Глава 4 · Соболезнования и бессмертная улитка

«Ей уже всё равно, а нам теперь работать.»

— Эльса Верин, с досадой, но исключительно в тональности чистой иронии

В кабинете было слишком тихо. Затаились тени, воздух, свет — всё пространство вокруг словно задержало дыхание. Моё мироздание тотчас сузилось до остро наточенного металлического кончика стрелы. До кончика, который держал на прицеле самого Магистра Тени, Пятого Лика Совета, гвардиана Карал Вельторна — Эврена Хаэля.

Моя рука, натянувшая тетиву, позорно дрожала — и я не знала, была ли этому виной моя нынешняя плохая физическая форма или же взявшая верх эмоция… гнева? разочарования? страха? Я будто сама не до конца осознавала ситуацию, и всё мое нутро, несмотря на внешнюю браваду — противилось. Сердце вопило, переходя на ультразвук — прекрати, картонная ты дурочка! — а глас разума твёрдо вещал — сначала добейся от него правды, и тогда уже решай, что делать.

Я стояла, как пожухший осиновый лист, прибитый к стволу резким порывом ветра. Лист, дрожащий от напряжения, но не сдвигающийся ни на шаг. Мышцы помнили каждое движение — как натягивать тетиву, как дышать ровно, как сосредоточиться. Всё, как учил меня наставник Райс Торенвельд в Тихом Круге, когда вручил мне Велатр. Воспоминание о нём — живое, тёплое, грустное — прошило меня, и рука дрогнула ещё сильнее.

Моя вера куратору — эта хрупкая стеклянная ваза, которую я долго лелеяла на подоконнике своего доверия, — вчера дала трещину. Почему я сомневалась, спросите вы? Ведь он, вроде как, нормальный мужик, пусть даже строг и порой груб. Объясню — как минимум, тонкий разлом на поверхности хрупкой вазы моего доверия образовался потому что именно он обнаружил теневой всплеск сил в Северных древностях. Но — в три часа ночи? Неужели его магическое чутьё столь высоко? Бред — я чувствовала отклик Тени лучше, чем он, и в тот момент я спокойно дрыхла в своей постели — помню, единственное, что меня потревожило той ночью — то, что Торш ну очень громко храпел. И у меня была бессонница.

Почему Магистр не отправился сразу на зов Этерны, а ждал утра, и то, чтобы сообщить элериарху, а не сразу отправиться в лавку? И, конечно, главным триггером моей подозрительности стала печатка Совета. Где гарантии того, что это не его кольцо? Не его рука? Кольца Совета абсолютно одинаковые, и даже если мы будем искать негодяя по размеру кольца — ничего не выйдет, кольца стандартного размера, и магия Совета подстраивает его под окружность пальца обладателя.

Мне было страшно. До одури, до подступающей тошноты. Но не от того, что передо мной стоял Магистр. Я знала — он не причинит мне вреда. Даже если бы захотел — боевое преимущество сейчас было на моей стороне. Страх был другим, глубже.

Я боялась, что права. Что мои подозрения — не мимолётная тревожность, не избитые воображением сценарии. Что я направила стрелу в человека, который когда-то держал мою обожжённую ладонь, не давая мне сойти с ума от боли. В того, кто стал якорем, не позволившим мне утонуть в бездне Этерны.

Пять лет назад. Та самая ночь.

Мне еще даже не исполнилось пятнадцать. Шрамы на руках, ныне невидимые благодаря искусной работе дорогой подруги Лиарен, тогда были свежи, сочась сукровицей из болезненных, до белых вспышек в глазах, болезненных волдырей. Кожа горела, но изнутри — горела страшным серебряным огнём, невидимым взору. В тот момент во мне проснулось что-то страшное, что-то, что я не знала, как подчинить, что-то, что причиняло мне дикую боль, выжигая меня изнутри.

Крик — не мой. Моей мамы. Он рассёк ночь, как острый нож рассекал бы кусок мягкого сливочного масла. Я помню — как будто это было вчера. В их спальню, из пустоты, из воздуха, из самой Тени — вломились они. Двое. Не чудовища, не демоны, не порождения Этерны. Люди. Два мага, скрытые под чёрными капюшонами, мантии их стекали теневыми складками, будто сшиты были из сгущённой ночи.

Моя мать и отец — оба искусные маги Вейлана, — умели призывать огонь, сильный, яростный. Но даже пламя, что плясало у них на ладонях, казалось блеклым перед той магией, которую они пытались отразить. Тень пришла не просто в дом — она вломилась в самую его суть, как гниль пробирается в корень дерева. И против такой Тени… почти никакая сила не имела шанса.

Я, босая, услышав крик, выскочила из комнаты. Ступни слякотно зашлёпали по ледяному полу — и я остановилась, увидев происходящее. Оцепенела, как загипнотизированная мышь перед ударом змеи. Меня будто впаяло в воздух, и в этом воздухе, густом, как ртуть, передо мной медленно проявлялось нечто: вспышки пламени, искры магии, чернота капюшонов, крики.

Невидимая стена ступора встала между мной и родителями — плотная, чужая, зловещая. Я не могла шагнуть вперёд. Не могла закричать. Только смотрела. Маленькая, растерянная, прожигаемая до костей собственным страхом.

Я не бросилась героически спасать родителей, не рванулась вперёд, не закрыла их собой, как это делают в историях про великих героев. Я не отвлекла на себя чужаков — этих теневых тварей в человеческом обличье, не закричала, не взмахнула руками в ярости или отчаянии. Я просто стояла. Словно меня сковал чудовищный монстр по имени ступор, холодный, липкий, невидимый — он оплёл мои запястья, вдавил пятки в пол, вырезал голос. Я стояла — и смотрела. И тогда это произошло.

Два голоса, идеально синхронные, словно шёпот одной многоголовой твари, разрезали воздух:

— Incendium nex ameno Etherna.

Заклинание звучало как приговор. Как смертный звон.

Отец среагировал мгновенно. С криком — коротким, будто удар — он закрыл собой маму. Но тщетно. Напрасно. Запоздало.

На моих глазах, в какие-то жалкие доли секунды, из рукавов мантии незнакомцев вырвались серебряные ленты — узкие, гибкие, текучие, как змеящиеся струи жидкого металла. Они прошили тела моих родителей насквозь, легко, почти изящно, как игла — тонкую ткань. Ленты замерли внутри, затаились. И в ту же секунду — еле слышный треск пламени, как будто подожгли перо.

Мама…Мама успела — на один крошечный миг — взглянуть мне в глаза. И этот взгляд я запомнила навсегда, в нём было всё. Боль. Как будто каждую клетку её души раздирали на клочки. Материнская любовь. Жгучая, безусловная, безмолвная. Надежда. Ослепительная в своей невозможности.

Один миг. И их тела исчезли. Растворились. Всё, что осталось — две невыносимо чёрные горстки теневого пепла на кровати.

А я… Я всё ещё стояла. Мои ступни будто прибили к плитам гвоздями. Язык был чужим куском плоти во рту. Ни звука. Ни крика. Ни истерики. Только белый шум и звон в ушах — пустой, глухой, как вой одинокого волка.

И тупое, неуместное, отвратительно жалкое «почему?..», бившееся в голове, как бабочка о стекло.

Пепел, оставшийся после сожжения человека, был горячим — обжигающе живым, будто в нём ещё пульсировала боль тех, кого он сжёг. И пах — фу, боже, как он пах… Не так, как жжёное дерево или трава, нет. Это был запах смерти, поглощённой Тенью. Его не спутаешь ни с чем. Он впитался в кожу, в волосы, застрял под ногтями и в складках языка.

Я узнала его тогда, когда мантии медленно, с почти театральной изысканностью, повернулись ко мне, а теневой ветер взметнул в воздух пепел с кровати. Мантии как актёры на сцене, знающие, что кульминация близка. Как хищники, смакующие страх своей добычи. Они не торопились. Знали — я не убегу. Не смогу. Я — их следующая сцена. Я не помню, как это случилось. Не знаю, как я это сделала. Всё перепуталось — мысли, звуки, реальность.

Внутри что-то рванулось, зарокотало, прорвало хрупкие стенки моего тела и вырвалось наружу криком. Нет — воплем. Он не был просто звуком. Он был воплощением моей боли, моей скорби, моей пустоты, непонимания, страха… и чего-то большего. Чего-то страшного. Злости. Всепоглощающей, безбрежной, как ночное море, в котором захлебнулась сама луна. Гнева, выкованного из жгучих слёз и крика, обернувшегося чистой, голой, выжигающей нутро яростью. В тот миг мне было всё равно, кто я, что я, что со мной станет. Я чувствовала внутри себя силу. Огромную. Пугающую. Хищную. И она жаждала выйти. Натворить. Отомстить.

Я помню только это чувство — разрывающее меня на части и одновременно собирающее в единую точку света, которую не могло вместить ни тело, ни разум. И вот тогда, посреди этого бурлящего, оглушающего, всепоглощающего безумия, я услышала смех.

Тихий. Красивый. Женский. Смех, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков, лёгкий, как дыхание весеннего ветра сквозь тонкие занавеси. Он был не отсюда. Он не принадлежал ни одному из этих магов. Он не мог быть частью происходящего. Но был. И именно в этом — в его неуместности, в этой пугающей элегантности — таился ужас. Он обдал меня холодом. Я замолчала. Моментально. Тишина ударила в уши, как плеть. В позвоночник впились мурашки, будто ледяная рука провела по спине.

И тогда это произошло.

Всё вокруг взлетело в воздух — на одно мгновение, но оно показалось вечностью. Мебель, книги, зеркала, занавеси, родительская кровать с распахнутыми простынями, как крылья — всё, всё сорвалось с места, закружилось в безумном вихре.

И — пепел. Он полетел мне в лицо, ударил в щёки, в губы, в глаза. Я знала — умом знала, — что это уже не мои родители. Что пепел — это просто прах, остаток. Но сердце отказывалось верить. И где-то в самой глубине мне до сих пор нравится думать, что это была их последняя воля. Последний жест. Последняя нежность — не дать мне упасть в одиночестве, поддержать, когда весь мир разрушен. Наказать. Воздать. Совершить правосудие. К праху правосудие — самосуд.

Противный, горький запах пепла обжёг слизистые носа, обволакивая изнутри мерзким вкусом конца. Я едва подавила кашель, сжав зубы до скрежета, и зло — по-настоящему зло — посмотрела на мантии, всё ещё стоявшие посреди комнаты так, будто она принадлежала им. Их лица оставались в тени, но я видела, как руки поднялись в синхронном, отточенном движении — для того самого заклинательного пасса. Я уже видела его однажды. Пять минут назад.

Мысль о том, что моих родителей больше нет, вспыхнула в сознании не просто болью, а слепящим белым пламенем, которое выжгло всё внутри, оставив лишь пустоту, ревущую, глухую, голодную. Это и стало началом конца. Или началом новой меня.

Изнутри, обжигая каждую клеточку, с корнем вырывая остатки прежнего «я», из моего тела вырвались серебряные нити — сотни, тысячи, мириады. Они были живыми, как змеи, как хаотичные мысли, как мой крик. Они кинулись на убийц, с жаждой, с яростью, с ненавистью, оплетая их тела, сдавливая, как удав. Я не думала. Мысли исчезли, растворились, как дым. Я уже ничего не соображала. Не чувствовала себя. Я перестала быть собой. Я не знала, что происходит. Где я. Кто я. Как меня зовут. Всё, что осталось, — это боль. Не просто боль — она была вездесущей. Она вонзалась в меня, как сотни острых, раскалённых ножей, пробивая плоть и душу, перемешивая их в нечто новое, незнакомое. И я — стала этим новым.

Я взвыла. Горько, по-звериному, с надрывом — так, как воют потерянные дети, когда ломается их маленький мир, и некому сказать, что всё будет хорошо. Мой вой был преисполнен боли, безысходной злости, жалости к себе, такой остро-жгучей, что она казалась чужеродной. Я завыла, завыла как волчонок, что увидел, как охотник подстрелил его мать. Единственную. Родную. И я ничего не могла с этим поделать.

В этом вое было всё: мольба, отчаяние, безумие. Я сама себя едва слышала, пока сквозь этот рвущийся изнутри звук не прорвался другой — треск. Треск пламени. Я распахнула глаза, и в то же мгновение реальность меня ослепила. Там, где всего миг назад стояли тела, опутанные моими же нитями — теперь лежали две чёрные, обугленные кучи. Теневой пепел. Такой же, как тот, что остался от моих мамы и папы. Я не сразу поняла.

Мама… Папа… Я… убийца. Я убила. Я убила двух людей. Я. У-б-и-л-а. Я.

Плитка подо мной рванулась вверх, стремительно, безжалостно — это я рухнула на колени, больно ударившись, не чувствуя жара летнего дня, потому что пол подо мной был ледяным, как могила. Я снова завыла — уже в глухую пустоту. Руки сами собой обвили голову, ногти вонзились в виски, оставляя красные следы, и всё нутро моё сжалось в один горящий сгусток: я ничего не сделала.

Я не спасла их. Не успела. Даже не попыталась. Дура. Какая же я дура!

Острые, беспощадные ножи вины, горя, самобичевания вонзались в меня снова и снова, без пощады, без конца, срывая дыхание. Боль ослепляла. Белыми вспышками, как удар молнии, как всполохи агонии. Захрипев, я повалилась назад, ударяясь затылком о плитку — глухой, звонкий стук, как финальный аккорд симфонии разрушения. Мир плыл. Он искажал краски, смазывал формы, превращался в вязкую жижу. Меня трясло. Всё внутри трясло. Что-то было не так. Я умирала? Можно ли умереть вот так — не от заклятия, не от клинка, а от боли? От горя? От ненависти к себе, вспыхнувшей внезапно, как пожар в сухом лесу? Никто не учил меня, как жить после этого. И, кажется, я не знала, как.

Где-то на самых задворках моего пылающего сознания шевельнулась мысль — крошечная, как мотылёк в полумраке, посланная инстинктом, выкованным болью и страхом: вставай… борись… Но я не могла. В одно мгновение меня бросило в леденящий холод — тот самый, что разливается по венам перед смертью. Но за ним пришёл жар. Такой, что мир вспыхнул. Такой, что пол подо мной, недавно казавшийся могильным льдом, превратился в кипящий котёл. Я лежала, будто в кипятке, и только тогда — только тогда почувствовала это.

Как моё нутро запеклось от жара. Как в груди заворочалось нечто — неведомое, огненное, беспощадное. Кожа начала лопаться, словно кто-то прижёг меня утюгом. Сначала одна трещина. Потом вторая. Боль с хрустом пошла по рукам, словно под ней рушились кости. Это не было похоже ни на одно из знакомых мне чувств. Это был ад. Моё тело словно сжигало само себя — тем самым, что с минуту назад обратило в пепел двух живых существ.

«Спасайся! Делай же что-нибудь!» — с истерикой закричал в голове голос. Голос матери.

Мама…

Я хотела позвать её. Закричать, разорвать тишину, завыть, заорать от боли — но язык не шевелился. Лежал в моей пасти, как сухая тряпка. Горло саднило, будто в нём выжгли всё живое, а губы потрескались от сухости. Я закашлялась — вяло, беззвучно. Мне хотелось пить. Хотелось воздуха. Хотелось… спастись.

Но судьба, старая потасканная стерва, решила: я слишком близко к родителям, чтобы не воссоединиться с ними окончательно. Я застонала, захрипела — болью, отчаянием, бессилием. С трудом опустила взгляд на свои руки. О, Вейлан. Милостивый, безликий, прерви мои муки…

Руки — это были не руки, а кошмар из кожи, в которой вздулись волдыри, сочились сукровицей, трескались, открывая мясо. Больно… так больно… Глаза ссохлись, как будто всё влага выжжена. Ресницы обгорели, веки горели, будто облитые маслом. Я не плакала. Плакать было нечем.

И в какой-то момент — даже боль ушла. Не потому, что стало легче. А потому, что моё тело больше не могло чувствовать. Не хотело. Это была настоящая, чистая, абсолютная агония. Когда тебя режут, жгут, ломают — а ты смотришь на это со стороны, и тебе уже плевать.Когда внутри тебя торчит сотня раскалённых ножей, и ты уже не хочешь вытащить ни один.

Моё тело сдалось.

Я закрыла глаза — горячие веки опустились на сухие глазницы.

Твою мать, как же это больно… И вот, наконец — темнота.

Мягкая. Бархатная. Ласковая. Она обняла меня, как родная. Унесла прочь. Мне стало легче. Тьма шептала, как любящая бабушка: «всё прошло, детка… всё прошло». Мир растаял. Мысли улетели.

Кто я? Что случилось? Почему всё сгорело? Почему внутри так пусто? Сколько прошло — не знаю. Минута? Час? День?

Что вообще такое — время? Такое смешное, глупое слово. Время. Вре-мя. И вдруг — звук. Громкий. Резкий. Грохот. Входная дверь. Дверь… тоже странное слово.

Сознание уже ускользало обратно в темноту, но вдруг — удар.

Голос. Как сталь, как ледяной кинжал.

— Борись! — громкий и безжалостный мужской баритон.

Он пронёсся сквозь тьму, как молния сквозь грозу.

