ГЛАВА ПЕРВАЯ

Половину товара пришлось оставить в схроне. Там же, в пещере, Лесли отсиживалась два дня, пока шел дождь; заодно рассортировала вещи: что лучше оставить, а что имеет смысл взять с собой и предложить в ближайших поселениях.

Схронов, то есть мест, где она хранила товары, у нее было восемнадцать, примерно по три на штат. Кроме товаров, там обычно имелся небольшой запас вяленого мяса и крупы, запасная одежда и стрелы для арбалета.

Огнестрельным оружием она уже несколько лет не пользовалась. Хотя многие люди сохранили приверженность к ружьям и револьверам и гордо щеголяли кобурой у пояса, Лесли давно поняла, что ей больше подходит арбалет — бесшумный, со стрелами, которые можно использовать снова и снова. Патроны постепенно становились все большей ценностью, те же, что делали умельцы в поселениях, часто давали осечку, а бывало, и застревали в патроннике.

Какое сегодня число, Лесли знала весьма приблизительно: в последнем поселении, где она побывала, слышала, как два старика спорили, первое марта сегодня или двадцать девятое февраля — с одной стороны, сейчас идет двадцатый год после Перемены, то есть високосный, с другой, если год считать от Рождества Христова, то он получается никакой не високосный и в феврале всего двадцать восемь дней. Все это они талдычили друг другу громкими голосами, повторяя одно и то же по несколько раз, так что невольно запомнилось.

И поскольку с тех пор прошло недели три, то получалось, что сейчас конец марта. Собственно, это бы и не имело значения, если бы не одно обстоятельство: в поселок на реке Симаррон, куда Лесли шла, ей непременно нужно было попасть до шестого апреля — доставить туда особый заказ.

До поселка оставалось всего ничего, поэтому, добравшись до неширокой безымянной речушки, впадавшей в Симаррон, она позволила себе полдня передышки: постирала одежду, засолила шкурки добытых по пути гремучек, отобрала товары, которые собиралась взять в поселок — а потом до самого вечера лежала на расстеленном одеяле и глядела в небо.

Мысли, одолевавшие ее, были не слишком веселыми — из тех, что в последнее время посещали ее все чаще. Еще год такой жизни… пять, десять — а что потом? Ей представилась старуха с волокушей, бредущая по пустыне в окружении дряхлых собак…

Словно в ответ на это, рядом тяжело рухнуло мохнатое тело и под мышку сунулась холодная морда.

— И-и! — Лесли аж взвизгнула от неожиданности. — Ты что, с ума сошла?!

Поздно, дело уже было сделано: пройдя по одеялу мокрыми лапами, Ала плюхнулась на него не менее мокрым животом. Не иначе лягушек на мелководье ловила — а теперь пришла к хозяйке отдыхать и греться.

— Иди отсюда! Кыш!

Собака в ответ привалилась к ней плотнее и захлопала по одеялу хвостом. От этого знакомого звука, от живого тепла рядом на душе сразу стало легче. В самом деле — чего сейчас загадывать, что будет через пять, тем более через десять лет! Поживем — увидим. Точнее, доживем — так увидим; вспомнился недавний случай с мотоциклистами…

Лесли мотнула головой, отгоняя неприятные мысли.

— Ну что, — улыбнувшись, потрепала она собаку по боку, — а может, нам стоит дом завести? Чем плохо? У многих маркетиров дома в поселках есть!

Собака снова похлопала хвостом — столь высокие материи были ей непонятны, но раз спрашивают, нужно ответить.

— Ладно, пошли ужинать!

Вот это слово Ала знала хорошо — тут же вскочила и побежала к волокуше.

Торговать Лесли ходила без Стаи; оставляла собак в нескольких милях от поселка вместе с основным запасом товара. Лишь иногда брала с собой Алу или Дану, самую крупную и смышленую из ее дочерей.

Но на этот раз она сказала обеим напрягшимся в ожидании собакам:

— Вы остаетесь! — указала на волокушу. — Ждать! Место! — взвалила на себя рюкзак и пошла прочь от реки.

За ней попытался увязаться Дураш — кобелек из последнего помета Даны; хотя ему было уже больше года, он до сих пор сохранял щенячью игривость и недотепистость. Пришлось цыкнуть на него, чтобы отстал.

К Симаррону Лесли вышла к полудню. Поселок был примерно в миле вниз по течению, на противоположном берегу; через реку хорошо был виден окружавший его частокол и, ближе к воде, изумрудные пятна огородов.

