ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Собаки ждали их на месте вчерашней стоянки, в начале длинной, поросшей травой долины. Слева, сияя снежными шапками, высился горный хребет, его склон, словно темно-зеленое одеяло, покрывал сосновый лес. Кряж справа был пониже, обрывистый и каменистый; вся правая сторона долины была усыпана скатившимися с него обломками гранита.

— Отдохнем? — предложил Джедай.

— Нет. Пойдем.

Он удивленно взглянул на нее, но, не сказав ни слова, надел лямки волокуши и зашагал вперед. Лесли мысленно поблагодарила его — ей сейчас было не до объяснений, всем своим существом она чуяла беду.

Они прошли уже без малого милю, когда Дана вдруг вскинула голову и настороженно обернулась. Лесли тоже оглянулась — вершина холма, с которого они спустились в долину, четко просматривалась на фоне неба. Сейчас там не было видно ни души, но она не сомневалась, что Дана что-то услышала — слух у койота куда лучше, чем у человека.

Остальные собаки тоже оглядываются; у Алы хвост вытянут в струнку, нос напряженно ловит отголоски запаха… Больше Лесли не сомневалась — догнала Джедая и коснулась мускулистого плеча.

— Джед, за нами погоня. Сворачивай, — махнула рукой вправо, туда, где землю испещрили скатившиеся сверху обломки красноватого гранита.

— Может, лучше в лес?

Лесли замотала головой.

— Нет. До леса полмили вверх по склону. Не успеем, только выдохнемся, — Джедай, больше не споря, свернул вправо.

Теперь уже и она могла различить отдаленный цокот копыт.

— Ала, туда! — указала на высившуюся впереди огромную гранитную глыбу и подтолкнула старую собаку в холку. — Враги, прячьтесь!

Стая рванулась в ту сторону; несколько секунд — и собаки рассеялись среди камней и кустов. Лесли понадеялась, что и сверху, с лошади они будут незаметны.

Сама она уже выбрала место для будущей стычки — более-менее ровную площадку перед этой же глыбой. Дойдя до нее, быстро огляделась, приказала Джедаю:

— Снимай волокушу, привали к скале, чтобы не мешала. Выбрось с площадки те камни, — указала на несколько валявшихся среди щебня кусков гранита размером с собачью голову.

— Что ты собираешься делать? — не двигаясь с места, спросил Джедай.

— Драться! — резко бросила Лесли. — И пожалуйста, не спорь сейчас и не тяни время!

В очередной раз обернулась назад и увидела на вершине холма преследователей, мгновенно сосчитала — пятеро… Мысль промелькнула, словно взрыв в голове: «Опять пятеро! Ну нет, на этот раз они меня не получат!»

В следующую секунду, стиснув зубы, она взяла себя в руки и отвернулась — успеет наглядеться, когда они подъедут ближе. Достала из мешка патроны и оба револьвера — и доставшийся ей от мотоциклистов, и длинноствольный, из Проклятого Города, — протянула Джедаю:

— Заряди, сунь себе за пояс.

Прицепила себе на пояс мачете и проверила, легко ли выходит из ножен нож, и встала рядом с Джедаем, спиной к гранитной глыбе и лицом к преследователям. До них оставалось ярдов двести; впереди ехал чернобородый, за ним — еще четверо, в том числе и «папаня» рыжеволосых детей. Лошади шли аккуратной трусцой, выбирая дорогу среди камней — правильно, зачем торопиться, когда добыче уже никуда не деться!

— Джед, слушай! — не отводя от них глаз, быстро сказала Лесли. — В драку не ввязывайся и не стреляй, пока на тебя самого не попрут. Или пока я на помощь не позову. Без необходимости не убивай и… меня не задень — стреляй выше, в плечи, в грудь.

В бою она Джедая еще не видела и не знала, не промедлит ли он в критический момент, поэтому рассчитывать могла только на собственные силы. Хорошо хоть, что он прикроет одну сторону — оттуда можно будет не ждать внезапного удара.

Преследователи въехали на площадку и рассыпались по ней, обступив их с Джедаем. Оружие было у троих, но чернобородый вожак даже не счел нужным вытащить из кобуры револьвер, его примеру последовал и парень на рыжей тонконогой кобыле — самый молодой в группе. Лишь у державшегося справа от вожака невысокого жилистого мужичонки с пробивавшейся на подбородке седой щетиной был наготове дробовик; по тому, как привычно посельчанин расположил его на сгибе локтя, становилось ясно, что держать оружие ему не впервой.

