детскую, глупую, но искреннюю, которая засела в его голову навсегда. А когда узнал, что мать живет в городе с другим мужиком, а отец не уехал в командировку, а умер, так вообще возненавидел мать. Нашлись в деревне «добрые» люди, которые все это ему поведали. И поэтому, когда мать приехала и его забирать, он устроил истерику, вцепился в бабкину юбку и сказал, что никуда не поедет. Бабка убедила мать, что ему с ней лучше, друзья у него появились, да и ей не одиноко, привыкла она к внуку. Мать, я помню, долго не могла с этим смириться. Плакала по ночам, ездила туда постоянно, уговаривала его. Но все бесполезно. Наши отношения с братом не испортились. Я любил Темку, а он меня. Все каникулы я проводил с ним в деревне.

Однажды он сказал, что не любит маму и только мы с бабушкой его семья. Я пытался его переубедить, но он уже тогда бы упрям и стоял на своем. — За все эти ужасные дни, я впервые услышала в его голосе нотки теплоты. Он действительно любил свою маленькую семью. Я слушала Ярослава с замиранием сердца. И не задавала вопросов. Хотя их было очень много. Но он впервые так открыто рассказывает мне о себе, что я боялась спугнуть момент.

— Так и жили. У матери действительно был мужчина. Но они не жили вместе. Встречались по выходным. Он предлагал ей выйти за него замуж, но она отказалась. Отца она любила всю жизнь. Я не осуждал ее. Трудно женщине быть совершенно одинокой без мужчины. Николай был старше ее на пятнадцать лет. Мужик был хороший. Часто приходил к нам на праздники и воскресные ужины. Я не помнил своего отца. А Николай мне нравился. Он многому меня научил. Давал то самое мужское воспитание, которого не могла дать мне мать. У него была небольшая коллекция старинного оружия: револьвер «Кольт», «Маузер», винтовка Мосина тысяча восемьсот девяносто седьмого года и так, по мелочи. Это было мое первое знакомство с оружием.

Помню, я приходил в восторг, когда он позволял мне рассматривать свою коллекцию. Нет, он пытался меня увлечь рыбалкой, футболом, записал в секцию борьбы к своему армейскому другу. Но тогда меня полностью поглотило изучение оружия и всего, что с ним связано. Николай это видел и, наверное, был рад тому, что я разделяю его интерес. Когда мне было лет тринадцать, он стал брать меня с собой на охоту. Позволял стрелять из сайги, учил правильно держать ружье. Но всегда говорил, что кто не боится оружия, не имеет право им владеть. Я гораздо позже понял его слова, а тогда мне по-мальчишески казалось, что ничего круче в мире нет. В шестнадцать лет я попал в секцию спортивной стрельбы: пулевая стрельба из пневматики, стендовая стрельба на открытых стрельбищах. Тогда я приобрел достаточно навыков и выиграл парочку городских соревнований. Мне все это наскучило. Но и плюсы тоже в этом были. Во всех тирах в парках я выигрывал все мягкие игрушки, дарил брату и девчонкам, которые визжали от восторга, видя, как я метко снимаю цели. Еще через год я заинтересовался снайпингом, где стреляли из снайперского оружия. Меня уже не устраивали спортивные пистолеты, хотелось чего то мощного и отточить меткость. Там все, конечно, было на уровень выше. И вновь победы, которые меня пьянили. Я стремился быть лучшим снайпером, и я им стал. Но сейчас понимаю, что это была моя фатальная ошибка. Уж лучше бы увлекся борьбой, а не занимался ей ради физической подготовки, — с горечью в голосе говорит он, и я прекрасно понимаю, к чему он ведет.

— Мой брат вернулся к нам, когда окончил школу. Приехал поступать в колледж. С матерью у них были натянутые отношения. Детская обида никуда не делась. Нет, он не грубил ей, но теплоты в их отношениях не было. Мать старалась, готовила его любимые блюда, пыталась поговорить, но в ответ получала лишь холодные фразы: «спасибо», «все хорошо». От меня он тоже отдалился. Мы выросли, и детские секреты и игры отошли на второй план. Я увлекался стрельбой и учебой, а он говорил, что у него другие цели, которыми он не спешил делиться. У него быстро образовалась своя компания и какие-то мутные дела, которые мне не нравились. Я, конечно, следил за ним как старший брат, пытался втянуть в свою компанию. Но… В общем, все было сложно. Сейчас я думаю, что он отдалился от меня из-за того, что я был в хороших отношениях с Николаем, а Темка на него смотрел волком, впрочем, как и на мать. В армию я ушел в двадцать один год, у меня была отсрочка из-за учебы. На проводах наказал брату заботиться о матери, поскольку она у нас одна, — мне так хочется узнать, где и на кого он учился, но я внимательно слушаю Ярослава. Это его правда, и я хочу ее узнать.