Она пошла вдоль берега; по мере приближения к поселку детали становились все отчетливее: ворота были распахнуты, на огородах тут и там виднелись люди. Значит, сегодня будний день — воскресенье жители поселка проводили в молельном доме и не оскверняли этот день работой.

Теперь предстояло перебраться через реку. Приставив ладони рупором ко рту, Лесли заорала что есть силы:

— Ээ-хой-й! Ээ-хой-й-й!

Мужчина в широких синих штанах и пестрой рубахе, копавшийся на одном из огородов, выпрямился, вглядываясь из-под руки. Подойдя к берегу, отозвался:

— Эгей! Че надо?

— Я Лесли Брин, Аптекарь. Принесла товар для жены Калеба Гриссопа.

— Ага, ясно. Сейчас! — крикнул ее собеседник и побрел к вытащенным на берег лодкам.

Пока лодка шла через реку, мужчина — долговязый, с вислым носом и кислой физиономией неудачника — несколько раз повторил, что его жена «как знала — с утра тесто поставила!» Когда пристали к берегу, спросил уже без обиняков:

— Ну так что — отдашь нам ножницы за два хлеба? Моя жена такой хлеб печет, во всем поселке вкусней не найдешь! И еще я тебя обратно на тот берег потом перевезу, если надо!

Ножниц у Лесли было целых две пары, но стоили они, разумеется, куда дороже двух хлебов. С другой стороны, переправа через реку тоже чего-то стоит… Поэтому, чуть поколебавшись, она кивнула:

— Добавь еще мешочек сушеного лука — и договоримся.

— Идет! — мужчина обрадованно хлопнул ее по руке и помог выгрузить из лодки рюкзак.

Путь к поселку шел мимо огородов. По сторонам Лесли не оглядывалась — и так знала, что все смотрят ей вслед и шушукаются. Вот какой-то мальчонка уже понесся впереди, предупредить. Что ж, чем больше народу соберется — тем лучше.

Поселение это она не слишком любила — при всей внешней набожности и дружелюбии его жители не считали для себе зазорным, где только можно, объегорить чужака. Но покупателей не выбирают, и, кроме того, у них можно было разжиться сушеными овощами.

Сару Гриссоп Лесли увидела издали. Выскочить на улицу навстречу маркетирше той не позволял статус «первой леди» поселка — ее муж считался здесь кем-то вроде мэра — поэтому она маялась во дворе собственного дома.

Стоило Лесли подойти к забору, как она подскочила с другой стороны, спросила громким полушепотом:

— Принесла?!

— Да.

— Ну давай, давай, заходи! — Сара распахнула калитку. — Пошли скорей в дом!

— Погоди, я хочу сначала умыться. И руки помыть, — многозначительно добавила Лесли, снимая рюкзак.

— А, да-да, конечно! Пойдем, я тебе полью! — чуть ли не рысцой Сара устремилась к колодцу, продолжая говорить на ходу: — А потом ты мне польешь, я тоже вымою, — походя дала пинка сидевшему на земле у колодца мужчине. — Дай пройти!

Тот молча сдвинулся в сторону.

Лесли мельком взглянула на него — здоровенный, полуголый; нечесаные грязные волосы спускаются до плеч. И — в первый момент она даже вздрогнула — совершенно пустые, бездумные глаза.

— Эй, ты чего? — обернулась Сара. — Этот? Не, не бойся, он не опасный. Проходи сюда! — кинула в колодец ведро и принялась энергично крутить ворот.

— А кто это? — шепотом спросила Лесли.

— Чего ты шепчешь, он же все равно ничего не понимает! Это Безмозглый. Года три назад его такие же, как ты, маркетиры привели — в горах где-то нашли — и у нас оставили, — вытащив ведро, Сара отнесла его на несколько шагов от колодца. — Давай!

Лесли вымыла руки до самых плеч, потом с наслаждением набрала полные пригоршни воды и ополоснула лицо и шею. Поливая, Сара продолжала тараторить:

— А на что он нам нужен? Хоть и здоровый, и сильный, а тупой совсем, хуже собаки — ее хоть чему-то можно выучить, а этот вообще ничего не соображает, только самое простое — встань там, сядь, неси. Я так думаю, что его когда-то по башке огрели и весь разум вышибли, потому что на затылке у него шрам здоровенный. В общем, пришлось его к делу приставить, чтобы не зря хлеб ел. Он у нас воду на огороды таскал, ворот мельницы крутил — всякое такое, где ума не требуется. Но вчера руку покалечил — и как только, идиот, ухитрился! Так что все, работать он больше не сможет. Мы с Калебом уже договорились, что вечерком сегодня, когда жара спадет, он его отведет подальше от поселка и оставит, — перекрестилась, — на волю Господа.