Я дёрнулась, как от удара током. И где-то там, в глубине меня — затрепыхалось нечто. Огонёк. Живое. Ещё живое.

Я не хотела бороться. Уже не хотела — я сделала всё, что было в моих силах. Как я могу противостоять тому, о чём не знаю? Как мне себя спасти? От чего… мне надо себя спасти? Мне надо? Спасти? Кого? Почему?

Неожиданно — будто сама тьма, устав терпеть мою беспомощность, со злобой вытолкнула меня на поверхность. Я вздрогнула, вдохнула резко, с хрипом — как человек, слишком долго державшийся под водой. Глаза распахнулись, в них всё ещё полыхал жар, и вместе с ним — боль. Та самая, рвущая, испепеляющая, до крика, до мольбы. Я захрипела, молитвенно обращаясь к любому, кто слышит: пусть мрак вернётся. Пусть снова укроет. Но… что-то изменилось.

Было всё ещё мучительно больно — да, до дрожи, до сухих слёз. Но руки… руки больше не чувствовались ошпаренными солёным кипятком. Я медленно, почти боясь разрушить хрупкую нить сознания, сфокусировала взгляд. Всё вокруг плыло, мир дрожал, но я всё же увидела его.

Высокий мужчина в чёрном. Стоял передо мной, что-то шептал — едва слышно, будто обращался не ко мне, а к самой Тени. От моего тела к нему тянулись тонкие серебряные нити — трепетные, будто жилки света. Он вытягивал их медленно, по одной, словно освобождал… как вытягивают яд из ран.

Я не могла пошевелиться. Только смотрела — стиснув зубы, замерев, приняв. Когда боль становится целым миром, ты перестаёшь сопротивляться. Уже не важно, кто перед тобой — демон, целитель, убийца. Лишь бы легче стало. Лишь бы жить.

За окном, казалось, светало. Первый свет коснулся стен, когда нити иссякли, и боль ушла совсем — так, как уходит отлив, оставляя за собой мёртвый берег. Мужчина выглядел измождённым, словно прошёл через ту же пытку, что и я.

— Кто… ты?.. — прохрипела я, чувствуя, как язык, сухой и шершавый, едва ворочается во рту.

Я лежала на полу, в той самой ночной рубашке, прилипшей к коже, и впервые за вечность вдохнула по-настоящему. Этот воздух — живой, пьянящий, сладкий, как мёд после голода, — обжёг лёгкие, но не обжёг душу. Я была жива. Я — дышала.

— Я — Магистр Тени. Эврен Хаэль. Но давай поговорим об этом позже, когда ты немного восстановишься, — сказал он. И уже откуда-то принёс влажное полотенце — холодное, благословенно холодное, — и с неожиданной, тихой заботой начал протирать мне лицо и руки. Я зашипела от боли, и он, по-дурацки ойкнув, будто сам ошпарился, просто взял кувшин и полил меня водой. Прямо так. С головы. О, боги… Вода — лучшее, что изобрела природа. Ненавижу огонь. Ненавижу.

Словно прочитав мои мысли, он поднёс к губам стакан и дал немного воды. Я закашлялась, захлебнулась, пролила всё на себя, но даже это — было счастьем. На третьей или четвёртой попытке, с его терпеливой помощью, я всё же осилила несчастный стакан. И, опираясь на его руки, села. Голова кружилась, как будто мир рассыпался мозаикой. Я покачнулась, но он успел — поймал меня за ворот рубашки, аккуратно, не обжигая, не причиняя ни капли новой боли.

Я дышала. И этого уже было достаточно.

— Я знаю, что здесь произошло. Я соболезную. Я знал Мирстов — мы работали вместе в Совете. Ты, кажется, Айлин? Пойдёшь со мной. Теперь ты Маг Тени, причём… весьма сильный маг. Маг, который себя чуть не сжёг Тенью. — тихо проговорил он, присаживаясь рядом со мной. Наверное, мы так смешно смотрелись со стороны — растрёпанная, зарёванная, обожжённая донельзя тощая девчонка в ночной рубашке. И рядом он — серьёзный… красивый — про себя подметила я, посмотрев ему в лицо — мужчина.

Я тихо всхлипнула, вспоминая события ночи. Мама… папа… теневики…

— Я не хочу. — дрожащим голосом ответила я, рассматривая ладони с волдырями. — Мне не нужна эта магия. Она опасна. Она страшна. — в голове моментально воспроизвёлся запах теневого пепла. О, как долго он мне потом постоянно мерещился, снился в кошмарах!

— Тогда тебя на пожизненное заключение сошлют в Ауланнар за убийство двоих магов, а ещё — и за использование запрещённого теневого заклинания, — пожал он широкими плечами, плотно обтянутыми в чёрный шёлк рубашки. — Мне, в целом, безразлична твоя судьба, но я даю тебе выбор.

Ауланнар мне не улыбался. Пусть и гады действительно ворвались в мой дом, напали… но как я это докажу? Как я докажу, что родителей… убила не я? От этой холодной, противной, но вполне логичной мысли — предательская слеза противно скатилась по обожжённой, сухой коже — я зашипела от боли, которая причиняла мне капелька солёной воды. Невыносимо! Что мне теперь делать? Как себя лечить? Как быть дальше? Как… жить дальше?

— Там, куда ты меня зовёшь, меня вылечат? И правда не посадят в тюрьму? — шмыгнув носом, я подняла высохшие глаза на… Магистра. Да, точно, Магистр. Магистр Тени. Э…Эврен, да? Боги, как же болят глаза. Как же всё равно жарко и больно. И как же кружится голова…

— Вылечат, — кивнул он. — Я лично проконтролирую. Нет, не посадят. Никогда. Я разберусь, если примешь моё предложение.

Мне ничего не оставалось — дома меня больше ничего не удерживало. Я молча кивнула. Хотя абсурдный вопрос «какого праха ты вообще тут делаешь, мужик?» — абсолютно неуместно вертелся на языке, но мне было так плевать, что я была готова принять помощь от любого. Пусть даже та теневая куча, которая осталась от одной из мантий — восстанет и предложит мне что-нибудь — я возьму, а потом с удовольствием убью его еще раз. Хоть и не хотелось, и страшно не хотелось, и пускай тотчас горькая, противная тошнота подкатила к горлу от страшного звука ужасного слова «убью» — но эти гады заслуживали. Определённо заслуживали.

Так меня приняли в Тихий Круг, который тогда едва начинал своё медленное пробуждение — словно ночная роса на первых весенних побегах. Под руководством основателя, Магистра Тени Эврена Хаэля, этот Круг только делал первые осторожные шаги. Эврен, при поддержке и благословении Совета, продвигал идею контролируемого обучения Магов Тени — учить их не бояться своей тёмной силы, не использовать её во зло и держать её в узде, направлять во благо, а не превращаться в призрачных наёмников, которые таятся в тенях, чтобы убивать без следа и совести.

После моего импровизированного ритуала принятия в Круг — в самой Тихой башне, что стояла чуть в стороне от главной Башни Совета, — надо мной долго и упорно колдовали целители. Виртуозные маги богини Мирас, каждый раз содрогаясь от моего жалкого вида и называя меня «бедной девочкой», не сразу, но всё же вытащили меня с того края, с того зыбкого порога между жизнью и смертью. Они лечили не только мои обожжённые плоти, но и рвали по кусочкам злую паутину, опутавшую мою душу.

Без их успокоительных настоев, варева и шёпотов заговоров — я бы ушла вслед за мамой и папой, не выдержав тяжести утраты. Детали моего морального состояния пусть останутся за кадром, поверьте, это был ад наяву. Всё, что я сейчас рассказываю — в основном со слов друзей из Тихого Круга, потому что сам первый месяц после трагедии для меня — пустая, туманная бездна. Я плакала бесконечно, злилась на себя, ненавидела и жалела одновременно… И, конечно, оплакивала родителей, чьи молодые лица навсегда застыли болью в моих воспоминаниях. Я не могла избавиться от ощущения вины за их смерть. Даже когда Магистр, с добротой и твёрдостью, пытался убедить меня, что я сделала всё, что могла, и неизвестно, что бы сделали те теневики, если бы у них был ещё шанс — в моей голове раздавался только один приговор: «Убийца. Убийца. Убийца…». Это клеймо, выжженное огнём Тени, впитавшееся в саму ткань моей души — теперь навеки.

Ожогов было невероятное множество, но больше всего пострадали мои руки. Они упрямо отказывались поддаваться лечению — попробуй вылечить раны, нанесённые самой Тенью! Магистр Хаэль объяснил мне причины моего почти что самосожжения: Тень откликнулась в момент глубочайшего потрясения, и, не найдя со мной взаимопонимания, обернулась против меня. Она почувствовала мой упаднический настрой, мою вспыхнувшую внутри ненависть — и ударила с утроенной силой. Если бы не он, появившийся на пороге моего дома в самый последний миг — меня бы уже похоронили вместе с родителями.

Одна из целительниц — Лиарен Каэрвин — была словно весенний свет в тёмной зале Тихой башни. Милая, заботливая, круглолицая и с вечным ароматом ромашки, она всегда пахла успокоением. Лиарен не могла смириться с тем, что ожоги, хоть и затянувшиеся, оставили на моей коже уродливые шрамы — следы боли, как печати на старом пергаменте. Однажды, ночью, она решилась на невозможное: сыграть с Судьбой — этой коварной шалуньей — в её собственную игру. Кто победит? Её проказливая насмешка над изломанной девочкой — или магия, рождённая от сострадания?

Целую ночь Лиарен колдовала у моей постели. Искорки чар сыпались с её пальцев самыми красивыми блёстками. Когда рассвет коснулся окон, она стояла бледная, как лилия, с потемневшими под глазами кругами, но с гордым, торжествующим взглядом. Она смотрела на мои руки — и в её взгляде было почти благоговение. Кожа на них была гладкой, словно никогда и не касалась огня. Ни пятен, ни рубцов, ни искажённой плоти. Только целое — только новое.

Богиня Мирас, верно, благословила её в ту ночь, коснулась лба и ладоней своим незримым дыханием, даровав силу, способную переписать плоть, как чистую страницу.

Шрамы были меньшей из потерь того дня, и я это понимала. Но когда я взглянула на свои ладони, увидела там гладкую, живую кожу, без воспоминаний об огне — я не выдержала. Что-то сорвалось внутри, и я зарыдала. Горько, с надрывом, будто из самой души вырывались слёзы. Они катились по щекам, обжигая кожу новой солью, но не болью — а той непереносимой, звенящей благодарностью, которую невозможно удержать в груди.

Дело было не в исцелении — хотя и в нём тоже. Дело было в доброте. В той нежной, простой человечности, что Лиарен вложила в каждый жест, в каждое заклинание. В её внимании, в её сострадании, в её нежелании мириться с тем, что я должна носить на себе печати ужаса до конца дней. Это было истинное волшебство. Та магия, что не требует крови. Та, что исцеляет. Помощь людям, а не их убийства — вот истинная магия.

Я кинулась к ней, обвила руками и, задыхаясь, благодарила, шепча всё, что приходило на ум. Лиарен, уставшая до предела, просто потеряла сознание — её тело, словно тряпичное, обмякло в моих объятиях. Я вскрикнула, испугавшись, и на мой крик тотчас сбежались другие целители — заохали, зашумели, осторожно разняли нас и уложили девушку на соседнюю койку.

Она потом целую неделю отлёживалась, бледная, как лунная пыль. Но как же она сияла от счастья! Как она искренне радовалась тому, что смогла помочь. Тогда я впервые по-настоящему поняла: магия — это не разрушение. Не сила, чтобы доминировать. Настоящая магия — это помощь. Это доброта, что делает невозможное возможным.

В Тихом Круге нас было немного — меньше двадцати. Самые разные люди, самых разных поколений, самого разного возраста — ведь Этерна отзывалась на зов каждого в своё, лишь ей ведомое мгновение. Обучали нас немногие — сам Эврен, словно самая тёмная тень среди теней, и несколько его товарищей, владеющих её магией. Наставников хватало едва ли на пальцах одной руки. Среди них был мой — Райс Торенвельд, самый терпеливый, самый внимательный… самый близкий.

Я забыла молитвы к Вейлану, к нашему перепутьевому богу. Как и мама, как и папа, я готовилась к поступлению в Шарденскую академию, усиленно вытачивая отклик к нему — к его следам на гранях мира. Но он молчал. Стихийная магия мне не давалась. Бытовая — да, получалась прекрасно: разогреть травяной отвар, зашить подол платья — пожалуйста. Но призвать искру огня? Или поиграть с водой? Всё летело прахом.

Отклик Этерны… я даже не помышляла о нём. Магия Тени была чем-то запретным, почти постыдным — но, увы… теперь, хочешь не хочешь, мы с ней идём вместе — в лад, в спор, в тишину и бурю. Мы спутницы. Навсегда.

Мама… папа… Я думаю о них каждый день. Как будто дыхание мира через это воспоминание проходит. Я засыпаю с этим, просыпаюсь — и снова слышу в голове их голоса. Похороны я почти не помню. Да и хоронить-то было особо нечего — теневой пепел, чертовски трудный в обращении, никто не решился тронуть. Даже я. Особенно я. В нашем доме теперь хозяйничала Мара Эйвель — добрая соседка с шестого дома на Теневой улице, словно коровушка в переднике, всегда с булочками и заботой. Я оставила ей ключ. Не сомневалась — за род Мирст она постоит.

Как-то раз, через пару-тройку недель после моего присутствия в Тихом Круге, Магистр Теней попросил меня зайти к нему в кабинет — и коротко рассказал о произошедшем в ту злополучную ночь.

Магистр поведал, что за теми неизвестными теневыми магами он напряжённо следил сам около двух недель — те словно взялись из ниоткуда — в качестве теневых магов их не было ни в одном списке прибывших в город, они нигде абсолютно не числились.

Магистр знал всех теневых магов в городе поимённо и поэтому заметил чужаков сразу. Вычислил он их совершенно случайно — почувствовал, что фон наложенных теневых заклинаний защиты и приватности на Тихую башню — искажён. Начал спрашивать, анализировать, вызывать теневые отклики — никто из магов Тихого круга в эти заклинания не вмешивался. Но был чей-то другой след, чужой, странный… злой.

Нехитрым путём вычисления, путём заклинаний проявления тени — он вычислил, где в городе остановились эти маги. Приставил к ним лигатов, договорившись с Рейлтаном, и сам периодически за ними следил, чтобы те не натворили дел. Ловить их просто так, кидать в камеру — обоснований пока не было. Бюрократия, закон, канцелярщина, бумажная волокита — чтоб их черти драли. Допрашивать их, просить документы — Эврен лигатам запретил, чтобы не спугнуть гадов. Он надеялся выйти на более крупную рыбу, чем эти мелкие сошки — было очевидно, что за этими упырями определённо стоял кто-то ещё.

И в ту самую, злополучную ночь на 25 июля — Магистра от Совета отправили в Северные древности по заданию, мол, ходил среди жителей слух, что там орудовал теневой маг. Эврен тогда впервые позволил себе поспорить с элериархом — никаких странных теневых явлений в городе (кроме неясного вмешательства в Тихую башню) замечено не было, но та, не выслушав и поставив его на место, отправила Магистра проверять.

Разумеется, Магистр профессионально обшарил, перевернул вверх дном весь район Древностей, но ничего не нашёл. Злой, как собака, что ему пришлось впустую потратить время, которое он мог бы потратить на слежку за Этерна возьми откуда взявшимися теневиками… Магистр возвращался в Тихую башню, как вдруг почувствовал. Сильнейший теневой всплеск, да такой силы, которой он никогда не ощущал. Пробормотав короткое заклинание проявления тени, Хаэль увидел направление, светящееся серебряными нитями — и стрелой помчался по пути, выстланному серебряной змейкой.

Приближаясь к знакомой улице — он с ужасом понял, что этот дом принадлежит Асессору Совета по вопросам морального кодекса магических законов — Элире Мирст и её мужу, Летописцу Совета, Кейрону Мирсту. Сложив два плюс два, мужчина понял, что произошло что-то ужасное — и внутри дома, судя по заклинанию проявления — всё еще бушевала Тень, кого-то мучительно убивая, выжигая изнутри серебряным пламенем. И он побежал.

Поиски далее ничего не дали — теневики были уже мертвы и не оставили никаких следов. Теневые отклики тоже были безрезультатны — мне удалось стереть серебряным пламенем даже след их заклинания из самого пространства. Оформились они в городе под несуществующими именами, как обошли Сферу Отклика — неясно, как будто бы им… кто-то помог. Но более теневиков в городе не было — все были под крылом Тихого круга, и никто из них не помогал незнакомцам.