Несколько секунд на площадке был слышен лишь стук подков и фырканье лошадей, все словно ждали, что первым нарушит молчание кто-то другой. Наконец чернобородый ухмыльнулся:

— Знаешь, мужик, мы тут подумали, что все-таки девчонка твоя нам сильно нравится. Оставь ее… ну и вещички, понятное дело — а сам иди своей дорогой. Может, она тебя потом догонит… если захочет, конечно. Сам понимаешь, мы тут молодцы хоть куда!

Остальные мужчины дружно загыгыкали.

— Молчи, — шепнула Лесли и шагнула вперед. Страха не было, было ощущение, что внутри нее натянута струна — стоит шевельнуться, и зазвенит. Но вместо струны зазвенел, разносясь в чистом горном воздухе, ее голос:

— Эй, мудаки! Может, сойдете с лошадок-то? Мне бы не хотелось их ненароком покалечить!

— По-ка-ле-ечить? — словно не веря своим ушам, врастяжку переспросил предводитель.

— Ага. Пожалейте скотинку! — ухмыльнулась Лесли — не менее хищно, чем он.

— Это ты че — мне угрожаешь, что ли?

— Ага!

— Это как же, интересно — вот этой… фитюлькой? — указал он на мачете. Осклабился и через голову Лесли крикнул Джедаю: — Эй, мужик, она у тебя всегда такая храбрая?!

— Фитюлька — у тебя в штанах! — четко и презрительно бросила Лесли. Кто-то из мужчин гоготнул. — А это — мачете.

— Что-о? — Физиономия чернобородого перекосилась от злости, он подал коня вперед. Лесли отступила, оказавшись между ним и мужичонкой с дробовиком.

— А то! — взмах мачете был столь быстрым, что глаз успел отметить лишь короткий отблеск, но подпруга чернобородого была перерезана начисто.

Прянув вправо, Лесли распорола мужичонке руку от кисти до локтя, подхватила выпавший дробовик и швырнула назад, Джедаю.

Конь чернобородого с болезненным ржанием вздыбился — лезвие задело и его — и, сбросив седло и всадника, понесся прочь. Остальные посельчане замерли в растерянности — уж очень быстро все произошло, лишь мужичонка справа, согнувшись вперед и сжимая раненую руку, скулил: «Ой, сука, сука-а!»

Растерянность продлилась недолго — грохнувшись на щебень, вожак тут же рывком вскочил с налившимся кровью лицом и гаркнул:

— Че встали?! Валите мужика, с этой сучкой я сам разберусь! — левой рукой выхватил нож — левша, плохо! — и пригнулся, нашаривая на земле попону.

Совать мачете в ножны времени не было, Лесли просто отшвырнула его. Чернобородый уже пер на нее — левая рука с ножом на уровне горла, правая, обмотанная попоной, прикрывает живот. Так, используя пончо или одеяло вместо щита, дерутся мексиканцы.

Позади зычно бахнул дробовик. Тонкое ржание лошади, звук падения тела — и, одновременно, выпад чернобородого. Она успела отклониться, но лезвие мелькнуло перед самым лицом; отскакивая назад, заорала что есть мочи:

— Бей, бей!

— Что, приписала? — осклабился вожак. — Сдох уже твой защитничек!

Она подавила в себе желание оглянуться, и вовремя: отбросив пончо, он кинулся на нее — правая рука вытянута в попытке схватить, левая, с ножом, готова ударить наотмашь. Наверняка он не ждал, что его противница вдруг, сжавшись в комок, завалится на спину, и по инерции сделал лишний шаг — в тот же миг ноги Лесли распрямились, словно сжатые до упора пружины, ударив его в пах и в щиколотку.

Чернобородый рухнул ничком, она прыжком навалилась на него и, выхватив свой нож, по рукоять всадила ему сзади в плечо. Откатилась, оставив нож в ране, но прихватив взамен выдернутый из кобуры револьвер, и, ни секунды не медля, выстрелила вожаку в ногу чуть ниже колена.