Лесли отнюдь не считала себя ангелочком, но даже ее покоробила эта деловитая жестокость. Ведь ясно, что оставить ничего не соображающего человека на пустоши — значит обречь его на смерть, если не от жажды или голода, то от гремучки или койотов. Если уж им хочется от него избавиться, могли бы пристрелить — неужто пули жалко?

Ладно, в конце концов, не ее это дело…

Идя вслед за Сарой к крыльцу, она не удержалась и оглянулась. Обреченный мужчина все так же сидел, прислонившись спиной к колодцу. Теперь Лесли заметила, что левой рукой он поддерживает правую, с распухшей и покрытой запекшейся кровью кистью, но на лице его не отражалось ни боли, ни страдания.

В доме Сара сразу провела Лесли в спальню, плотно прикрыла дверь.

— Ну давай, показывай!

Вперила взгляд в рюкзак, и даже рот приоткрыла от нетерпения, когда Лесли достала оттуда большой сверток, завернутый в куртку. Под курткой оказалась глянцевая картонная коробка — белая с золотом (пришлось излазить весь подвал, подыскивая наименее мятую).

И наконец Лесли широким взмахом раскинула на кровати содержимое коробки — свадебное платье с шелковым лифом, расшитым золотыми бусинками, и пышной кружевной юбкой на белом атласном чехле.

Неважно, что кружева кое-где пожелтели от времени, а на чехле сбоку было ржавое пятно — все равно такой роскоши в этом поселке наверняка никогда не видели. Сара замерла, молитвенно сложив руки на груди, потом нерешительно коснулась прошитого золотыми нитками кружева, пробормотала:

— Да-а… Вот…

Лесли удовлетворенно улыбнулась: выходит, не зря она тащила это платье аж от самого Расселвилля.[4] Два года назад она нашла его в разрушенном землетрясением свадебном салоне на окраине города. Случайно обнаружила, что подвальный этаж остался цел — пролезла туда через заваленное обломками окно у самой земли; куски железа с крыши упали так удачно, что защитили его и от дальнейших разрушений, и от посторонних взглядов.

Брать платье она тогда не стала — не знала, куда его приспособить, зато, когда Сара этой осенью попросила ее принести свадебный наряд для дочери, Лесли хоть и начала, набивая цену, мяться: «Ой, не знаю… трудно, сама понимаешь…» — но на самом деле знала, куда за ним идти.

— И вот еще, — вынула из рюкзака коробочку поменьше, — считай, что это подарок невесте, — достала оттуда веночек из золотистых шелковых роз и кружевную фату.

Сара, ахнув, всплеснула руками.

Положив веночек на платье, Лесли присела, якобы что-то поправляя в рюкзаке, на самом же деле сдвигая край полиэтиленового пакета так, чтобы на пару дюймов обнажить его содержимое. Если веночек она отдала бесплатно, то за эту вещь собиралась содрать с Сары втридорога — и хотела, чтобы та ее заметила как бы случайно.

— Значит, как мы договаривались, — начала она, — за платье ты мне даешь куртку из выделанной оленьей шкуры, два мешка сушеной картошки и один — овощной смеси…

— Да, да, да… — нетерпеливо перебила Сара. — А что это там у тебя?!

Клюнуло!

— Где?

— В рюкзаке!

— А-а, это? — Лесли вытащила сверток. — Это парча.

Кусок голубой с серебряной нитью парчи она нашла в том же свадебном салоне вместе с другими, почти не выцветшими от времени нарядными тканями, декоративными пуговицами и шелковыми нитками. Все это добро она распределила по схронам и теперь понемногу предлагала покупателям.

— Дай посмотреть! — Сара присела рядом, с одного взгляда оценила ткань и вцепилась в нее — не оторвешь. — Сколько тут? На платье хватит? Что ты за нее хочешь?!

— Тут почти десять футов, так что на платье должно хватить. А хочу я за нее… даже и не знаю…

— Послушай, я тебе за нее еще два мешка картошки дам, — жарко зашептала Сара. — Или других овощей — каких хочешь! — воровато оглянулась на дверь. — И… и… еще кусок бекона. Вот такого толстого, — показала на пальцах. — Хороший кусок, большой, в локоть длиной и в две ладони шириной!