На самом деле — это были очень жуткие, тёмные две-три недели, всех моих новых знакомых постоянно дёргали на допросы, досмотры, просмотры теневых откликов — атмосфера недоверия так и витала в воздухе. Меня тоже допрашивали бесчисленное количество раз, пытаясь вытрясти из меня какую-то новую информацию, но я, как заведённая, повторяла всем одно и тоже. Правду. Но вскоре, после грубого разговора Эврена и Лаэрка Рейлтана, на тот момент занимавшего вдобавок к должности в Совете пост архонтера лигатов — они от меня отстали. Я краем уха, на автоматизме направляясь на теневую практику к наставнику Райсу, слышала этот диалог, вернее, не диалог, а злой рык Магистра Тени:

«Как вы, идиоты, можете думать, что она убила родителей⁈ А как ты, Лаэрк, объяснишь, мать его, что там делали два неизвестных даже, прах побери, мне, теневика⁈ Как их проворонили твои лигаты⁈» — приглушённо доносилась ругань из его кабинета, сокрытого границей из тяжёлой дубовой двери.

В Совете тоже сильно скорбели по столь трагичной смерти Асессора и Летописца. Сама элериарх и Семеро прислали мне два письма миридской почтовой службой, в котором выражали свои соболезнования. Иль-де-Вирел тогда окутал трёхдневный траур —чёрные ленты и флаги развевались по городу, отменили все развлечения, жители облачились в чёрное — трагедия действительно страшная. Нетипичная. Новость быстро, в мановение руки, разлетелась по городу, и сочувственные взгляды преследовали меня много-много лет после этого, даже несмотря на то, что Тень тогда забоялись еще сильнее, а я позже стала серебряной теневой ведьмой.

С Магией Тени у меня тоже сложилась не сразу — хоть она определённо любила меня, и работать теневыми заклинаниями у меня получалось виртуозно, но… я не хотела этой магии. Страшной магии, сильной магии, жуткой магии… Мне было невероятно морально больно её использовать, она напоминала мне о злополучном дне — о том, что я — убийца. Пару занятий с наставником Райсом я сорвала, убежав из аудитории в истерике — воспоминания о использовании магии Тени причиняли невероятную боль. Я убегала, как девочка, забывшая, как держать себя в руках. Вспышки памяти жгли меня, как соль на свежую рану. Мне казалось — если я сотку новое заклинание, я снова увижу кучи пепла. Почувствую, как я убивала.

Тень резала меня изнутри. Страх. Сожаление. Раскаяние. Позже, маленькими шажками, спустя сотню занятий — мне удалось смириться и принять ситуацию, а позже — и вовсе удостоиться чести носить серебряные теневые татуировки.

Хаэль… Я не знаю, сколько жизней я ему должна. Благодаря ему мне удалось избежать Ауланнара — той серой пасти, где меч и суд переплетаются в одну петлю. Он сумел доказать элериарху и Рейлтану, что я не знала, что творю, что защищалась, как зверёныш, загнанный в угол. Да и возраст мой стал щитом — несовершеннолетних судили иначе, мягче, будто их грехи были ещё не до конца запёкшейся кровью.

Ауриэль Тенцзар тогда смотрела на меня, как на остриё ножа — тонкое, опасное, слишком острое для детских рук. Она молчала долго, будто взвешивала каждое слово. Потом кивнула — и взяла слово с Хаэля. Он поклялся быть моим опекуном, покровом, судьёй и щитом. Поклялся — головой. И она приняла.

В ту секунду с меня будто сорвали панцирь из вины и страха. Я дышала впервые за недели. Дышала — и плакала. Потому что эти две недели — они были как бесконечное падение. Я жила, сжавшись в комок. Жила, ожидая, что каждый шаг в коридоре — это шаг лигатов, что они войдут в Тихую башню и заберут меня. Не в Ауланнар — так хотя бы в темницу. За убийства. За то, что я выжила.

И знаете, если честно… я считала, что это было бы справедливо.

Да, ситуация была абсурдна. Да, я защищалась. Да, я сделала всё правильно — всё, что могла. Но вина не уходит только потому, что ты невиновен. Она ночами царапает тебе горло, пока ты засыпаешь, и шепчет тебе на ухо, когда вспоминаешь этот момент вновь и вновь. Я вспоминала об этом каждую грёбаную ночь. До боли в челюсти. До крика, который не решалась выдохнуть.

— Теперь я твой куратор, Айлин. —тихо произнёс он, смотря на меня из своего кожаного кресла. — Хочешь ты этого или нет.

— Спасибо. — я тихо кивнула ему, пряча невольно намокшие глаза.

Сейчас. Кабинет Эврена, но уже в Совете. Эврен под прицелом стрелы Айлин.

Если я права — я готова вновь пойти на страшный грех, преступление против человечества. Если я ошибаюсь — боги, пожалуйста, пусть я ошибаюсь! — буду вымаливать прощения, стоя на коленях перед Магистром.

Весь кабинет сейчас — как сцена, где я играю роль предателя, а он — просто зритель. Он не двигался, не выказывая более никакого удивления. Только перо в его руке застыло, как будто даже чернила в нём отказались течь, не желая марать пергамент до выяснения истины.

Уважение авторитета — это как яд, который можно принять за вино. Ты пьёшь, думая, что оно греет — а оно просто делает тебя медленной добычей. А мне нельзя быть добычей. Не теперь. Не перед ним. Ни перед кем больше.

— Ну? — мой голос треснул, как весенний лёд под ногами. Рука, натягивающая тетиву, еще сильнее задрожала — прицел стрелы сместился чуть вбок, к левой брови Магистра. — Заставь меня поверить. Или я уйду отсюда с тем, что предполагаю. И плевать, насколько оно верно.

Я всё ещё держала его на прицеле. И он всё ещё молчал, недвижимый, как скала посреди моря. И в этой тишине звенело что-то невыносимое — то ли раскаяние, то ли признание. Магистр не сразу заговорил, словно что-то буднично обдумывал, и стрела, направленная ему в лоб, совсем его не смущала.

Я ощущала, как дрожит тетива под пальцами. Дрожит не от слабости — от того, как долго она держала на себе этот вес: подозрения, обиды, страха… быть правой. Его молчание было почти мучением. Как если бы я стояла на краю бездны, и ветер звал меня прыгнуть — не обещая ни свободного падения, ни восторженного полёта. Хотелось крикнуть, глупо потопать ногами — чтобы он сделал хоть что-нибудь! Лучше бы он наорал на меня, проклял, начал защищаться теневыми заклинаниями — это была бы хоть какая-то реакция… но не это сухое молчание. Единственное, что он сделал — вновь накинул теневое заклинание тишины, развеянное в тот момент, когда Эльса и Ирис открыли дверь, чтобы уйти.

— Я не заставлю тебя поверить, — сказал он наконец. Его голос был ровным, но в нём слышалось эхо — как будто говорил он не только мне, но и самому себе. — Только скажу. А ты решай — стою ли я твоего доверия или нет. Задавай вопросы… Айлин.

Айлин. Дрожь пронеслась по моему телу — он произнёс это так, будто прикоснулся к тончайшему, хрупкому фарфору кофейной чашки — осторожно, почти не дыша, как если бы одно неверное слово, движение, могло всё разрушить в одночасье. Я замерла. Имя моё… Я не слышала его от него — вслух, вот так, в лоб — целую вечность. Он звал меня «Мирст», «госпожа Мирст», «трава в капюшоне», «пепельница», когда я тупила… А теперь — Айлин.

Он положил перо на край стола, бережно, будто это был хрупкий артефакт, не чернильная вещь.

— Как ты объяснишь то, что в три часа ночи почувствовал теневой всплеск? В то время как я, у которой чувствительность к Тени выше — даже не пошевелилась? — я сдвинула брови, всё еще не ослабляя хватку на тетиве.

— Потому что ты, Айлин, тогда спала не одна, — тихо сказал он, на этот раз без промедления. — Ты была внутри тревоги. Внутри боли. А боль глушит всё. Даже магию. Даже Тень. Помнишь, в Круге я учил тебя внутренней концентрации и очищению разума перед призывом Тени?

Он сказал это так, будто знал, что творилось в моей голове той ночью. Будто был рядом, наблюдая, как я ворочаюсь под тяжёлым одеялом, не в силах дышать от тревожных мыслей. Не могу сказать, что ситуация в жизни была какой-то нестабильной, плохой — но нутро мою в ту ночь, по неведомой мне причине, действительно было неспокойно. Тогда накатила жуткая тревога, и я… то проваливалась в некрепкий сон, то просыпалась в поту.

— Чувствительность, — продолжал он спокойно, но в его голосе уже звучал лёгкий азарт, будто он всё ещё слышал отголоски того самого всплеска, — это не просто сила. Это… настройка. Тень говорит с каждым на своём языке. Ты — как лира, Айлин: способна чувствовать тонко, сильно, чисто, пронзительно. Но если в комнате вдруг разразилась гроза, заглушающая все звуки — даже самая прекрасная лира молчит.

Я недоумённо моргнула, пытаясь переварить услышанное. Это сейчас был комплимент? К щекам прилила кровь, но стрелу я не опустила — хотя тетива уже врезалась в пальцы ножом. Он поднял глаза. Медленно, как человек, который боится быть непонятым. И в этом взгляде не было превосходства надо мною. Только смиренное понимание. Как будто он тоже однажды не услышал Тень. Тоже однажды просто проспал самое важное.

— А я… — он вздохнул. — Я стар, Айлин. И ночами не сплю. И в этой ночной бессоннице, среди шелеста своих бумаг и тиканья часов, я услышал нечто, чего не должно было быть. Теневой всплеск. Вот почему я почувствовал. И вот почему ты — нет. Потому что я был спокоен, а ты — нет. Стресс, нервы — отравляют жизнь и ослабляют концентрацию.

Он не оправдывался. Он просто раскрыл передо мной свою ночь. — Почему не разбудил тебя? Не созвал Совет? Потому что всё было слишком… странно. Это не работа мага-новичка. Не ритуал из учебника. Это был почерк того, кто…

— А почему ты сразу не отправился в чёртову лавку, раз почувствовал всплеск? — прошипев, перебила я Магистра. Тетива все ещё была натянута.

— Я ждал до утра, потому что, если бы я пошёл в лавку ночью, я бы выдал себя. И тогда тот, кто это сделал, знал бы… что я что-то понял. И тогда, Мирст, у тебя был бы конкурент в желании меня убить — и он бы преуспел раньше твоего Велатра. А я хотел дать им подумать, что мы слепы. Что можно играть дальше. Надеялся, что они…он…или она — допустят оплошность, позволяющую вычислить тварь.

Он выпрямился в кресле, словно медленно поднимался из тени, что опасно нависла над Шарденом. Руки его лежали на подлокотниках кресла. И всё же — я не опустила лук. Не могла. Я все ещё боялась быть правой. Страх — он, как ртуть: вроде разделяется маленькими шариками, но каждый из них — яд.

— Ты видела кольцо, — предугадав следующий мой вопрос, проговорил он так ровно и спокойно, словно сам металл отданной Эльсе печатки прошептал это вместо него. — И ты знаешь, что все мы, члены Совета, носим одно и то же.

Я кивнула. Да. Я знала. Эти кольца из серебра — символ власти, магической присяги и древнего обета хранить равновесие Шардена. Но это знание не облегчало дыхание.

— Есть лишь одно отличие, — продолжал он, до сих пор игнорируя стрелу, направленную ему в лоб. — Оно… оживает в момент отклика. Каждое кольцо связано с носителем. С его дыханием. С его магическим следом. С его Тенью, если обладатель — счастливчик, которому откликнулась сама Этерна. Если бы это была моя рука, Айлин, — я вновь вздрогнула от звука своего имени. — Если бы я коснулся витрины с артефактом, если бы мой теневой отклик вызвал тревогу у фероновой вязи— ты бы не сомневалась. Ты бы увидела это сразу.

Он произнёс это с такой тяжестью, будто каждое слово было камнем, положенным на весы между нами.

— Ты чувствовала бы не просто вспышку, а… отзвук моего имени в самой ткани теневого заклинания. Ты бы узнала его. Потому что ты знаешь мою Тень. И потому что вызванный теневой отклик сам бы указал на меня, явив нам не просто часть тела — руку — а всего меня целиком, ведь моя магия, как бы странно это не звучало, знает меня. А нашего предателя — нет.

Он не смотрел на меня в этот миг — будто знал, что в моих глазах дрожит слишком много: и гнев, и вина, и тонкая, почти болезненная надежда на то, что он говорит правду. Что в этом странном спектакле, который я сама же и затеяла — я ошиблась в роли, и сыграла предателя, когда нужно было быть другом.

— Я бы мог снять кольцо, — добавил он тише, — но тогда феронова вязь осталась бы неизменной. Она не открылась бы мне. Она… не подчинилась бы. Понимаешь, теневая магия теневой магией, но — бюрократия, канцелярщина. Феронова вязь заклинания являет свои тайны только членам Совета и лигатам. Да, я, разумеется, гвардиан Карал Вельторна, но лигатовский значок не ношу.

Он посмотрел на мне в глаза прямо сквозь кончик стрелы — состоялась немая дуэль тьмы и пепла.

— Это не могла быть моя рука, Айлин. Потому что моя Тень не лгала бы тебе. Ведь ты, я уверен — не спутаешь её ни с чьей другой.

И в этот миг я действительно вспомнила: как давно в ночи, во время тренировочного боя в Тихом Круге, я однажды случайно подставилась под его заклинание — больше неприятное, чем опасное — и в моей голове тотчас раздался гул, как низкое пение звёзд. Разум прояснился, выгоняя все мысли из головы. Это можно было сравнить с уходом под гладь кристально чистого, холодного, свежего озера. Его Тень была ясной, как первый лёд на реке. Точной, как стрелка часов в Башне Совета. Холодной, как предательство лучшего друга. И этот отпечаток в лавке…определённо не принадлежал Магистру.

Дура. Какая же я дура! Неужели я не могла просто пораскинуть мозгами, вместо того, чтобы направлять на него оружие⁈

Велатр и стрела с грохотом упали на пол. На пальце от слишком долгого натягивания тетивы — уже образовалась тонкая алая полоска крови. Я подняла виноватый взгляд на Магистра. Тот смотрел на меня в упор, и в лице его не было ни ехидства, ни превосходства, ни насмешки, ни злости. Лишь спокойное понимание.

— Хочешь, я дам тебе посмотреть свою память за ту ночь? Рискованное заклинание, но ты выдержишь. Передам тебе воспоминания через Тень — только позволь мне прикоснуться к твоей.

Я стояла, не дыша. Я верила ему. Холод прокатился от макушки до кончиков пальцев, словно меня окатили сирены ведром ледяной воды прямиком из Шарденского моря.

— Прости меня. — тихо выдохнула я, смотря в глаза Эврену Хаэлю. — Если сможешь. Я пойму любой исход моей выходки.

Я не была святой. Я не ждала оправдания. Это было как шаг в ледяную воду: ты уже знаешь, что замёрзнешь, что это ошибка, но всё равно ступаешь. Извинение — оно ведь не всегда про вину. Иногда — про боль. Про то, что ты сделал то, чего правда не хотел, но иначе поступить не мог. Про то, что выбирал между… правдой или догадками.

Я чувствовала, как дрогнул воздух между нами.

Извиняться — значит распахнуться. Не грудью даже, не горлом — всем внутренним. Показать, что у тебя внутри не сталь, не яд, а душа.Уязвимая, дышащая. Извиняться перед Магистром было даже страшнее, чем держать его на прицеле.

— Я горжусь тобой. — внезапно произнёс он, лукаво улыбнувшись и откинувшись на спинку кресла. По-настоящему, искренне улыбнувшись. Он умеет улыбаться? Вот это номер. Я и не подозревала о таком, думала, у него всегда такое лицо, словно он съел своего недруга на завтрак. Еще и сказал, что гордится мною, а я, на минуточку — направляла ему в лоб стрелу добрых двадцать минут. Что происходит? Я сплю? Или он убил меня, и мне это всё привиделось в предсмертной агонии?

— Требуется большая храбрость, чтобы противостоять своим врагам, но гораздо большая — чтобы противостоять своим соратникам. — мудро изрёк Магистр, всё так же улыбаясь. Искорки веселья заплясали в его глазах. — Я горжусь тобой. По причине того, что ты не побоялась лезть на рожон, подозревать собственного куратора — даже для того, чтобы решиться на эту мысль — требуется огромная смелость и уверенность в своих принципах. Я рад, что смог… воспитать… в тебе такие взгляды, такую честность, благодаря которой ты можешь копать под тех, кто находится выше тебя по иерархии. Поверь мне, многие люди даже подумать о таком боятся — работают на начальников-самодуров, терпят мужей-идиотов, родителей, которые давно поехали крышей и диктуют взрослым детям, как им жить…

Магистр опёрся на локти, положив их на стол, и засмеялся. Тихо, басовито — в этом смехе сочеталось всё — внутренняя сила, уверенность в себе — и он определённо не чувствовал себя проигравшим, хоть и был на мушке у своей подопечной добрых двадцать минут. Я, подумав, что Хаэль окончательно тронулся — позорно подобрала Велатр, стрелу, накинула плащ и приладила своё обмундирование за спину обратно. Щёки залило алой краской от слов Эврена.

— Я ещё раз повторюсь, что действительно горжусь тобой, каким человеком ты стала, какой сильной — и не только магически и физически, но еще и морально — ведьмой. Но, пожалуйста, попрошу тебя, госпожа Мирст — будь так добра, избавь меня в будущем от места под прицелом твоего лука. Договорились? — посерьёзнел великий-Пятый-Лик-Совета, кивком указывая на Велатр за моей спиной.