Лишь после этого позволила себе обернуться. Джедай, вопреки словам чернобородого, был вполне жив — сцепившись с крепышом в серой куртке, он заламывал ему руку с зажатым в ней ножом. Рыжая кобыла с пустым седлом скакала вниз по долине, ее всадник навзничь лежал у края площадки.

В седле оставались лишь двое — медноволосый «папаня» и мужичонка с раненой рукой. Но если первый, панически озираясь, топтался на месте — то есть топтался его чалый мерин — то второй, будучи более опытным бойцом, уже понял, что дело обернулось плохо, и разворачивал коня в попытке удрать.

Вылетевшая из кустов собака подскочила к самому носу его буланого — конь взвился на дыбы, но тут же выровнялся и помчался прочь, унося своего всадника.

— Стой, сволочь! — крикнула Лесли и дважды выстрелила вслед. — Ребята, взять их!

Обернулась на панический вопль — «папаня» орал как резаный, пытаясь одновременно стряхнуть со спины повисшую на его вороте собаку, отбиться от другой, вцепившейся ему в ногу, и удержаться в седле. Внезапно пригнув голову, чалый вскинул задом — мужчина потерял стремя и тяжело рухнул наземь.

Собаки кинулись на него со всех сторон, он заверещал уже совсем по-бабьи. Подскочив к нему, Лесли врезала ему ногой по ребрам и рявкнула:

— А ну мордой вниз! Двинешься — в клочья порвут! — схватила за шкирку Дымка и показала на уносившегося все дальше буланого: — Вперед! Охота!

Возбужденная Стая кинулась в ту сторону.

Лесли обернулась — Джедай уже справился со своим противником: нож валялся на земле, а мужчина в серой куртке с залитым кровью лицом сползал спиной вниз по гранитной глыбе. Перехватив взгляд Джедая, она махнула ему рукой «о’кей!»[32] и пинком ноги отшвырнула от чернобородого подальше его нож.

Дольше всего пришлось ловить рыжую кобылу. Взмыленная, с ходящими ходуном боками, она никак не давалась в руки. Пришлось предложить ей кусочек хлеба, лишь тогда удалось подхватить свисавшие до земли поводья. При ближайшем рассмотрении стала понятна причина ее строптивости — на шее у лошадки виднелась сочащаяся кровью ранка от неудачно попавшей дробинки.

Когда, ведя кобылу в поводу, Лесли въехала на площадку, у гранитной глыбы рядком сидели четверо связанных по рукам и ногам посельчан. Пятый — мужичонка с седой щетиной — лежал в стороне: сквозное пулевое ранение в спину не оставляло шанса, что он вдруг вскочит и схватится за оружие.

Джедай, сидя на лежавшем на щебне седле вожака, надзирал за пленниками.

— Мужик, эй, мужик, ты револьверы-то нам оставь, — талдычил чернобородый. — Дробовик можешь забирать — черт с тобой, но револьверы оставь, и разойдемся миром. И двух коней можешь взять — только не моего гнедого, — судя по всему, он так привык быть в своем поселке царем и богом, что до сих пор не сомневался, будто от его слов что-то зависит.

Лесли спешилась и привязала обеих лошадей к заклиненному в щели гранитной глыбы обломку камня. Подошла к мужичонке, пригляделась — крови на губах не видно, глядишь, и выживет. Он был в сознании и встретил ее взгляд спокойно и без злобы, попросил:

— Попить дай, а?

Не отвечая, она отошла к пленникам, развязала медноволосого «папаню».

— Дай ему попить, — мотнула головой в сторону лежавшего мужичонки, — и перевяжи.

Поскольку в драке медноволосый участия не принимал, то и досталось ему меньше остальных — несколько синяков и ссадин, полученных при падении с коня, не в счет. Он, кряхтя, выпрямился.

— А чем? Чем перевязать-то?

— Рубашкой. Выбери, чья почище, — сама вернулась к лошадям и, собрав седельные сумки и фляги, потащила их поближе к Джедаю.

— Э-э! — немедленно среагировал чернобородый. — Ты че эт делаешь?! А ну положь на место!

Отвечать ему Лесли не сочла нужным. Присела, скрестив ноги, рядом с Джедаем и принялась вытряхивать сумки пленников. Обнаружив запасную рубаху, швырнула медноволосому:

— Эй, Рыжий! Возьми для перевязки.