— В отличие от некоторых сослуживцев в армии мне нравилось. Может потому что я был снайпером, да и подготовка у меня была. Мне были интересны занятия по тактике боя. Все, кроме строевой подготовки и заучивания устава, — усмехается Ярослав, продолжая играть с моими волосами.

— В общем, перед дембелем поступило предложение продолжить службу по контракту. Хороший снайпер нужен всем — это слова моего командира. Во мне взыграла гордость, тщеславие, азарт. Настораживало только то, что надо убивать живых людей, а не мишени. Но армия и психологические занятия с солдатами стирают эту грань между добром и злом. Тебя зомбируют что те, которых ты будешь убивать — не люди, а враги и такие же убийцы, которые убьют твою семью и тысячи похожих семей. Снайперы — это элита любых войск. С такими мыслями, бурлящим адреналином в крови и патриотизмом в голове я прошел полугодовую подготовку и оказался в горячих точках. Перед этим, правда, взял увольнительную на пару дней и приехал домой.

Атмосфера в доме меня порадовала. Мать сблизилась с Темкой, души в нем не чаяла, хвалила, рассказывая, что он прекрасно учится и подрабатывает, поэтому на жизнь им хватает с лихвой. Нахваливала девушку, с которой встречается братишка, и радовалась жизни. Я был горд за брата и действительно рад, что все же он повзрослел и оставил детские обиды. И со спокойной душой уехал служить на благо родине. Мать, естественно, не знала, что я еду не просто в войсковую часть, а убивать. Да и не нужно было ей этого знать, — Яр замолкает и заметно напрягается. Долго молчит, водя кончиком пальца по моей коже. В какой-то момент его сердце ускоряет обороты, заходясь аритмией, словно продолжает свой рассказ, но внутри себя упуская подробности.

— В общем, за полгода службы пыла и патриотизма у меня убавилось. Весь азарт пропал. Снайпер живет со своим грузом на душе всю жизнь. Я видел, как многие там ломались, видя убитых сослуживцев. Еще вчера этот парень мог рассказывать истории о том, как трахал телок или с любовью о девушке, которая его ждет, а сегодня его труп собирают по кускам, отправляя двухсотым грузом домой. Я видел, как солдаты отказывались убивать, не выдерживая жестокой реальности. В общем, пропустим эти ненужные тебе подробности и сантименты. Я отказался подписывать очередной контракт. И тогда меня перевели в инструкторы. Для того, чтобы я готовил юных солдат к этой грязной работе. Тех, кто насмотрелся крутых боевиков или переиграл в компьютерные игры. Тех, кто решил, что пришло время убивать в реальной жизни. Ага, сейчас! Там жесткий отбор, как технический, так и психологический, и проходили его только единицы. И моя задача состояла не только в том, чтобы научить, но и понять, подходит он на эту роль или нет.

Так прошло еще два года. Через несколько лет я решил, что с меня хватит. Я морально истощился. Пора жить гражданской жизнью. Просто жить. А не воевать. Вернулся домой и охренел от того, как изменилось качество жизни в моей семье. Нет, я, конечно, исправно высылал матери деньги, но, как оказалось, она складывала их на отдельный счет на мою жизнь. А ее жизнь обеспечивал Темка. Они поменяли квартиру, из старого спального района переехали в новый. Брат рассекал на дорогой тачке, выкидывал деньги на телок и развлечения. Можно было, конечно, и порадоваться за брата. Но в голове плотно засела мысль о том, что такие деньги честным трудом не заработаешь. Артем был несказанно рад моему приезду, закатил шикарную встречу в клубе с девочкой и элитной выпивкой, знакомя меня со своими «коллегами». Мне не составило труда сложить в голове «два и два». Работа инструктором научила меня быть внимательным и читать между строк. Дела у него были далеко незаконные. Я долго с ним разговаривал и поражался тому, что он с легкостью вводил меня в курс всех своих дел с азартом и блеском в пьяных глазах. А в конце своей тирады предложил и мне вступить в их группировку. Тогда я еще думал, что это просто группировка. Но дело обстояло гораздо серьезнее. В общем, поругались мы тогда очень сильно, нас еле разняли. Я не хотел даже слышать о его делах, тем более в них участвовать. Я достаточно насмотрелся дерьма в армии и приехал за спокойной жизнью.