— Договорились. — кивнула я, позорно выходя за дубовую дверь тысяча сто одиннадцатого кабинета.

— Стой, — окликнул меня Магистр, что-то быстро подписывая на листе пергамента и вдавливая свою личную печать Магистра Тени в несчастный лист. Затем тихо шепнул заклинание, просушивающее чернила, свернул лист в свиток и запечатал его заклинанием. — Я направлю сейчас тенегласс стражам Академии, но — предъявите это им у ворот. В свитке — моя личная просьба допустить вас в Академию. Будут спрашивать ещё — скажите, личное поручение гвардиана Карал Вельторна, Эврена Хаэля. Пусть я и в отставке, но моё имя до сих пор много значит и вопросов, как правило, не вызывает. И просьбе Советника перечить вряд ли станут. Но про Совет заикайтесь лишь в крайнем случае — никто не должен понять, что вы — Асессоры.

Я молча кивнула, вернулась и приняла свиток из его рук, заботливо спрятав его во внутренний карман плаща.

Вслед мне вновь донёсся тихий смех Пятого Лика Совета, Магистра Тени, гвардиана Карал Вельторна — Эврена Хаэля.

Какой позор!

Я стояла в коридоре, ощущая, как уходит напряжение из мышц, как сердце замедляет свой шаг, возвращаясь к привычному ритму — не боевому, не настороженному. Просто человеческому. Мои гулкие шаги испуганным эхом прокатились по мрамору. В полумраке коридора, в витражных тенях, я вдруг почувствовала себя просто полнейшей дурой, которой по жизни просто повезло, и всё происходящее — чистая случайность и… точно. Дуракам везёт. А я определённо сегодня была дурой. Мои шаги зло стучали по ступеням, позорно сбегая вниз, к выходу из башни.

Столкнувшись с Плюшеттой, я вернула ей одолженный ключ — та гордо приняла его, повесив к тысячам таких же ключей на поясе. И как ей не тяжело, такой маленькой?…Определённо — миридская магия существовала, пускай они сами в этом отчаянно не желали признаваться.

У самого подножия лестницы меня ждала Эльса, нервно постукивая ногой по полу — она где-то успела переодеться, как и просил Хаэль. Сплетница сменила свой алый наряд на простую блузку и штаны, сверху накинув пальто. Огненные волосы она спрятала под изящной шляпкой с небольшими полями — весь туалет был выдержан в серых тонах. Не знаю, насколько эта импровизированная маскировка поможет нам избежать отпечататься в мозгах обитателей Академии, но, по крайней мере, мы сделали всё возможное — я, например, надела перчатки и накинула капюшон, чтобы не было видно ни кусочка татуировок и волос. Пораскинув мозгами, спрятала Велатр в стеновой нише, удобно попавшейся рядышком — тут он никому не будет нужен, ведь почти все знают, кто носит этот лук — а лишняя узнаваемость в Академии нам ни к чему.

— Ну и? Чем вы занимались там полчаса? — с напускной раздражённостью и нетерпеливостью спросила она, поднимая бровь с лёгкой ухмылкой. Макияж она тоже смыла — ёлки, даже рыжие брови закрасила в серый. Видеть Эльсу без неизменных алых губ и густо подведённых век было даже немного странно — но подлецу — всё к лицу. Естественной красоты у неё было хоть отбавляй — чего стоили одни глаза цвета весенней листвы.

— О, Эльса, — чему-то смутившись, буркнула я, поправляя перчатки. — Ничего. Обсуждали скучные теневые вещи. Какие заклинания я смогу использовать в случае чего, и всё такое… — самозабвенно врала я. Не потому что я хотела что-то скрыть, а потому что не хотела подрывать в глазах Эльсы бесспорный авторитет в лице Магистра. Ну и я не хотела, чтобы она думала, что я способна подозревать соратников — если Эврен смог отнестись к этому… весьма странно, пускай и положительно, я боялась предположить, какая реакция тогда была бы у Верин.

— Ну не хочешь говорить — не надо, — она в притворной обиде надула губы и прижала ладонь к сердцу, всем видом выказывая глубочайшее оскорбление. — Потом всё равно сама узнаю. И вообще, хватит болтать, шевели копытами — я, пока тебя ждала, все узоры в витражах пересчитала. Синих — тридцать один, красных — сорок четыре, жёлтых — пятнадцать, зеленых — восемьдесят пять, если тебе интересно.

Я прыснула — негромко, будто смех сам удивился, что вырвался наружу. Волнение и неловкость, навитые на каждом слове нашей беседы с Магистром, начали спадать, как вода после прилива, оставляя после себя лишь следы на песке. Спокойствие вернулось не сразу, но с каждым шагом сосредоточенность брала верх.

Мы вышли из башни под руку — и мир встретил нас ударом света, ослепительным, почти дерзким. Солнце, словно без предупреждения, вдарило хуком по глазам — ярким, резким, беспощадным. На поражение! Я зажмурилась и вскинула руку, заслоняясь, и взглянула вверх. Небо — чистое, как ярко-голубая, начисто вымытая заботливой хозяйкой, тарелка. Ни облачка. Ни капли сомнений.

Солнечный диск, идеальный и тёплый, висел высоко, словно был полностью равнодушен к тем теням, что ползали по улицам Шардена.

Ильдевирейские часы над нами подали голос — но на этот раз не величественным боем, а тонкой, изящной мелодией.

Она струилась, как звук ловцов ветра, подвешенных в лавках на Туманной площади — звенящая, почти хрустальная, будто время решило немного поиграть, прежде чем вновь стать строгим. Десять тридцать.

И стрелки замерли в этом утреннем миге, как два танцора в идеальном пируэте. По нашей маленькой традиции, а именно — минуте молчания в моменты получасового звона часов — мы постояли. Подумали о своём. Помолчали.

Знаете, одно дело — найти в жизни человека, с которым можно смеяться, веселиться, дурачиться, бегать по лужам под дождём или делить тёплую булочку на двоих. Но совсем другое — найти того, с кем будет уютно молчать. По-настоящему. Без напряжения, без надобности срочно заполнять тишину словами, лишь бы не было неловко. С кем тишина — это не дурацкая пауза, а пространство. Не пустота, а присутствие. Молчание — оно ведь тоже разное бывает — бывает тихое, умиротворённое, бывает тревожное, бывает скучное, бывает обиженное, возникающее в пылу ссоры.

И с тех пор, как такой человек появляется в жизни, она будто меняет цвет — становится глубже, мягче. Как вечернее небо после долгого дня. Или как чай, который постоял в чашке ровно столько, сколько надо, чтобы раскрыть аромат.

— Чаю? — после окончания часовой песни, как ни в чём не бывало, спросила Верин, едва ли не облизываясь в сторону лавки Лавра. Да, действительно, пока мы были в тысяча сто одиннадцатом кабинете — немного распогодилось, солнышко пригрело еще сильнее, но было всё равно ощутимо прохладно. Я молча кивнула — о, чай из плачущей мяты сейчас был бы очень кстати! Помимо волшебного вкуса, мята всегда здорово проясняла разум и успокаивала. Мы свернули к лавке Лавра, пересекая… какую-то непривычно тихую Туманную площадь.

Лавр на этот раз встретил нас без слов. Лишь кивнул нам как-то удручённо. Что произошло за эти полтора часа в Иль-де-Виреле? Нехорошее предчувствие царапнуло горло.

— Эй, Лавр, — настороженно начала Эльса. — Ты чего такой поникший?

Я не успела кинуть взгляд на плачущую мяту в баночках, как Лавр уже принялся заваривать нам её, тихо вздохнув и отвернувшись к нам спиной.

— Миридская служба доставки газету принесла, — картонным голосом изрёк Лавр, бросая в чайничек пару долек лимона. — Вернее, принесла-то давно… а прочёл аккурат после вашего ухода утром. Девочка. Совсем еще молодая… Студентка Академии. Сбросилась вчера с башни, горе-то какое… молодые умы начали гибнуть… что же будет… — начал он причитать, нарезая лимон так, словно это он был виновником произошедшего и лично сбросил девчонку с башни.

Неприятно, наверное, да и как же глупо было бы умереть от лимона… я тряхнула головой, отбрасывая идиотскую мысль.

— А… — понимающе протянула Верин.

— Мы знаем. — тихо изрекла я. — Страшная потеря. — я не стала раскрывать всех карт, присаживаясь за чайную стойку. Эльса упала рядом — хотела привычным движением поправить волосы, но шляпка помешала. Я невольно улыбнулась — порой привычки ох как сильно выдают, если хорошо знаешь человека!

Тем временем, Лавр заварил для нас чай и поставил перед нами два стаканчика. Затем недоумённо оглядел Эльсу и молча изогнул бровь, блеснув своими очками-половинками — яркий блик с золотой оправы тепло щекотнул мои ресницы.

— Эльса, — начал чайный мастер, нахмурившись. — Я ж тебя видел с полтора часа назад. Ты… имидж что ли решила сменить? — мирид повертел головой так и эдак, рассматривая ныне серую подругу.

— Да, — махнула она рукой, прихватывая щипчиками из вазочки с сахаром пару кубиков и отправляя их на верную смерть в кипяток. — Не обращай внимания, это ненадолго. Завтра я вновь вернусь покорять сердца и ослеплять посетителей твоей лавки. — обольстительно осклабилась подруга.

Лавр задумчиво хмыкнул, спрятав улыбку в усы. Нда, если новость уже в газетах — следовательно, скорее всего… Мысль мою перебил гулкий звон колоколов, ворвавшийся на улицы стремительным вихрем. Звонили все колокола города — со храмов Мирас, Ферона, Вейлана… но ближайший к нам был как раз в Шарденской Академии. Злополучная колокольня. Зачем колокольня в Академии, спросите вы? А кто будет незадачливым студентам возвещать о начале и окончании урока? Только теперь, вместо невинного и нежеланного звонка, возвещающего о начале урока, этот колокол нёс траурную весть.

Мы синхронно, как и все остальные посетители чайно-книжной лавки, разбросанные кучками по маленьким столикам — повернули головы к выходу из лавки, смотря на улицу через огромные окна.

Там, на Туманной площади, под протяжный, величественный… скорбный, бой колоколов — на каждом фонаре, на каждой крыше вмиг возникли, расстилаясь шёлковым полотном, мириады черных лент и флагов. Народ в чайной ахнул, словно в дешёвой комедии, и принялся перешёптываться, а мы с Эльсой молча переглянулись.

Видимо, в этот момент Рихтарж Иль-де-Вирела, Майэ Секали, Четвертый Лик Совета, шепнула в своём кабинете заклинание, воссоздавая невероятной красоты и реальности иллюзорное, пусть и скорбное, но, определённо — чудо — на всех улицах города.

За окном — торговцы открыли двери лавок, жильцы центральных улиц высунулись из окон, вышли на миниатюрные балкончики — и все, как один, смотрели на черные ленты и флаги. Чёрный — цвет утраты, темноты, поглощающей человека после смерти. Тихий шёпот чайных почитателей устал деревянный пол, Лавр тихо вздохнул, а за дверью — Туманная площадь безмолвствовала. Все, пребывая в болезненном, скорбном единстве, молча рассматривали траурное, печальное убранство, отдавая последнюю дань уважения погибшей. Смерти не от старости, не от болезней, не в своих постелях — были в Иль-де-Виреле огромной редкостью, а здесь… такой громкий случай, который объединил сердца народа. Среди шепотков сзади еле-еле можно было различить «такая молодая…» «вся жизнь впереди…» «так жалко…» «ох, как теперь родителям-то жить…»

Я подхватила свой стаканчик чая и тихо шепнула Эльсе — «Пойдём.» — та, кивнув на прощание Лавру и расплатившись, последовала за мной к выходу. Мы прошли мимо полок с чайными коробочками, мимо книжных стеллажей, где запах чернил, старой бумаги, пыли, смешивался с ароматами трав, и вышли вон. Колокольчик на двери, когда мы выходили, вторил своим огромным братьям, тоненько, но гордо звякнув — хотя мне показалось, что даже его тихий звон полон грусти.

У выхода из лавки мы снова постояли. Помолчали. Попили чай, вслушиваясь в тревожный, грустный бой колоколов — песнь эта была горестная, траурная, как плач матери по погибшему дитя. Черные ленты колыхались от лёгкого ветерка — тяжёлые, как траурные мысли, и при этом невесомые, словно сама смерть прошла мимо и обняла город своими тенями, как бы напоминая: вы все смертны внезапно. Ленты и флаги ниспадали с крыш, фонарей, балконов, как горькие слёзы матери, пролитые под издевательски ярким, светлым небом. Иллюзорная магия богини Мирас, вытканная с ювелирной точностью, с душой. Слишком красивое прощание… как будто пытались попросить прощения, отдать последнюю дань уважения. Но за смерть молодого ума не извиниться красотой. Не воскресить заклинанием.

На Туманной площади было тихо — люди стояли маленькими кучками и по одиночке, тихо перешептываясь, словно боясь разговорами в полный голос нарушить ныне отчаянно горькое единение Иль-де-Вирела. Гулкий, медленный, протяжный бой, он звучал как разбитое сердце, умывающееся кровавыми слезами. Я прищурилась, всматриваясь в колеблющиеся тени под ногами прохожих. Смерть в Иль-де-Виреле — редкость. Здесь лечили, любили, оберегали. Здесь студенты, молодёжь прокладывали свои пути, а не закапывали их, едва начав. Но вот — совсем юная девчонка. Студентка. Будущая высококлассная магичка Вейлана, одна из нас. Теперь Лиана Тарен — всего лишь прошлое. Теперь — имя, написанное серебром Этерны на траурной ленте.

Где были наставники? Где были друзья? Что такое услышала она от нас — от взрослых, от мудрых, от тех, кто должен был оберегать? Что мы не заметили? Что заставило её совершить такой жуткий поступок? Ведь из каждой ситуации всегда был выход. Кроме той ситуации, где ты мёртв.

Эльса стояла рядом, не глядя на меня, но я знала, что её мысли похожи на мои. Верин нервно пила чай, перекладывая стаканчик из одной руки в другую, а глаза её смотрели на башню, что едва была видна в отдалении, как игла, протыкающая облака. Колокольня Академии Шардена. Место, где время должно было говорить о жизни, новых началах, знаниях — теперь навеки стало памятником смерти. Ох, сколько столетий же будут студенты пересказывать друг другу эту байку о студентке, сбросившейся с неё… жаль, что это не выдуманная история, а реальная жизнь.

Ветер качнул чёрные полотна, и одно из них — тонкая, длинная, неумолимо чёрная лента — сорвалось с фонаря и, словно ожив, мягко опустилось мне под ноги шёлковой змеей. Я подняла её — и та тут же рассеялась. Неудивительно, ведь это — иллюзия. Но смерть таковой не была. Смерть была до ужаса настоящей. «Чёрный — не просто цвет смерти. Это напоминание. Это зарубка на самом времени. Это след, который нельзя убрать даже самой сильной магией.»

Мы шагнули в сторону Академии, оставляя за спиной тишину Туманной площади. А колокола всё звонили. Протяжно. Печально. Как голоса тех, кто ушёл — и просил, чтобы их услышали. Мы шли молча, и по пути я не могла оторвать взгляда от флагов — будто в каждой струе чёрной ткани был запечатлён отголосок падения молодого тела. И пока город склонял головы, я, зная правду, ощущала за этим трауром ещё и что-то… скрытное. Словно траур, опустившийся на Иль-де-Вирел, был только началом… и был далеко не последним трауром. Эльса молчала. Говорить, прерывая бой колоколов, было как-то неуместно, да и что тут скажешь?

Я повернула голову, отвлекаясь от созерцания флагов, и взгляд мой упал на здание, что виднелось уже совсем рядом, в конце широкой улицы, уходящей от Туманной площади. Шарденская Академия. Сердце знаний, гордость магической столицы Шардена, сверкающее окно в будущее.

Здание Академии возвышалось подобно замку, но без готической мрачности — напротив, оно напоминало мечту архитектора, увиденную во сне на рассвете. Оно было выстроено из светлого известняка с мягкими розово-золотистыми прожилками, которые сейчас, в октябрьском солнце, казались ожившими золотыми змейками, лениво ползущими по фасаду, греющимися на камне, как домашние духи знаний.

Густо обвитая вечнозелёным плющом крыша — глубокого изумрудного цвета, с редкими вкраплениями глянцевых оранжевых листьев, будто осень касалась её кистью, но не решалась испортить — выглядела как сахарная посыпка на кондитерском чуде, тёплом и уютом накрывая остроконечные фронтоны. Сквозь зелень проглядывали резные водосточные трубы в виде звериных голов, из пастей которых при дожде текли ручейки дождевой магии.