Ничего интересного в сумках не оказалось, разве что завернутая в чистую тряпицу горбушка хлеба и патроны. Ну правильно, когда едешь по такому пустяковому делу, как впятером налететь на чужаков-маркетиров, отобрать все их имущество и изнасиловать женщину, припасы ни к чему.

Когда Лесли принялась укладывать трофейные патроны в пластиковую коробку, в которой обычно их держала, чернобородый снова подал голос:

— Эй, ты че творишь? Мужик, ну скажи ты ей!

Она предостерегающе взглянула на Джедая: «И думать не смей!» — и заметила, что он выглядит словно не в своей тарелке.

Присев на корточки, спиной к пленникам, спросила тихо:

— Ты чего? Ранен?

— Нет, — поморщившись, качнул он головой. — Чужие вещи… я понимаю — но неприятно как-то, — похоже, в нем некстати проснулось чистоплюйство.

— А ты думаешь, если бы по ихнему вышло, они бы нам что-то оставили? — жестко спросила Лесли.

Он снова болезненно поморщился.

— Я же говорю — я понимаю…

Медноволосый подошел, опасливо косясь на гревшихся на солнышке собак.

— Я… это… уже. Их тоже перевязать? — кивнул на остальных пленников.

— Обойдутся. Пойдем, я тебя снова свяжу.

В самом деле — если мужичонка с седой щетиной без перевязки мог истечь кровью, то простреленная нога и ножевая рана на плече у вожака, несколько засевших в руке дробин у хозяина рыжей кобылы и вывихнутая рука у мужчины в серой куртке вполне могли подождать до ночи.

В одной из фляг оказался самогон, в остальных — вода. Сами фляги были кожаные, препаршивой выделки — в таких вода быстро протухает. Поэтому Лесли брать их не стала, самогон же перелила в собственную флягу, сделанную из пластиковой бутылки.

Демонстративно напоила трофейной водой собак — налила им полную миску. Покосилась на пленников — они жадно смотрели, как собаки лакают, как отходят от миски с мокрыми мордами; чернобородый даже губы облизнул, но не сказал ни слова.

Снова он начал выступать, когда Лесли велела Джедаю перегрузить все мешки с волокуши на буланого, сама же расседлала кобылу, сложила в кучу два седла, седельные сумки и пустые фляги и обильно плеснула сверху самогоном.

— Эй, ты че? — спросил он почти испуганно.

Глядя ему в глаза, Лесли достала из кармана зажигалку, щелкнула ею и наклонилась.

— Ты че, гадина, творишь? — отчаянно заголосил чернобородый. — Совсем охуела?! Мужик, уйми ее, уйми по-хорошему! Ты че-о-о!

Голубой огонек пробежал по верхнему седлу, и через минуту оно уже горело, коробясь и испуская вонючий черный дым.

— Погаси, погаси! — продолжал орать вожак. — Сука рваная, гаси немедленно, а то я тебя… — и замолчал, поперхнувшись на полуслове, когда Лесли выпрямилась и неторопливой походкой двинулась к нему.

На ходу достала из-за пояса револьвер и перехватила за дуло; подойдя вплотную к чернобородому, смерила его взглядом и, презрительно бросив:

— Много болтаешь! — с размаху врезала ему рукояткой по лицу. Он взвыл от боли.

Отходя обратно к разгоравшемуся костру, Лесли продолжала слышать за спиной всхлипывающий вой — все более тонкий и беспомощный. Подумала, что этот звук долго будет единственным, что чернобородый сможет произнести — наверняка у него сломана челюсть.

— Теперь слушайте, — обернулась она к пленным. — Мы уходим. Если за нами еще кто-то погонится — убью. Всех.

Ездить верхом Джедай не умел — это было понятно и по тому, как он изо всех сил сжимал поводья, и по тому, как сидел, неумело растопырив ноги в стременах. К его седлу был привязан повод буланого, несшего на спине все их имущество, сама Лесли вела за собой рыжую кобылу и крупного гнедого коня вожака.

Отъехав от гранитной глыбы на четверть мили, она оглянулась — медноволосый, которому она перед отъездом развязала руки, уже освободился окончательно и теперь распутывал остальных. Долина впереди расширялась и плавно шла вниз — скоро площадка исчезнет за горизонтом…

— Как думаешь, будет еще погоня? — словно угадав ее мысли, спросил Джедай.