Но покой мне только снился. Как выяснилось, все это не просто так. Мой брат оказался очень болтлив. Они знали, что я снайпер. Они знали, где и кем я был и сколько лет посвятил этому делу. Брат был всего лишь инструментом для достижения их целей. А точнее, ЕГО. С братом мы разругались. Он просто меня избегал.

В один прекрасный день я зашел в кафе выпить кофе и пофлиртовать с понравившейся мне официанткой. Но уже через полчаса ко мне подсел немолодой мужчина в черном костюме и сединой в волосах. Он поздоровался со мной, я, было, подумал, что он ошибся, но когда он назвал мой позывной, я понял, что не все так просто. Мне поступило предложение, от которого я не мог отказаться. Но я отказался. Отказался и тогда, когда моего брата жестоко избили.

Отказался, когда мне привезли чемодан евро, лежащих ровными стопками. А вот третий раз не смог… — я чувствую, как сильно он напрягается, и его голос меняется на более холодный.

— Моего брата прижали, вешая на него долги за красивую жизнь. Он прибежал ко мне, умоляя согласиться на предложение Вахи, расписывая мне в красках перспективы, рисуя радужное будущее и безбедную жизнь до конца дней. Но я-то знал, что жизни у киллера нет. Она измеряется числом заказов.

Я принял решение уехать из города. Начать новую жизнь с матерью и братом. Тогда я еще наивно полагал, что выбор за мной. Но выбора не было…

— Я занимался отъездом. А когда вернулся домой, то попал в свой личный ад. Брат лежал на полу в огромной луже крови, а у него во лбу зияла маленькая аккуратная дыра. Мать в этой же комнате рядом на диване с пробитой головой, но живая. Дальше все в тумане. Я не помню, как вызвал скорую. Как отбивался от допроса в ментовке, стремясь попасть в больницу к матери. И уже там, в коридоре реанимации, туман рассеялся, и я сложил весь пазл, крутящийся в моей голове. И как только это произошло, я пришел в дичайшую ярость, наверное, только в этот момент осознав, что моего брата больше нет. А мама на грани жизни и смерти. Меня передернуло как в предсмертных конвульсиях. Хотя, видимо, так оно и было: именно тогда умирал Ярослав и возрождался Монах. Меня скрутило на несколько минут дичайшей болью, разрывая грудную клетку. Я сорвался с места, и в порыве ярости поехал на поиски твари. Ваху я нашел быстро, потому что он меня ждал. Охрана без проблем расступилась, пропуская меня в его офис, где эта холеная тварь спокойно попивала коньяк и курила сигару. Он гадко ухмыльнулся, показав свое истинное лицо. И притворно вежливо предложил выпить, начав нести бред, что сожалеет о смерти Артема. Я кинулся на него голыми руками в желании разорвать тварь. Но не успел сделать и пары шагов, как меня повалили на пол трое его амбалов. Меня пинали, ломая ребра, и отбивали почки и печень, пока я рычал проклятья и угрозы в адрес Вахи. Мне было наплевать на боль. Я ее не чувствовал. Ярость и жажда мести — лучшая анестезия.

С пинка в затылок я отключился. Пришел в себя после того как меня окатили ледяной водой, приводя в чувства. Я понял, что выбора у меня нет. Мне было плевать на собственную жизнь — я и так умер, как только заглянул в пустые глаза брата, лежащего в луже крови. Но жизнь матери мне была дорога больше собственной. Вот так, Златовласка, я и приобрел эту длинную поездку в ад. Я научился убивать безжалостно и хладнокровно по первому приказу моего хозяина. Мои руки в крови. Но я дал себе слово, что моя мать будет жить и радоваться каждому своему дню. Но не смог исполнить своего обещания, так как даже все деньги мира не вернут ей счастья. А теперь у меня осталась только ты, моя девочка, и я… — он обрывается на полуслове, замолкает и резко поднимает мою голову, оттягивая волосы назад, чтобы увидеть, как меня трясет, и из глаз бесконтрольно льются горючие слезы. Мне так больно за него и его загубленную жизнь. Яр был просто мальчиком, увлекавшимся оружием, а стал безжалостным убийцей — Монахом…