Главный фасад академии был украшен аркадой с высокими, тонкими арками — прозрачными, как дыхание на стекле, устремлёнными вверх, словно сама архитектура здания стремилась к знаниям, к свету, к тем звёздам, что дремали над городом. Каменные колонны были украшены резьбой: виноградные лозы, стрекозы, колосья — будто Академия, несмотря на свой чин, отчаянно любила лето и гедонизм. По краям фасада возвышались четыре башни — словно пальцы сложенных в молитве рук: Библиотечная башня, с витражными окнами-розами, сквозь которые золотой свет проливался на пыль древних фолиантов, играя цветными пятнами на полу, как рассыпанное волшебство. Башня мужского общежития, обвитая плетущимися розмариновыми лианами, источавшими тонкий пряный аромат, особенно по утрам. Я с удовольствием втянула носом их пряный аромат. Башня женского общежития, с множеством маленьких и уютных балкончиков. А в нишах у женских окон цвели зимние жасмины — магически сохранённые вечноцветы.

И западная колокольня, некогда гордая, теперь — злополучная. Отныне и вовек — злополучная, новый предмет страшилок и студенческих баек. Она всё ещё отбрасывала длинную тень на внутренний двор, будто знала, с чего начался её новый век — век тревоги. Вдоль стен тянулись тенистые аллеи из кипарисов и самшита, а между ними — аккуратные клумбы с вечнозелёным вереском, иссопом, серебристым шалфеем. Воздух был наполнен смесью пряных трав и осеннего тепла, ещё не ушедшего, благодаря яркому солнцу — всё было словно на краю между летом и забвением, но в этом краю было по-особенному спокойно. Обычно. Но не сегодня.

Звон колоколов прекратился. Мы подошли к воротам. Они были высоки — двустворчатые, из темного дуба, инкрустированные старым серебром, где линии защитных и охранных заклинаний извивались, словно ручьи по стеклу. Над аркой, в камне, был вырезан герб Академии: на резном щите из лунного камня изображены песочные часы, в которых вместо песка — струящаяся нить света, переходящая из верхнего сосуда в нижний. В основании герба вырезан девиз на старом языке: «Scientia est lumen in tenebris» — знание — свет во тьме — припомнила я. Верхушка герба украшена стилизованным изображением ветви тиса, вечнозелёной, с серебряными ягодами, — символом памяти и выносливости. А по бокам — два стража: ворон и змея, как символы мудрости, наблюдения и перерождения знания. Сегодня над этим гербом был натянут чёрный вуаль-полог, струившийся вниз, как траурная накидка, — и от этого даже яркий солнечный свет казался тусклее.

Перед вратами стояли два лигата — стражи академии, в строгих доспехах: ярко-синие плащи, украшенные гербом Шардена — вышитое серебром око, заключённое в круг. Их кирасы отливали блеском отполированного металла, а надплечники угрожающе устремлялись к небу. На поясах у них были прилажены синие ремни, в которых дожидались своего часа мечи в ножнах. Под шлемами виднелись молодые, но уже уставшие лица. Один из них приподнял шлем, и в его глазах, при виде нас, мелькнуло нечто похожее на злое сожаление.

— Без особого разрешения ходу нет! — гаркнули лигаты в унисон, как по уставу. Ни тебе «здравствуйте», ни «с какой радости две подозрительные девицы шатаются к Академии в разгар траура». Только чётко, как грубым сапогом по брусчатке.

Эльса озадаченно хлопнула ресницами, посмотрев на меня — ей-богу, лиса, застуканная в курятнике.

— Так вышло, — фыркнула я в ответ, доставая свиток Магистра из плаща. — что разрешение у меня как раз-таки есть. — я протянула стражу лист бумаги. Свиток хищно вырвали из моей руки, как будто я только что предложила им билет на бал в Гвардейский зал, но с налётом подозрительности. Один из стражей, недовольно прищурившись, начал изучать документ так, будто собирался потом сдавать по нему экзамен на третий уровень допуска.

Свиток дрогнул, сбросив охранное заклинание, вспыхнула теневая печать. Кажется, это была та самая странная магия, которой баловался Карал Вельторн — не зря, значит, слухи ходили! Лигат нахмурился, вгляделся в подпись магистра, и по лицу его пробежала тонкая тень то ли уважения, то ли лёгкой паники.

— Ха, вот ещё, — пробурчал он, повертев свиток, осмотрев оборот, прочитав вверх ногами, даже постучал костяшками по пергаменту, словно ожидал, что он заговорит или взорвётся. Потом, не удовлетворившись, передал напарнику — и всё пошло по кругу. Я в это время разглядывала стены Академии, считая золотые прожилки на фасаде, словно это были не следы мрамора, а трещины в собственной выдержке. Эльса вела себя менее сдержанно — хихикала, прикрывая рот рукой, будто наблюдала представление под названием «два параноика в доспехах против свитка от Магистра».

— Чай, настоящее. От Магистра. Советника. — наконец проронил первый, свернув свиток с видом человека, который только что пережил магическую операцию на мозге. — Это побудет у меня. — И только попробуйте тут что-то натворить! — добавил он, уже набирая официальный тон. — Поручительство Советника — не индульгенция. Перед законом все равны!

— Да-да, разумеется, — пробормотала я себе под нос.

— Вот кретин! — тихо прошипела Эльса, поравнявшись со мной.

— Гвардиан… Магистр Теней еще минут двадцать назад прислал тенегласс насчёт вас двоих. Проходите, — наконец заговорил второй лигат, тоном чуть мягче, но с тем самым выражением лица, которое у людей бывает, когда они вынужденно выдают ключ от дома соседу, которому не доверяют даже свои комнатные растения. Ох, ну и на каких же замечательных птичьих правах мы тут сегодня!

Страж повозился с замком на воротах, прошептал заклинание — и о, чудо! Один вздох старых металлических петель, щёлк — ворота с гулким стоном защитных заклинаний начали распахиваться. Механизм сработал медленно, с надменной важностью, будто и сами створки недоумевали, почему вот этим двоим открывают путь туда, где обычно ступают только серьёзные, уважаемые маги и достопочтенные студенты. Я кивнула стражам — не в качестве благодарности, а чисто формально. Бюрократия убивает людей! Ненавижу бумажки.

Мы переступили порог, и ворота сомкнулись за спиной с глухим эхом — как приговор, как крышка гроба. Перед нами раскинулся внутренний двор Академии — прежний сад света и голосов, ныне притихший, словно монастырский клуатр после панихиды. Здесь, где обычно шумели, спорили о формулах, сплетничали, цитировали старые хроники и по утрам, забыв про завтрак, бегали к фонтану студенты, — теперь витала тяжесть, влажная и плотная, как осенний туман над болотом.

Вдоль аллеи, что вела к главному входу, выстроились статуи богов — Вейлан, бог стихий, словно опустил голову, и в камне тень на его лице казалась глубже обычного; Вельторн — его не считали богом как таковым, он был одним из самых первых воинов Шардена, в честь него и был назван Карал Вельторн — будто сильнее сжал меч, а трещины на его мраморной груди напоминали рубцы на чьей-то душе; Этерна — хоть и теневиков не жаловали, ой как не жаловали; но когда-то давно обучали их в Шарденской академии — смотрела в небо — в том взгляде читалась безысходность, от которой хотелось отвернуться. Богиня Мирас — милостивая женщина, покровительница целителей и иллюзий в скорбном, молитвенном жесте, сложила руки на груди. Ферон, бог созидания, познания, механизмов — как-то озлобленно смотрел на шестеренки, парящие рядом с ним в воздухе. Цветы у ног статуй были свежими, но скорбными — много хризантем, омелы, траурных венков из вереска и кипариса. Больше всего букетов лежало у ног Вейлана — всё верно, ведь Лиана Тарен была стихийником. Неплохим магом воздуха — вспомнила я утренние слова Эльсы. Воздух пах землёй и кадилом. Иногда тишину двора разрывал звонкий плеск воды — фонтан ещё работал, но звучал как-то странно: будто не радостным журчанием, а чьим-то тихим всхлипом.

— Тоска, как она есть, — буркнула Эльса, поёжившись и поправляя шляпку. — Даже у богов лица более добрые, чем у тех засранцев на входе.

Я, нервно хихикнув, вгляделась в окна академии. Большие, сводчатые, они напоминали глаза, которые смотрят из темноты. Камень фасада был тот же — золотистый известняк, отполированный до зеркального блеска за века, но и он словно потускнел, взял на себя общий траур. Когда мы подошли к высоким, украшенным глифами дверям, они открылись без звука. Никакого зычного «добро пожаловать» от мирида — Хранителя Академии, никакой дрожи магии в воздухе и гомона студентов. Только тихий, вязкий полумрак, как будто Академия сама не знала, хочет ли она нас здесь видеть.

Холл встретил нас тяжёлым воздухом и тихим эхом чужих шагов. Пол из серого камня, с золотыми россыпями инкрустаций в виде звёздных карт, казался холоднее обычного. Над головой висели роскошные хрустальные люстры, но свет их был приглушён — будто сами светильники скорбели. У стен стояли ученики — молча, парами, тройками, как на похоронном сборе. Говорили шёпотом, как в храме. Кто-то держал в руках свитки, кто-то цветы. Один из юношей уронил платок, и не поднял — просто смотрел на него, как на знак. Комичности происходящему добавляла их милая, нежно-розовая форма с золотыми пуговками — такой она была испокон веков. В тон фасаду Академии. Студенты мужского пола всегда недовольно ворчали, а девчонок эта колористика абсолютно не смущала. По прилежности и чистоте формы сразу можно было вычислить, кто на каком курсе — у первокурсниц и первокурсников форма всегда идеально отглажена, рубашка ровнёхонько заправлена в брюки или юбку, всё накрахмаленное! А у тех, кто постарше — воротники залихватско расстёгнуты, рукава закатаны, юбки аккуратно подрезаны покороче, кое-где пуговиц уже не хватает — вот не зря говорят, что порой одежда может рассказать о человеке если не всё, то многое. Я кинула взгляд на студента, который уронил платок — растрёпанные волосы, мятая рубашка, воротник распахнут — четверокурсник, не меньше. Тот поймал мой взгляд и внезапно подмигнул мне, пятёрней растрепав свои светлые волосы еще сильнее. Я вооружилась в ответ тонкой, как стилет, ухмылкой, хоть это было и ужасно неуместно.

— Знаешь, — прошептала Эльса, осторожно ступая, словно боялась потревожить невидимую тень, — здесь никогда не было так тихо. А теперь…

— Теперь Академия ждёт. Как те самые секунды шока после полученной от друга пощёчины. Или — затишье перед бурей, — отозвалась я, чувствуя, как под рёбрами скапливается ледяной ком. В Академии будто что-то умерло, и это что-то было больше, чем просто студентка.

Мы остановились у мраморных ступеней, ведущих к разным крыльям Академии. Здесь расходились наши пути — словно два ручья, что текли рядом, но теперь должны были вплестись в разные русла чужих коридоров, чужих историй.

— Итак, я тётка Лианы, — тихо начала она, как бы примеряя на себя роль, словно чужое платье с чужими слезами на подоле. Голос её стал мягким, чуть дрожащим, как флаг на ветру, и я почти услышала, как в нём затаилось несказанное горе. — Придумай мне имя. Надо поговорить с подругами. Выяснить, с кем она вообще общалась, как вела себя… С кого же начать? — она прикусила губу — точно сладкоежка, подбирающая первую ложку из сладкого, но опасного десерта. Выбор стоял между каким-нибудь преподавателем и вон той стайкой девчонок, что посматривали на нас исподтишка, пряча интерес за будто бы ленивыми, грустными взглядами.

— Ещё и пробраться в её комнату… Надеюсь, у неё была соседка. Надо где-то найти мирида, заведующего всем этим мероприятием, и слёзно выпросить у него информацию, — добавила Эльса и вздохнула так, словно собиралась не на допрос, а на похороны, где она — единственная, кто ещё верит в воскрешение.

— Как насчёт Этерны? — так же тихо ответила я, переглядываясь со взъерошенным студентом, что уже откровенно пялился в мою сторону. Будто я была не гостем Академии, а загадкой на экзамене, которую он отчаянно хотел разгадать. Н-да, сейчас было не до заигрываний — как бы ни хотелось спрятаться в чьём-то взгляде от мрачной работы, что ждала нас.

Серая шляпка рядом возмущённо засопела, как закипающий чайник на плите у капризной старушки, и легко стукнула меня в плечо, точно наставляя — «соберись, девочка, мы тут не чаи гоняем, мы на работе». Я не выдержала и тихо хихикнула, как школьница в храме. Вернула на несостоявшуюся Этерну взгляд и внутренне пообещала себе держать серьёзность хотя бы пять минут подряд.

— Ладно. Перебор, — кивнула я, как болванчик в лавке сказочника. — Ирина? — предложила я. Имя простое, как свежий хлеб, ничем не выделяющееся, зато тёплое, родное. Располагающее. Знакомых Ирин у меня не было — но в Иль-де-Виреле оно звучало достаточно часто.

— Хм, — новоиспечённая Ирина удовлетворённо кивнула, будто попробовала вино на вкус и нашла его достойным. — Мне нравится. Отличное имя.

И всё. Роль была выбрана. Маска наделась. Ирина родилась, и с ней — новая ложь, тонкая, как шёлк, но прочная, как паутина.

— Только не переборщи с драмой. И постарайся не уронить очередную шпильку в чью-нибудь душевную рану, — хмыкнула я. — А мне… нужно найти её родителей. — я вздохнула, уже представляя, какой это будет морально тяжёлый разговор. — Придётся апеллировать положением Совета. Уверена, обычной женщине они ничего рассказывать не пожелают.

— Всё ясно, капитан. Разойдёмся на три часа. Потом встретимся у Вейлана. Если он, конечно, не решит нас проводить к берегам Этерны, — она усмехнулась, но глаза оставались серьёзными.

Мы разошлись в разные стороны, и, когда я оглянулась, Эльса уже шла вдоль колоннады, как артистка, знающая: её роль началась, а зрители — в шаге. Я спряталась за колонной, нагло решив подслушать. Подол её пальто легко касался земли, а в глазах сверкало ровно столько скорби, сколько требуется, чтобы поверили. У колонн стояли две девочки — одинаково стройные, в розовых форменных жакетах с золотыми пуговками, как из театрального реквизита: свежевыкрашенные стекляшки сверкали, юбки идеально поглаженные, без единой складки. Прилежность с головы до ног, с ненавязчивым ароматом крахмала.

— Доброе утро, милые, — Ирина-Эльса заговорила прежде, чем они успели сделать вид, что не заметили незнакомку. Голос её был тёплым, как пар над чашкой ромашкового отвара. — Простите, не подскажете… я совсем потерялась в этих коридорах. Где у вас женское общежитие? Там раньше жила моя… — она сделала крошечную, идеально выверенную паузу, — племянница. Лиана.

Девочки обменялись взглядами. У той, что была повыше, дёрнулся уголок рта. Вторая, с круглым лицом и аккуратным пробором, чуть склонила голову.

— Лиана… Тарен?

— Да, да, — Ирина-Эльса нервно кивнула, как будто имя только что резануло ей сердце. — Вы её знали?

— Соболезнуем вам… страшное горе. Пусть нежные ветви Леса Мирас укроют её душу… Мы с ней… ну, не особо, — первая торопливо спрятала руки за спину. — Она жила недалеко от нашей комнаты, но почти всегда была одна.

— Да, она такая… была замкнутая, — подхватила вторая, обнимая себя руками — защитный жест. — Вежливая. Приветливая. Но… тихая.

— Пусть нежные ветви Леса Мирас укроют её душу, — шмыгнув носом, вторила Ирина-Эльса. — Ах, я так и знала, — липовая тётушка вздохнула, опуская взгляд, и добавила уже другим тоном, едва заметно игривым, с чуть заметной примесью горечи: — Вся в мать. Та, моя сестра, тоже молчала, как рыба. Хотя я, знаете, как гусыня на пруду — всех перекричу.

Вот артистка! Я хмыкнула, а девочки неуверенно захихикали, чуть расслабившись, и Эльса-Ирина тут же вплела новый крючок, лёгкий, почти случайный:

— А вы… первокурсницы?

— Ага, — с гордостью кивнула круглолицая. — Только в этом году поступили.

— Я так и подумала, — врунья улыбнулась. — По форме видно. У старших — вечно всё наперекосяк. А у вас — загляденье.

— Да что вы, пустое, — пробормотала вторая, краснея. — Нас за это ругают даже. Говорят, мы слишком стараемся.

— О, пусть только попробуют! — возмутилась Ирина-Эльса с неподдельной страстью. — Кстати… — она вдруг понизила голос, — никто же Лиану не обижал, нет? Она ведь не жаловалась? Вы не знаете? Мы, к сожалению, редко виделись… и общались последний раз в августе, прямо перед поступлением в Академию. Она так хотела здесь учиться… — актриса, играющая роль Ирины, всхлипнула, скромно утирая уголок глаза платочком, вытащенным — клянусь! — из рукава пальто.

Молчание. Короткое, но достаточно весомое. Одна из девочек чуть прикусила губу.

— Мы не уверены… — наконец выдавила первая. — Но… иногда она возвращалась очень поздно. Синяки под глазами. Постоянно дремала на лекциях.

— Ага, — вторая нервно тронула пуговицу. — И ещё она как-то говорила, что у неё ночное задание в Вечерней аудитории. Только никто из наших туда не ходил.

Ирина-Эльса кивала, не прерывая, впитывая каждое слово, как корни в сухой земле впитывают влагу.