— Не, — мотнула головой Лесли. — Сейчас этот рыжий их развяжет, они немного побазарят и пошлют его за подмогой — у него единственного руки-ноги целы. Поселок маленький, сколько там еще мужчин наберется — человек семь, восемь? Пока то да се — думаю, к закату они сюда подъедут, но им не до погони будет — надо раненых в поселок везти, а лошадей мало осталось. Да и… кому теперь снова нарываться охота?..

— Ты потому всех лошадей и увела?

— Угу, — она тронула каблуками коня, посылая его вперед.

Разговаривать не хотелось; в другое время она бы рыкнула на Джедая, чтобы отстал — но уж больно хорошо он показал себя: и из дробовика вовремя пальнул, не дав парню на рыжей кобыле выхватить револьвер, и мужик в серой куртке — целиком его заслуга. Поэтому, когда через пару минут он догнал ее, Лесли с улыбкой похлопала его по локтю:

— Ты сегодня хорошо дрался. Не будь тебя, мне бы туго пришлось.

…В самом деле, если бы они не пришибли ее до того, пришлось бы убить всех пятерых, а потом уходить прямиком через горы, не жалея лошадей — на тот случай, если остальные посельчане решили бы отомстить за своих мертвецов…

— Скажи, а с тобой такое уже бывало? — ободренный похвалой, спросил Джедай. — Ну, чтобы в поселке все нормально вроде, а потом они погнались и…

— Да, — коротко ответила Лесли.

— И? — видя, что она молчит, уточнил: — Как же ты справилась? Сколько их было?

«Хоть бы раз он сумел понять, когда следует остановиться с вопросами!» — подумала она. Перед тем, как ответить, на секунду закрыла глаза и вздохнула.

— Пятеро. Как сегодня.

— Как же ты отбилась?!

— А кто тебе сказал, что я отбилась? — Лесли попыталась усмехнуться, но получилось плохо.

— Но… — начал Джедай и запнулся.

Не глядя на него, она сухо объяснила:

— Они мною попользовались, избили и бросили умирать. Ну и отобрали все до нитки, — не выдержала и все же взглянула ему в глаза — то, что просматривалось в их глубине, с пол-оборота привело ее в бешенство. — И не смей на меня так смотреть!

— Как?!

— С ужасом! С жалостью этой твоей поганой! — все-таки достал, заставил рявкнуть! — Я выжила — понимаешь, выжила! И это самое главное, и обо всем остальном я думать больше не хочу! — стиснув зубы, с остервенением пнула каблуками коня, так что он рванул в галоп, и снова перешла на рысь лишь через сотню ярдов.

На сей раз Джедай догнал ее не скоро. Поравнялся, тронул за колено.

— Лесли…

Изданное ею в ответ рычание было достаточно выразительным — рука сразу же убралась.

— Скажи, а когда я к тебе прикасаюсь, тебе это бывает неприятно? — осторожно спросил он.

— Было б неприятно, руки бы давно переломала, — огрызнулась Лесли. — Ну, чего тебе?

— Я просто хотел сказать, что теперь мне многое понятно.

— Что тебе понятно?

— Почему ты иногда бываешь такой… словно всему миру и себе самой стремишься показать, какая ты жесткая и безжалостная. Хотя на самом деле ты добрая — я-то знаю.

— Ну уж прям! — примирительно буркнула Лесли. Ладно, хочется ему в это верить — пусть верит.

Кобылу и гнедого Лесли отпустила на следующее утро, предварительно вытащив из-под рыжей шкуры засевшую там дробинку и смазав рану бальзамом из сосновой смолы с кукурузным маслом. Помазала и порез от мачете на боку гнедого — конь не виноват, что ему достался такой хозяин.

Сняла уздечки, хлопнула гнедого по заду — лошади затрусили вверх по склону. Найдут ли они дорогу домой, забредут ли в другой поселок или прибьются к диким мустангам — это уж теперь как судьба решит.

Остальных коней она отпустила тем же вечером. Поначалу хотела подождать до завтра, но, спешившись после целого дня в седле и с трудом, враскоряку сделав несколько шагов, Джедай взвыл:

— Не, ну это не жизнь! Может, ну их к черту, этих лошадей — пошли пешком, как раньше?!

У Лесли тоже с отвычки болели все кости, но было очевидно, что ему досталось куда хуже, поэтому спорить и возражать она не стала.