— Два мешка овощей, говоришь? — без энтузиазма в голосе протянула Лесли.

Нет, сушеные овощи, конечно, штука хорошая. Но если добавить сюда еще три мешка за платье, и то, что она с другими жителями поселка наторгует… Конечно, мешки небольшие, всего фута полтора длиной и фут шириной… Лесли представила себе гору таких мешков, бредущую на двух ногах (волокуша-то на стоянке осталась!), и спросила безнадежно:

— Ты не знаешь — здесь на продажу ни у кого осла нет?

— А зачем тебе?!

— Моего прежнего осла гремучка укусила, так что теперь мне все на своем горбу таскать приходится…

— Ослов в нашем поселке нет, — заявил, входя в спальню, Калеб Гриссоп. — Если, конечно, не считать твоего племянничка!

Сара мгновенно пихнула парчу обратно в рюкзак, метнула на Лесли предостерегающий взгляд. Ее муж меж тем подошел к кровати, разглядывая платье.

— Ве-ещь! — прищелкнул языком и повернулся к Саре. — Ну, это то, что ты для Кайлы хотела?

— Да!

— Что же ты гостью ничем не угостила до сих пор? Хоть сидра бы налила! И я, кстати, тоже не откажусь!

Сидр Сара делала отменный — кисло-сладкий, холодный, он приятно пощипывал язык. Пока Лесли смаковала первую кружку, Калеб залпом выпил свою — Сара налила ему еще, выставила на стол пироги и присела рядом.

Лесли в который раз подумала, насколько контрастно эти двое смотрятся рядом: Сара — крутобедрая, с гривой смоляных кудрей и румяными гладкими щеками, выглядела от силы лет на тридцать, едва ли кто-то мог догадаться, что у нее уже три дочки на выданье; Калеб же, худощавый и невысокий, по сравнению со своей яркой и бойкой женой казался поначалу каким-то блеклым. Но стоило приглядеться к его умным, жестким и цепким глазам — и становилось ясно, что его не только за богатство выбрали мэром.

— На кой черт тебе осел?! — заявил он, продолжая начатый разговор, и хитро прищурился. — Давай я тебе лучше жеребчика подберу. У меня такой трехлетка есть — закачаешься!

— Да нет, мне лошадь не нужна, — отмахнулась Лесли. — Она пьет много. Я от вас пойду на юг, там спрошу.

Калеб мгновенно посерьезнел.

— На юге сейчас неспокойно. Ниже по реке городок есть, и в начале зимы через него люди из Техаса проходили. Так вот, они рассказали, что банда там какая-то новая появилась. Большая — то есть не только путников грабят, но даже на поселки налетают. В общем, нехорошо там.

Дожевал пирог, запил его последним глотком сидра и встал.

— Ладно, девочки, вы тут заканчивайте побыстрее — народ уже на площади собрался, — по неписаным правилам Лесли полагалось сначала продать Саре все, что та пожелает, и лишь потом торговать с другими жителями поселка. — Дорогая, можно тебя на минутку?

Супруги вышли на крыльцо. Сквозь приоткрытую дверь был слышен смех и то и дело повторялось имя «Том» — было ясно, что речь идет о том самом племяннике Сары, которого Калеб сравнил с ослом. Интересно, что бедняга натворил?

Сара вернулась, хихикая. Хлопнула Лесли по плечу:

— Допивай, пошли! На площади и впрямь люди ждут, да и Калеб скоро вернется.

Они вернулись в спальню, Сара снова вытянула из рюкзака сверток с парчой. Раскинула отблескивающую серебром ткань на кровати и обернулась к Лесли:

— Ну так что — два мешка картошки и кусок бекона, согласна?! Только Калебу не говори, пусть это между нами будет!

Лесли понимала, что надо соглашаться — больше ей едва ли кто-то предложит. Что ж, придется мастерить волокушу…

И тут ее осенила идея, в тот момент показавшаяся гениальной.

— Не картошки, а любых овощей, — напомнила она. — Я хочу один мешок картошки и один — лука. А кусок бекона, как ты и сказала — в две ладони шириной и в локоть длиной…

— Да, да, — поглядывая на дверь, торопливо кивала Сара.

— И еще… — Лесли сделала короткую паузу и выпалила: — Еще ты уговоришь своего мужа отдать мне Безмозглого.