— А у неё были подруги? Кто-нибудь, с кем она близко общалась?

— Хм… — первая помедлила. — Наверное, нет.

— Кстати… а с кем она жила? У неё ведь была соседка, да? — заинтересованно уточнила Ирина-Эльса.

— Ага, — тут же откликнулась круглолицая. — С Орнеллой. Орнелла Зинрей. Тоже первокурсница. Они, по-моему, даже в одну группу ходили на Травничество.

— Точно, — вторая кивнула. — Она, сейчас, наверное в комнате… горюет. Занятия отменили до конца недели.

— Орнелла, — повторила Ирина-Эльса, будто пробует имя на вкус. — Хорошо. Спасибо вам, мои хорошие. Вы просто золото, девочки. Я обязательно найду её.

Студентки хором попрощались с Ириной-Эльсой и указали ей путь, ещё раз выразив глубочайшие соболезнования. Тётка Лианы взлетела по ступеням, и, заметив моё нехитрое убежище — подмигнула мне, направляясь в противоположную сторону. Теперь всё. Крючки расставлены, следы уводят к Орнелле, а в отношении золотых пуговок формы Академии уже зреет подозрение. Ирина-Эльса медленно ушла вдоль колоннады, как актриса, что успешно сыграла первую сцену спектакля, где правда прячется между строк, а ложь — только форма, гладкая и дорогая.

Я стояла у мраморных ступеней, глядя в спину Ирине-Эльсе, растворяющейся среди длинного коридора, словно лёгкий дым. Мой пульс бился тихо, но настойчиво — будто отбивая ритм заклинания, что способно вскрыть саму суть происходящего — это было бы очень кстати сейчас, если можно было б просто шепнуть что-то и — о, чудо! — вот тебе готовая доска с заметками, уликами и виновным. Но, увы — мне предстояло найти родителей Лианы — единственных, кто мог рассказать правду о её последних днях. О том, как она жила, какой она была, и изменилось ли что-то.

Пораскинув мозгами, самым логичным мне показалось сначала пойти туда, где душа Лианы покинула тело — западная колокольня. Если бы мой ребёнок покончил с собой, я бы не успокоилась, самостоятельно не обследовав все уголки, закоуклки, пылинки и щёлочки места, где это произошло. Вспомнив, как выглядит фасад Академии снаружи, я прикинула, куда мне нужно идти, затем потуже запахнула пальто, поправила перчатки и двинулась навстречу неизбежному — вряд-ли в колокольню можно попасть изнутри Академии. Почему-то мне казалось, что она не соединена с основным зданием, хоть и высилась башней — петлять по коридорам, тратя время, мне не хотелось, поэтому я сбежала по ступеням вниз и вышла из холла проверять свою догадку. Тяжелые двери хлопнули за спиной, и я подставила лицо осеннему солнцу — полдень. Пускай я здесь и совсем по мрачному, печальному, траурному поводу — как же красиво! Солнце пригревает фасад, золотистые прожилки мелькают то тут, то там, щекоча ресницы тёплыми бликами. Интересно, как вы считаете — видеть, подмечать красоту вокруг даже тогда, когда на душе так паршиво — это дар или глупость?

Ах, этот тонкий, болезненный парадокс — уметь видеть красоту, когда внутри бушует буря и мрак накрывает сердце… Тысячи раз я ловила себя на мысли: зачем мне этот дар — или проклятие? Когда сердце словно камень, обвитое колючей проволокой тоски, как можно позволить себе восхищаться красотой заходящего солнца, танцем падающих листьев или блеском звёзд на иссиня-чёрном небе? Это ли не глупость — искать свет в том, что вокруг, когда внутри — пустота, боль и обман?

Но, с другой стороны, разве не в этом спасение? В том, чтобы уцепиться за каждый перелив цвета в облаках, за запах выпечки, который принёс ветерок на хвосте, за красивый блик солнышка в луже — словно утопающий за последний глоток воздуха, когда вода уже доходит до губ? Я считаю, красота — это не просто украшение мира, это дыхание, которое напоминает: жизнь продолжается, несмотря ни на что. Не все способны её видеть и замечать в рутине повседневности, боли и негатива. Видеть красоту — значит не сдаваться, несмотря на, казалось бы, безысходность. Это как тихий шёпот доброй, израненой души, что молвит: «Эй, не грусти, всё ещё живо, всё ещё дышит. И ты еще дышишь.». Но и в этом есть своя жестокость — ведь чем больше ты замечаешь, тем больнее осознавать разрыв между внешним светом и внутренним мраком.

Так что это — дар или глупость? Наверное, и то, и другое одновременно. Дар — потому что красота — это спасительный маяк даже в самой тёмной ночи. Глупость — потому что иногда хочется закрыть глаза и уйти туда, где нет боли, где нет света, который так жжёт. В спасительную темноту. Но, знаете, в конечном счёте, именно способность видеть красоту в самые тёмные часы — и делает нас живыми. Даже если сердце плачет кровавыми слезами, глаза хороших людей всё равно ищут свет. Ищут хорошее, доброе, светлое. Я не понимаю тех, кто не видит красоты в узорах облаков, в дождевых каплях, стекающих со свежей зелени, в старичке, что кормит ворон зерном…

Ведь красота — порой единственное, что остаётся нам в холодном, жестоком мире якорем добра. Я, улыбнувшись мыслям — пусть на душе скребут кошки, всё-таки мы сами выбираем, что чувствовать. Вдохнула упоительно свежего, холодного воздуха и двинулась дальше — прохлада стен Академии снова обняла меня своей немой тишиной. Коридоры надо мной — как ветвистые лесные реки, медленно и уверенно уводящие в самое сердце здания, туда, где каждый шаг словно подтверждает старину Академии. Под ногами холодная брусчатка отражала моё напряжение, слегка охлаждая ноги сквозь подошву ботинок. По пути я ловила на себе взгляды редких прохожих — студентов и преподавателей, чей день только начался. Их лица были затянуты лёгкой пеленой усталости и скорби. Мало кто смеялся — в основном все очень тихо переговаривались, словно боялись потревожить витавшую где-то неподалёку душу Лианы.

Колокольня возвышалась на западном углу фасада, стройная и гордая, завершая ансамбль здания Академии. Её стройные линии подчеркивали стремление ввысь — каждая каменная балка, каждая тонкая арка были выточены с изяществом, напоминающим дыхание ветра в поле пшеницы, лёгким и свободным. Фасад с золотыми прожилками переливался в лучах полуденного солнца, и колокольня словно дышала этим мягким золотом, отражая стремление к свету, к знаниям, к тайнам, что хранились внутри.

Её окна — узкие готические арки — были украшены витражами с цветами и узорами, переливавшимися в багряных и изумрудных тонах, словно живые и переливчатые, как крылья стрекоз на фасаде. Через эти окна внутрь проникал тёплый рассеянный свет, рисующий на стенах мягкие узоры и играющий с тенями, как музыка, шепчущая о древних тайнах и долгих вечерах, проведённых в чтении и раздумьях. Колокол — большой, из бронзы с лёгким зеленоватым налётом — висел под аркадой с резными растительными орнаментами, которые повторяли мотивы виноградных лоз на колоннах академии. Его звон был глубоким и мягким, не резким и не грубым, а таким, что напоминал зов к размышлению, напоминание о времени, которое здесь не просто меряется, а почитается как живое существо. Надеюсь, он еще долго не будет издавать траурного звона.

Подойдя к массивной деревянной двери колокольни, украшенной резьбой в виде переплетающихся ветвей и старинных символов, я остановилась на миг. Здесь, казалось, каждое дерево дышит памятью, каждое звено — хранит обещание. Я сделала глубокий вдох и вошла внутрь, готовая услышать то, что спрятано между звонами и тенями. Внутри колокольни — крутая винтовая лестница из светлого камня, с перилами из кованого железа, переплетённого изящными узорами — растениями и звёздами. Как же это красиво! Каждый мой шаг отдавался тихим эхом в глухой тишине башенки. Верхняя площадка колокольни открывала вид на город и академию, где крыши и башни сливались в мягкую симфонию форм и красок — здесь, на краю между землёй и небом, чувствовалась близость света, и лёгкий ветер, приносящий запахи трав с клумб и свежести вечера, казался песней, что соединяет прошлое и будущее в одно целое. Здесь, на верхней площадке, под самим колоколом, у оконного проёма без стекла стояла супружеская пара. Они. Точно они.

— Добрый день, — сказала я тихо, стараясь звучать как можно спокойнее. Но светловолосая женщина всё равно подскочила, испуганно всрикнув — муж поддержал её, и оба воззрились на меня. И здесь я увидела в их глазах глаза моей вчерашней покупательницы в «Пеплотравах». Всё-таки это была она. Прах. — Меня зовут… Роза. — быстро пораскинув мозгами, я поняла, что лучше не представляться своим именем. — Я была немного знакома с Лианой — та приходила ко мне в библиотеку за книгами. — самозабвенно врала я, втираясь в доверие. — Пусть нежные ветви Леса Мирас укроют её душу. Мне очень важно узнать о ней. О том, как она жила последние дни. Понимаю, что это трудно, но, возможно, вы сможете помочь.

Леса Мирас — священное царство света и покоя, где души безгрешные обретают вечное прибежище. Там нет ни боли, ни тревог — только чистота и умиротворение, где каждый лист словно вздох чистой благодати, а воздух наполнен тихой молитвой богини, которая принимает души, как мать принимает ребёнка. В Лесах Мирас нет времени — лишь бесконечное сияние и тишина, в которой душа растворяется, сливаясь с вечной светлой гармонией. Это место, где забываются все тяжести жизни, где каждый шаг — к свету, и где царит вечная благодать.

Женщина кинула взгляд на окно, губы дрогнули, и в её покрасневших глазах вновь вспыхнул огонь боли.

— Вы кто? — спросила она осторожно, тихо, будто взвешивая мои слова и решая, можно ли мне верить.

— Я… — сделала шаг вперёд. — Я занимаюсь расследованием. Хочу понять, что произошло. Мне нельзя просто так спрашивать — я понимаю. Я пойму, если вы отошлёте меня прочь. Но я хочу помочь Лиане, и чтобы правда не погибла вместе с ней.

Они с мужем переглянулись, и он, чуть ослабив хватку вокруг жены, заговорил. Оба светловолосые, высокие, красивые… и теперь вынуждены переживать такое страшное горе.

— Меня зовут Варен, — басовито начал мужчина, краем рукава плаща утирая глаза. — Это моя жена, Мириэль. Лиана была нашим единственным, долгожданным ребёнком… вы правы, Роза, она очень любила книги. Часами могла за ними сидеть, по ночам гонял её, чтобы спала, а не читала при свете свечи… зрение ж посадит. — чуть сорвавшимся голосом произнёс он, а Мириэль всхлипнула, вытирая платком уголки глаз.

Ох, как же горько было за этим наблюдать! Как больно быть свидетелем чужого, безутешного, неуёмного горя, когда понимаешь, что ты здесь — бессилен. И никто не поможет — ни словом, ни добрым делом, ни поддержкой, ни заклинанием… как горько понимать этих двух потерянных людей, которые в одночасье потеряли свой смысл жизни. Их горе — как тихий гром, что не разрывает небо, но давит на сердце камнем, не даёт дышать, заставляет слёзы литься рекой, не смывая боль, а лишь растворяя её в холодной бездне.

Я стояла рядом, чувствуя, как внутри меня разбивается стекло жалости и бессилия. Мои слова сейчас будут пустыми звуками, что будут бесполезно биться в тяжелую пелену их утраты. Я — всего лишь прохожая на пути их трагедии, наблюдатель чужой боли, которая резала меня без ножа. Самое тяжёлое испытание — не страдать самому, а смотреть на страдания другого человека. И это горькое осознание — самое острое из всех ножей, что когда-либо пронзали меня. И всё же, в этом тихом разговоре, полном боли и потери, я ловлю отблеск их вечной любви, горящей, как звезда, что не гаснет, несмотря ни на что. Это — великая скорбь, и в ней — великая сила. Но сейчас, в этот миг, я лишь свидетель, одна среди теней, пытающаяся собрать осколки разбитой ныне души. Свидетель, который нагло врал, втираясь в доверие к скорбящим. На миг стало мерзко от себя самой.

— Последние недели… — голос Варена дрогнул, словно слова давились в горле. — Лиана стала другой. Она все чаще уходила в себя, писала письма… короткие, отрывочные. Которые мы едва могли понять. В них — страх, тревога, как будто она боролась с чем-то, что не могла назвать вслух.

Мириэль сжала ладони в кулак, тщетно стараясь сдержать слёзы.

— Мы пытались помочь ей, спросить, что случилось, но она лишь отстранялась. Говорила, что всё под контролем, но в письмах читалась боязнь… будто кто-то или что-то давило на неё в Академии. — тихо произнесла мама Лианы, потирая раскрасневшееся лицо.

Я смотрела на них и чувствовала, как невидимая сеть расползается вокруг Лианы — сеть лжи, страха и неизбежности.

— Она не говорила вам, с кем была или что узнала? Может, что-то, что её испугало? — спросила я, стараясь звучать мягко, чтобы не отпугнуть.

Варен покачал головой, плотнее запахивая чёрное пальто:

— Нет. Но однажды она запутанно упомянула «он». Сказала, что не может доверять никому, кроме него, что всё сложно… Мы не поняли, кто это. Мальчика у неё никогда не было, насколько мы знали, а мы всегда были семьёй… дружной, единой. — мужчина сдавленно выдохнул и сжал переносицу пальцами, отворачиваясь.

— Она жила с соседкой Орнеллой, да? Они часто приходили в библиотеку вместе. — отчаянно блефуя, продолжила я. — Может, та что-то знает?

— Орнелла? — Мириэль тяжело вздохнула. — Они были близки, действительно, но в последние дни Лиана и от неё стала отдаляться. Мы уже успели поговорить с ней сегодня, когда мы зашли в их… комнату, сообщить время похорон послезавтра. — здесь женщина мотнула головой, словно не верила своим собственным словам, но стойко продолжила. — Соседка сказала, что Лиана изменилась, словно кто-то, что-то проникло в её жизнь… наша девочка и так была тихоней, а в последнее время, по словам подруги, стала нервной, дёрганой, еще более замкнутой. Как мы так не доглядели-то… — здесь Мириэль всё-таки не выдержала и разрыдалась на плече у мужа, горько, протяжно, больно.

Тихо буркнув «примите мои соболезнования» я поспешила оставить родителей… бывших родителей наедине. Наедине с этим бездонным омутом боли, что разливался в их глазах и сжимал сердца, превращая дом в тюрьму без света в лице Лианы. Ведь момент истинного горя — он священен и интимен, как последний вздох, как тишина после грома, и не хочется выставлять его на показ, не хочется делать из чужой потери спектакль. Мысленно сделав пометку в уме, что похороны — послезавтра, я тихо побежала по винтовой лестнице вниз. Плащ хлопал по голеням, словно подгоняя.

Варен и Мириэль — теперь уже бывшие родители, потерявшие часть себя в этом мире, и я — всего лишь гость, случайный прохожий на их разбитом пути. Быть рядом — это важно, но не мешать, не быть лишним. И я оставила их, позволяя плакать, горевать и, быть может, находить силы в этом молчании, в этом невысказанном понимании, которое сильнее любых слов. И в этот миг я поняла: горе — это не для чужих глаз. Это личный огонь, который надо прожечь в одиночестве. Прах, я и так им наврала — во благо! — убеждала я себя, но чувствовала себя от этого абсолютно скверно. Стоило ли оно того? Рассказали ли бы они тоже самое незнакомке, или эта информация была эсклюзивно для несуществующей библиотекаря Розы? Брови сами по себе сдвинулись от недовольства собой — вроде и информацию добыла, а вроде — обманула родителей, потерявших любимого дитя…Хотелось помыться изнутри, очистить разум, мысли и язык. Внезапно споткнувшись на последней ступеньке винтовой лестницы внутри, я случайно выбила из неё камешек — он и так на ладан дышал, но моя стопа решила, что ему нужны перемены. Вот только меня это не порадовало, не позабавило, а окончательно разозлило, став последней каплей.

— Да твою же мать, — зло рыкнула я, отпинывая его куда подальше. Сделала я это зря — камешек оказался кусачим и больно ударил меня по ноге, словно хотел отмостить за то, что я изменила его привычную дислокацию. Я обозлённо зашипела, искры посыпались из глаз, усыпая звездопадом всё вокруг. И стало ещё хуже — чего это я тут разругалась в такой траурный момент? Еще и психанула, и красивую ступеньку испортила. Прахов прах. Я надулась, злясь на саму себя — дура психованная — и вышла из колокольни, аккуратно прикрыв за собой дверь и проверив целостность всех предметов отделки.

Я прислонилась к двери снаружи, прислушиваясь к тишине за спиной, где остались Варен и Мириэль. Глубокая, вязкая тишина, изредка прерываемая еле слышными всхлипами мамы Лианы. Конечно, они плакали. И просто сидели в молчании, не в силах издать ни звука. Это их трагедия, не моя, но прах бы побрал меня, если бы сердце не сжималось. И всё равно — я солгала. Назвалась библиотекарем. Розой. «Во благо, во благо, во благо…», — повторяла я, как заклинание. Но благие намерения пахнут чёртовым пеплом, если за ними — ложь. А еще благими намерениями выстлана дорога в ад. Гнев на саму себя разгорался внутри, и я приложила холодные ладони в перчатках к лицу, чтобы немного остудить свой пыл. Да, наврала, да, дура, да, глупо — но ведь не для того, чтобы навредить? Что они бы мне ответили, если б я сказала «ой, знаете, я тут вообще просто так хожу всё разнюхиваю, потому что государственный переворот планируется, и нам важно во всех странностях разобраться!» — да ничего они б мне не рассказали. А теперь — я хотя бы знаю, куда двигаться. Пусть Эльса и разузнала это еще в тот момент, когда я подслушала её разговор со студентками, но зато я теперь знаю что похороны послезавтра, и знаю что Лиана в последнее время была подавленной. И что есть некий «он»…

Он. Как заноза в сердце — короткое слово, но сколько в нём противных, впивающихся щепок. Ни имени, ни роли, ни облика. Просто он. Может, это был преподаватель? Магистр, который оказался ближе, чем должен? Может причина её поступка кроется в банальной, неразделённой, девичьей любви? Прах, таких историй я слышала не раз — и чаще всего, они заканчиваются ой какой болью. Может, всё проще. Может, он разбил ей сердце. «Ой, прости, дорогая, между нами ничего не было, мы не можем быть вместе, и вообще — у меня есть невеста». Я зло, по-невоспитанному сплюнула на брусчатку, скрипнув зубами. Вспомнилось кое-что неприятное. Знакомая история. Плюнул, отвернулся, как делают это глупые мужчины, не ведающие, как больно бывает, когда твоими чувствами играют. Все проблемы — из-за мужчин! Ненавижу их.

Отбросив воспоминания, я задумалась дальше — а может — кто-то из нахальных студентов, тех, что вечно толпятся в холле вместо занятий, кидают взгляды, будто не учатся здесь, а пришли на охоту за юными девами. А может, он — вообще не человек? И не любовник. И не враг. А что-то иное. Существо? Иллюзия? Призрак? Бог…? Я задумчиво прижала ладони в перчатках к лицу вновь — размышления успокаивали. Ладно. Обсудим это все вместе вечером у Эврена. Итого мы имеем — Орнеллу, соседку Лианы, знание о том, что последние пару недель Лиана стала странной, имеем загадочного «его»… и что она никому не хотела доверять, кроме него.

— Чёрт побери, Лиана, — прошептала я, глядя на небо, сверкающее осенним солнцем. — Кем бы он ни был, он того не стоил, слышишь? Прах его побери.

И еще, по словам родителей, однажды она обмолвилась, что всё было у неё сложно. Какие у тебя могут быть сложности в семнадцать лет в самом лучшем городе Шардена, с богатыми родителями, в полной, любящей семье, дурочка⁈ Зависть моего внутреннего ребёнка пробудилась и завыла злым волком Я позавидовала. О, Этерна, как же я завидовала ей сейчас! Ей, которая могла бы сейчас спокойно жить свою жизнь, готовиться к экзаменам, а в конце года — уехать на каникулы в тёплый родительский дом, обнять маму, папу… Я завидовала её глупости, её роскоши переживать, на её взгляд —невыносимое, но на самом деле —не пережив ничего по-настоящему. Возможно, я не права, ведь я не знаю, что её довело до такого поступка, но… она ушла, потому что ей было сложно — но не невозможно. А кто-то…я… я бы отдала всё, чтобы прожить хотя бы день в её шкуре. Хотя бы утро — с мамой на кухне, с горячим хлебом, с банальной заботой. Ещё раз услышать её смех, увидеть, как папа целует её в щеку, прежде чем выйти из дома. Прах, да я бы душу вывернула, лишь бы увидеть свою мать ещё раз, услышать, как она произносит моё имя, пусть даже в гневе. Но она решила подвергнуть своих родителей такой страшной ноше, такому страшному горю — пережить собственное дитя. Потому что что-то пошло не так. Потому что… некий «он»… не сделал что-то важное. А мы теперь собираем по крупицам целую жизнь, которую она бросила столь небрежно, как бросают плащ на кресло.

Тихий стон злости сорвался с губ. Да что ж такое со мной! Разумеется, я знала, это неправильно — злиться на мёртвую. Я знала, что мои мысли — ненормальны. Я знала, что считаю неправильно, и что еще неизвестно, что случилось с Лианой на самом деле — может её вообще убили? Да, мёртвым полагается милость. Молчанье. Цветы. Но моя ярость всё ещё жила. Но всё-таки я не могла не злиться. Но больше —я просто не могла понять, почему она это сделала⁈ Стоил ли этот «он» того? Пепел, может, я вообще уже не умею сочувствовать? Голова откинулась к двери, назад, больно стукнувшись о её железную, кованую петлю. Это немного отрезвило, пусть было и неприятно. Может, я просто слишком хорошо помню, что такое настоящее горе, чтобы принимать случившееся как настоящую трагедию, а не как трагедию по глупости совсем юной девчонки?

— Прах. — выдохнула я и зажала переносицу пальцами. Кожа на краях пальцев перчаток ткнулась в глаза холодом. — Прости, Лиана. — сказала я, будто бы она могла меня слышать. Будто стояла рядом. — Это, конечно, не по-человечески. Прости меня и не слушай. Да укроют мягкие ветви леса Мирас твою душу, Лиана Тарен.

Но всё равно… она должна была жить. Конечно, она должна была жить. Я решительно оттолкнулась от двери, решив больше от греха подальше не взаимодействовать со зданием колокольни и осмотрелась. Ведь Лиана погибла именно здесь… конечно, лигаты уже всё обчистили, и если были какие-то важные улики — забрали. Этим делом будет заниматься Лаэрк Рейлтан и архонтер лигатов. Под колокольней была мягкая, чуть пожухшая осенняя трава. Очень определённо примятая в одном месте, аккурат под тем окном, где я врала о своей истинной профессии родителям Лианы. Тут не было крови — только сухая трава, хрустящие листочки и ветер, который пришёл сюда первым узнать, кто умер.

Было бы здорово вызвать теневой отклик… Пусть тут и нет заклинаний, но, может, можно было бы как-то просветить пространство? Как Эврен сделал это в лавке Черниля и Мотыля. Моих знаний здесь не хватало, и я рисковала очень сильно привлечь внимание бездумным использованием Тени. Надо бы обсудить это с Эвреном вечером — может, получится как-то потом вновь пробраться в Академию, да посмотреть место?… Или, может, нас от Совета лично попросят? Всё-таки не рядовая кража кристальных булочек, как никак. Я по широкой дуге обошла место, где еще вчера лежала Лиана — всмотрелась в траву, помедлила, посмотрела и так, и эдак — ничего. Рыться глубоко не стала, чтобы не привлекать внимания — пока достаточно и этого. Тем более, я не владела мастерством Ириса собирать улики в качестве камешков, как он это сделал в лавке у Черниля и Мотыля… додумался же. Понял ведь, сопоставил факты, подметил, что мы бы принесли на подошве грязь, а камешек был сухой… еще и запомнил, что уборку они проводили накануне кражи. Гений, не меньше. Я так не умею — вот теневые отклики — моя тема!

Отходить от колокольни было тяжело. Как будто она держала, примагничивала к себе. Как будто сама Лиана — не отпускала.

— Прости меня, дитя, — прошептала я, смотря на примятую траву. — За Розу. За ложь. За правду, которую придётся вытягивать клещами. — и пошла прочь.

Я вернулась в Академию и пристроилась на лавке в холле — на улице всё-таки было прохладно, а ждать Ирину-Эльсу мне надо было еще как минимум часа два — время близилось к часу дня, а делать мне уже нечего — я узнала всё, что можно. К студентам решила с вопросами не приставать — это прерогатива подруги. Родители, думаю, колокольню уже не покинут и с Эльсой не пересекутся… тем более, сказали, что уже были у неё в комнате. Точно! Отправлю ей тенегласс — может, она тоже уже закончила?

Выудив из многочисленных внутренних кармашков своего объёмного плаща крохотную стеклянную бутылочку, откупорила её и быстро нашептала в неё свое местоположение и то, что птичка в клетке. Тенегласс, подхваченный моим тихим заклинанием, тотчас стремительно поплыл куда-то прочь на поиски Эльсы.

Академия Шардена. Сколько о тебе шептались в Круге. Кто-то восхищался, кто-то презирал, а кто-то — как мой наставник Райс — говорил с настороженной вежливостью. «Академия велика, да не всем великая». Тогда я не поняла этого, а вот теперь начинаю осознавать.

Пол — серая гладь, прорезанная россыпью инкрустаций в виде звёздных карт. Золото тонкими линиями соединяет точки — как будто кто-то когда-то пытался зафиксировать порядок в хаосе. Красиво. Интересно, холодный пол или согрет кудесниками Вейлана? Я наклонилась чуть ближе, провела пальцами. Холод камня пробрал до костей. Странно.

От скуки, ожидая ответ Эльсы начала рассматривать люстры — огромные, хрустальные, как сплетённые из инея паутинки. Свет их был приглушён, почти жалобный, и я с удивлением поняла, что это мне по душе. Иначе было бы как в ловушке: всё сверкает, всё сияет, и некуда спрятаться. Интересно, в них действительно врезаны алмазы, как сплетничали в городе? Или очередная академическая сказка? Голова затекла от любования потолком, и я поморщилась, возвращая взор в обычное положение, и заметила — по бокам зала — колонны, обвитые живым плющом. Слишком симметрично, слишком ухоженно. В Круге, да и в целом в Иль-де-Виреле, плющ рос, куда хотел — обвивал двери, упрямо лез в окна, однажды даже пророс через крышу. А здесь — как причесанный зверь, которому подрезали когти. Даже природу тут пытаются подчинить регламенту. Придушенный плющ — как символ этого места.

У стен стояли всё еще стояли студентами розовыми стайками. Шёпотом, почти как в храме, переговаривались между собой. Кто-то держал в руках свитки, кто-то — цветы. Взгляд зацепился за одного, что-то требующего от напуганной девушки — мятый воротник, растрёпанные светлые волосы. Вот и она, щель в фасаде — беззастенчивая молодость. Академия, может, и учит дисциплине, но юноши остаются юношами… О, прах… Я подумала, куда бы смотаться отсюда, чтобы не начинать с ним диалог — это же тот, с которым я… и зачем я только с ним в гляделки играла! Сейчас же пристанет знакомиться! Только я начала по-змеиному сползать со скамейки в поисках другого убежища, нахал словно почувствовал спиной мой взгляд, развернулся… и глаза юнца сверкнули в полумраке, когда он заметил меня. Пепел! Совращение малолетних сегодня не входит в мои планы! Пацан уже вразвалочку направлялся ко мне, бросив птенчика-девчушку, когда я увидела скорбно спускающуюся по лестнице мою спасительную Ирину-Эльсу.

— Ирина! — вскочила я с лавки, окликнув её ровно на той громкости, чтобы это было прилично в трауре, висящем в воздухе, но и так, чтобы она услышала.

Ирина-Эльса подняла взгляд, чуть заметно нахмурилась, заметив студента, который уже практически поравнялся со мной — и спасительным вихрем подскочила ко мне, выхватывая моё бренное тело буквально из-под носа нахального щегла. Тот недовольно застыл, буравя подругу взглядом, а я вцепилась в неё, как в спасательный круг. Мы двинулись к выходу, оставляя малолетку за спинами — я, конечно, понимаю, что хороших кобелей щенками разбирают, но сейчас было не место и не время.

Мы выскользнули вон из врат Академии почти бегом, как мыши из библиотеки. На улице по прежнему светило яркое солнце, но ветер был по-осеннему хлёсткий, с привкусом мятого шалфея и дыма — кто-то неподалёку окуривал помещение, как того требовали обряды памяти в дань уважения усопшим. Свет лился на белокаменные стены Академии, рисуя на них золотые полосы и подчеркивая золотистые прожилки, заставляя их игриво поблёскивать в свете дня. Я втянула носом ароматный воздух поглубже — и с непривычной остротой ощутила, как давно не чувствовала себя на свободе. Академия осталась позади, а золотые солнечные лучи продолжали мягко поглаживать вечно-зелёный плющ на крыше, словно успокаивая. Я никогда не училась там — только бы и не хотелось. Внутри всё казалось вылизанным, как палата для выздоравливающих. Чужим. Даже запах был как будто неестественным — пергамент, лак и что-то ещё, будто всё насквозь было пропитано попытками лишь создавать видимость истинной магии, а не действительно создавать её.

— Не думала, что ты всерьёз назовёшь меня Ириной, — буркнула Эльса, когда мы завернули за угол. Её голос вернулся от страдальческого голоса Ирины к обычному — сладкий, обволакивающий, как мёд с перцем. — У меня аж челюсть свело. Надеюсь, оно того стоило.

— Это был акт самосохранения, ты же сама видела. Мальчишка-студент решил, что сегодня я буду его добычей.

— Ой, петух самоуверенный, — фыркнула она. — Мужики все такие. Самоуверенные, как петухи — а ума — три пера.

Я усмехнулась, но смех вышел суховатым.

— Как успехи в целом? Удалось пробраться… — я воровато огляделась по сторонам. Малолюдно, но лучше не разглагольствовать во всеуслышанье о важном. — сама-знаешь-куда?

— О, да. Я очаровала её соседку, — усмехнулась Эльса. — Та оказалась на редкость болтливой и теперь уже одинокой. Я была с ней прелестна, даже слезу пустила. Ты бы видела. В итоге, пока она бегала за пирожными, я перевернула половину их комнатки. Нашла дневник под половицей у кровати девчонки. Почерк, конечно, как курица лапой, но разобрать можно.

Я хмыкнула, но внутри заныло. От дневников. От чужой боли. Оттого, что мы собираем крошки, по крупицам, в попытке понять, что случилось.

— И? — Я зябко запахнулась в плащ. Ветер цеплял волосы, вытаскивая их из-под капюшона и швыряя пряди в глаза.

— Упоминается некий он. Без имени. Много страничек о том, как он говорил, что она «особенная», что «у неё есть то, что нельзя рассказывать». Романтика, брызги эмоций, немного страха. И потом вдруг — всё резко обрывается. Тихий ужас. Фразы короткие. И последняя: «Он сказал, что встречаемся вечером там же, где обычно. Я не знаю, хочу ли я идти».

Я замерла на мгновение. Ветер сорвал с липы одинокий жёлтый лист и швырнул его к моим ногам, как попытку задобрить… или утешить меня.

— Мы должны это обсудить, — тихо сказала я. — Только не здесь.

Я огляделась. Мы находились на какой-то безлюдной улочке неподалёку от переулка Багровой Ивы — тишина, только траурные ленты да флаги хлопают на ветру. Эльса уже извлекла из кармана тонкую стеклянную колбочку, сжатый в кольцо серебряной оправы — тенегласс.

— Магистр, у нас есть кое-что для вас. Вопрос лишь в том: доверим ли мы этому свет вашего кабинета, или стоит дождаться сумерек? — выдохнула она, позволяя витееватой нити собственной речи улечься в тенеглассе. Закупорила его и бесцеременно швырнула по направлению к башне Совета — если бы у тенегласса были глаза, он бы определённо зло зыркнул на Эльсу, а если бы он умел говорить — то залихватски б ругнулся. А так — ему ничего не оставалось кроме того, чтобы лишь на мгновение зло завибрировать в воздухе и направиться к адресату.

— Вежливо, — кивнула я. — И как всегда — достаточно туманно вместо сути в лоб. Впечатлена.

— Я же актриса, детка, — шепнула она с ухмылкой. — Я даже на допросе буду говорить в стихах, если потребуется.

— Теперь — чай, иначе я кого-нибудь укушу. И ты рискуешь стать моей первой жертвой. — зябко поёжилась я, попрыгав на месте, чтобы согреться.

Эльса вскинула палец — мол, подожди, подруга, минуту — что-то прошептала, щёлкнула пальчиками, красиво сверкнула магия — и вот передо мною уже не серая скорбь в лице Ирины, а вполне себе привычных цветов, красно-оранжевая, Эльса. Даже идеальный макияж на месте. Я восхищенно присвистнула.

— Ловко ты это! — я оглядела подругу, обходя её по кругу. Пощупала пальто — настоящее. — Серость была иллюзией?

— Конечно, ты что! Думала, я реально переоделась? Да у меня в гардеробе даже вещей такого цвета нет, — захихикала Верин. — И не забывай — я закончила Академию Шардена с отличием! Лучшая среди иллюзионистов Мирас! Целитель из меня так себе, а вот миражи создаю виртуозные.

Я уважительно поаплодировала, Верин поклонилась, и мы, преисполнившись чуть приподнявшегося настроения после этой маленькой сцены — поспешили в переулок Багровой Ивы, ждать ответа от Магистра и чаёвничать. Не знаю, чего мне хотелось больше после этих трёх унылых часов в Академии — поскорее разобраться или всё-таки чаю с плачущей мятой? Или с чабрецом?…

Переулок Багровой Ивы — старый квартал, где чайно-кофейные заведения вьются, как змея на солнце. Фасады кое-где чуть облупленные, как будто стены устали быть зданиями и мечтают снова стать камнями. Здесь пахло кофе, выпечкой и кунжутом. Чайные, кофейни, кондитерские, джелатерии, кафе-мороженое… на любой вкус и цвет! Мы вновь помахали знакомому старичку, который вновь вышел покормить ворон зёрнышками — тот добродушно улыбнулся, сидя под той самой, огромной багровой ивой, и помахав нам в ответ — чёрные вороны тоже приветственно каркнули, обернувшись в нашу сторону. Кажется, мы начинаем налаживать отношения.

Сегодня всегда алые бумажные фонарики, развешанные по всему переулку, заменили на чёрные. Видимо, иллюзия Майэ Секали коснулась и их тоже. Фонарики покачивались над головой, как траурные капли света — внутри них тлел слабый огонёк, но цвет… цвет не радовал. Мы шли под этими тенями, и я вдруг почувствовала себя не ведьмой, не недо-шпионкой и даже не Айлин, а просто кем-то, кто очень хочет горячего чая и понимания. Ой, ну и тяжёлое всё-таки выдалось утро. Утомительное и горькое.

— Тут где-то должно быть моё любимое местечко… — Эльса огляделась, покрутившись на каблучках туда-сюда, как будто нюхала воздух. — А, вот. Вот оно, милое логово.

«Чайная у Бессмертной Улитки» выглядела как заведение, которое спряталось от времени и по сей день живёт по своим, забытым городом ритуалам. Фасад её был чуть облупленным, но не покинутым — словно старушка в кружевной шали, ухоженная, но уставшая. Над входом висела табличка: выцветшее дерево, на котором была выжжена улитка в короне — важная, как императрица в отставке. Ниже — потёртая дощечка, где мелом витиевато значилось: «уютно, тихо, конффиденциально» — с одной лишней буквой, будто сама улитка писала.

Невысокая дверь была обшита старой тканью, видимо, чтобы не стучала при входе. Над ней, когда мы вошли, звякнули крошечные колокольчики, а сбоку — прошелестели сухие ветви лаванды, вплетённые в деревянную решётку. По обе стороны от входа— круглые фонари, глиняные, расписанные вручную: один с изображением луны, другой — с ярко-жёлтым солнышком.

— Ну, конечно, не лавка Лавра… — пробормотала я, осматривая интерьер. Но во всём этом было что-то… правильное. Знаете, забытые богами места иногда бывают даже приятнее тех, у которых по пять звёзд во всех туристических путеводителях. Внутри было приятный полумрак, как в тёплом ящике, куда прячут письма. Воздух — густой, словно настоявшийся на сушёной ромашке, старом дереве и медовых специях. Сразу за входом начинался лабиринт: низкие балки, изгибы коридоров, шёлковые ширмы и тонкие стеночки, разделяющие каждый столик. Эдакие кабинки для полной приватности и «конффиденциальности». Всё было освещено лишь мягкими светильниками в форме полураскрытых цветов и свечами, изящно парящими в воздухе. Красотища! Уют! Пол покрывали ковры, вытертые в местах, где чаще всего ступали ногами. Вдоль стен на мириадах маленьких полочек стояли глиняные фигурки улиток — каждая с разной короной: с кленовыми листьями, с перьями, даже с кусочком зеркала.

Каждая кабинка — маленький мир, отгороженный от других тонкой деревянной стенкой. Мы выбрали ближайшую у окна, юркнув туда, как в тайник — внутри были подушки, низкий, но удобный столик, керамическая посуда с резьбой. Очень вкусно пахло чаем, так, что рот наполнился слюной. Наша кабинка — овальной формы, с низким столиком из красного дерева, выточенного, кажется, вручную. Стол был украшен круглыми пятнами от чашек — тут не стеснялись времени. Вокруг — подушки всех оттенков охры, золотисто-медовые, с вышивкой в виде спиралей — будто повторяя узор панциря Улитки. В углу стояла чаша с ароматическими травами, а в глиняной нише у стены — жглась свеча, потрескивающая кристалликами соли и травами, обмотанная чёрной нитью. О, ведьмовские свечи на очистку помещения от негатива! Главное — чтобы она меня не выжгла отсюда. Свет от свечи был мягкий, колышущийся, словно дышащий.

Мы, сбросив плащи, сели друг напротив друга. Атмосфера «Бессмертной Улитки» располагала, и я с наслаждением скинула ботинки, забираясь с ногами на диванчик и укрываясь смешным пледом с кисточками, что так кстати лежал рядом со мной. Эльса последовала моему примеру, и не успели мы и обмолвиться парочкой слов —к нам в кабинку постучался, а затем — … к нам в кабинку постучался, а затем — открыл дверь… эльф?

Я поморгала, кинув взгляд на Верин — а та лишь заговорщически мне подмигнула. Эльфы не были редкостью в Шардене, мы вообще были государством интернациональным — те часто приезжали к нам на заработки. Добрые, нереально красивые, смешные, весёлые, лёгкие на подъем… и страшно сексуальные — я сглотнула, рассматривая официанта. Красивый молодой мужчина в каком-то хитром эльфийском одеянии — мягкая ткань бежевой рубашки, струящаяся вдоль торса, подчёркивала всё, что должна была подчёркивать, и скрадывала лишнее с каким-то прямо природным, будто врождённым вкусом.

Русые волосы длиной чуть ниже подбородка небрежно уложены назад, пара прядей лениво свисает на лоб, будто он только что вышел из сада, где пил рассветную росу. Кожа — золотистая, чуть подсвеченная, будто он, как бы это сказать… светился изнутри? Или мне просто уже мерещится. А глаза… Боги, его глаза… чистая лазурь. Идеальная лазурь, как гладь весеннего, чистого озера, как самый звонкий ручеёк, манящий, свежий, холодный. Такие глаза, в которых можно утонуть. Или потеряться. Или обо всём забыть. Задорные золотые колечки в заострённых ушах качнулись в такт его наклону головы, когда мужчина наконец — Этерна, как же обворожительно! — улыбнулся. И не просто улыбнулся, а как-то по-настоящему, словно чуть искоса, с прищуром и этим опасным углом губ, будто знал все мои слабости и намеревался использовать каждую, а не видел меня впервые в жизни.

— Милые девы, — подмигнул он мне, и я почувствовала, как становлюсь цвета волос Эльсы. — Моё имя — Лиандор. Рад приветствовать вас в «Чайной у Бессмертной улитки». Ваше меню. — Он лично вручил нам в руки по книжечке, не забыв при этом как бы невзначай коснуться наших ладоней. Его пальцы были тёплые. Уверенные. Обволакивающие.

И это был самый эротичный контакт кожи с кожей за последние… сто лет. Я в сексуальной панике. Прах, а не воняют ли у меня ноги после ботинок⁈ А вдруг⁈ Надо было хотя бы глаза подкрасить…

— Как могу обращаться к вам, о, нежные?

— А…Айлин, — проблеяла я. Именно проблеяла. Великолепно. Просто вершина моей ведьмовской харизмы.

— Эльса. — хитро улыбнулась подруга, уже быстро листая меню, будто всё происходящее — обычный понедельник, а не вторжение ходячей женской грёзы к нашему уютному диванчику.

— Благодарю, Айлин, Эльса, за выбор нашей чайной. Надеюсь, вы останетесь довольны представленным для вас меню, но если вам захочется чего-то, что там не представлено — сообщите, я постараюсь вам угодить. — Он поставил локти на наш столик, и его голос потёк по мне, как мёд по ложке — тягуче, сладко, чуть терпко на послевкусие.

Он склонился чуть ниже, непозволительно ниже, и его волосы качнулись вперёд. Один локон — упал прямо мне на руку. Мягкий, как шелк, с лёгким ароматом чего-то травяного, свежего, эльфийского — и совершенно невыносимого. Я даже не была уверена, он сделал это нарочно или это просто я уже вся в мерцании.

— Пока — оставляю вас на пять минут, чтобы вы могли спокойно выбрать, а после — вернусь. — С этими словами Лиандор выпрямился, ещё раз подмигнул мне и тихо испарился, закрыв за собой дверь нашей кабинки. Мягко. С достоинством. Он даже это сделал с обволакивающей, смертоносной сексуальностью!

Я выдохнула сквозь зубы. Вот это да! Какой красавец!

— Эльса, это, мать его, что такое? Вернее, кто⁈ — зашипела я, не то с восхищением, не то с ужасом, параллельно пытаясь унять красноту на щеках, которая, кажется, уже дошла до ушей.

— Это — Лиандор. — невозмутимо ответила подруга, просматривая чайную карту. — Я поэтому люблю «Бессмертную Улитку», потому что здесь всегда работают красавцы-эльфы, словно на подбор. А ещё — они жутко учтивые! Такие приятные! — восторженно вздохнула Верин, возводя глаза к потолку. — Вот бы все мужики такими были…

Я затрясла головой, соглашаясь и всё еще отходя от чудовищно сильной энергетики этого чудного Лиандора. Ох, я была дамой весьма самоуверенной и дерзкой, но красивые, харизматичные мужчины всегда были моей слабостью! Особенно те, для которых флирт — это как выпить стакан воды. А уж если флирт идёт в комплекте с пронзительным взглядом и голосом, от которого внизу живота тепло…

Но это, чёрт возьми, пошло мне на пользу — мрачные мысли отступили, и я глупо хихикнула, пряча улыбку в плед и принявшись знакомиться с меню. Приятная книжечка из коричневой кожи, качественный пергамент — «Бессмертная Улитка» определённо не экономила на столь важных мелочах. Я выбрала себе чайничек чая с чабрецом, а на закуску — круассан с ветчиной и сыром, всё-таки время обеда. Эльса заказала чай с чёрным лотосом — тёмный, как воронье перо, с чуть уловимым цветочным послевкусием. И круассан с красной рыбой — она всегда питала слабость к лососю.

А я… я уже не столько про чай думала, сколько представляла, как Лиандор возвращается — и с какой интонацией произнесёт моё имя на этот раз.

И тут, лёгок на помине, дверь в кабинку вновь мягко распахнулась, пропуская внутрь поток тёплого ванильного света из общего зала — и вместе с ним, словно на крыльях невесомого весеннего ветра, вернулся Лиандор. Он уже не просто улыбался — он смотрел в душу своими лазурными глазами. Прямо, без стеснения, с лёгкой ленцой и дразнящим весельем в уголках губ. Его походка — это была песня. Лениво-кошачья, текучая, будто он не шёл, а скользил, ни разу не потревожив воздух. Его рубашка цвета топлёного молока была чуть расстёгнута, обнажая линию ключиц и едва заметную, но чертовски вызывающую татуировку в виде стилизованной лилии, обвивающей яремную впадину. Он знал, что делает. А я тоже не пальцем деланная — поправила волосы, обворожительно улыбнулась, выдержав эту дуэль взглядов и озвучила свой заказ.

— Прелестный выбор, Айлин, — вновь с этим колдовским мёдом в голосе произнёс он, щёлкая пальцами и выуживая из воздуха… чайничек. Который тут же с грацией кота поставил передо мной. — Чабрец… ммм. Он невероятно идёт тем, кто носит в себе дыхание ветра. — Он склонился, словно что-то хотел прошептать, и тонкий аромат его духов — древесный, пряный, с какой-то эльфийской свежестью горного тумана — ударил мне в голову, как вино. — А вы, сударыня, точно из тех, кто умеет ускользать.

Что ты несёшь, Лиандор⁈ Но боги, пусть несёт!

Моё сердце в груди — тук-тук-тук, как сбившиеся часы, которые давно никто не заводил. Я засмеялась — как-то неуверенно, глупо, и сразу возненавидела себя за это. Хотела что-то ответить — колко, по-взрослому, с достоинством, как Айлин, привыкшая держать лицо. Но язык вдруг оказался тяжёлым, а губы — предательски сухими.

А Лиандор уже наклонялся к Эльсе, и та, разумеется, цвела, как мак на солнечной поляне. Они обменялись парой игривых фраз, и я, чувствуя, как мои ладони начинают мокнуть от жара, не знала, что меня больше раздражает — его легкомыслие или моё волнение.

Пока он обслуживал наш столик, я наблюдала. Точнее — глазела. За каждым его движением, за игрой мышц под тканью, за тем, как в уголках его глаз прятались мелкие смешинки, как прядь волос норовила упасть на висок — и он, чёрт бы его побрал, каждый раз убирал её пальцами, не торопясь.

Когда он удалился, пообещав скоро принести ещё медовых лепёшек «от шефа» (и почему-то подмигнув только мне), я чуть не обрушилась спиной на стенку кабинки, сражённая.

— Эльса, я… мне кажется, я сейчас всерьёз подумаю о переезде в переулок Багровой Ивы. — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё вибрирует, как струны гитары.

— Ну наконец-то, — довольно ухмыльнулась подруга, отпивая чай. — Я уже боялась, что ты окончательно заросла своими тенями. У всех должен быть Лиандор. Для профилактики. Я покраснела. В голове всё ещё звучал его голос.

«А вы — из тех, кто умеет ускользать.» Ха. Хотелось бы. Хотелось ускользнуть — от этих глупых, волнующих чувств, от стеснения, от того, как предательски дрожали пальцы. Я улыбнулась подруге, а потом захохотала от её чудесной шутки. Как дура. Как девчонка. Как ведьма, которую только что провели. Лиандор. Ну и имя. Словно заклинание.

Лиандор вернулся не спеша, как теплый ветер с морского берега — такой же ленивый и слишком красивый, чтобы с ним спорить. В руках у него была деревянная дощечка, на которой, как на жертвеннике, возвышались два круассана — горячие, ароматные, слоистые, будто только что вынутые из объятий солнечного духа. И те самые медовые лепёшки от шефа. Круассаны — произведение искусства! — один был мой, с аппетитной ветчиной и таявшим сыром, другой — с салатом, сочной красной рыбой и политый каким-то особенным соусом.

Эльф шутливо поклонился, поставив угощение между нами. Горячий аромат выпечки опьяняюще вскружил мне голову, а голос официанта был как бархат в полутьме — мягкий, чуть хриплый, с мелодией, которую так сразу не угадаешь, но сразу хочешь запомнить.

— Спасибо, — выдохнула я, даже не осознавая, как одними пальцами приглаживаю ворот платья, а другими уже тянусь к круассану.

— Наслаждайтесь. И не забудьте загадать желание перед тем, как сделать первый укус. — Он вновь подмигнул. Но не мне. На этот раз — Эльсе.

Когда он удалился, Эльса крякнула, откинувшись на мягкую спинку с видом победительницы.

— Ну ты себе выбрала, конечно, объект воздыхания, подруга. Этот Лиандор — такой бабник! У него же на лице написано — дамский угодник. Я бы на твоём месте лучше б не стала с ним связываться.

— Я заметила, правда заметила, — простонала я, обжигаясь об выпечку, как будто не сердце, а ладони мои были самыми незащищёнными. — Но вот его просьбой загадать желание — воспользуюсь. Итак — желаю себе хорошей, доброй, взаимной любви! — выпалила я, вгрызаясь в круассан с такой страстью, будто могла этим криком отогнать всё глупое, что во мне шевелилось. И знаете что? Он был потрясающий. Слоистый, хрустящий, с нежным привкусом сливочного масла — да такого, что было как будто бы грешно думать о заговорах и самоубийствах, когда мир ещё способен рождать такую выпечку.

Эльса уселась поудобнее, со своей царственной грацией, щёлкнула пальцами — и чайнички начали по-хозяйски разливать чай в наши чашки. Она расплылась в довольной улыбке, разорвала круассан, как будто именно он убил Лиану Тарен, и продолжила:

— Ну что ж. Раз ты, наконец, проснулась от своей траурной спячки, может, перейдём к делу? Заклинание тишины сделаешь?

Я кивнула, отставив в сторону почти уничтоженную выпечку, и вытерла руки салфеткой. Сосредоточилась. Тень чуть вздрогнула в ответ на мой зов — и я вытянула из воздуха серебристую нить, немного дрожащую в пальцах, словно она жила своей жизнью. Пока я шептала: «Umbra, tene sussurrum», тень легла поверх нашего разговора, как плотная вуаль. Мир вокруг стал глухим, словно нас окружил водный купол.

— Я говорила с её родителями, — выдохнула я. — Нашла их на колокольне. Мать… она держалась, как могла. Сначала говорила сдержанно, отстранённо — как те, кто всё ещё надеется, что это всё ошибка и Лиана просто где-то затерялась. Но потом не выдержала. Рассказала, что в последних письмах дочь будто подменили. Испуганные фразы, короткие слова, словно писала на бегу… и фигурировал некий «он». — я нахмурилась, припоминая. — А, точно, ещё Мириэль, мать Лианы, упомянула, что как-то в письме Лиана написала, что боится доверять кому-либо, кроме… него. Словно она боялась, но не признавалась никому в этом. Еще родители рассказали, что её соседка, Орнелла, поведала им, что в последние две недели Лиана стала жутко нервной и сильно отстранилась от Орнеллы, хотя раньше они были в отличных отношениях.

Эльса деловито кивнула, потянувшись к чайнику за новой порцией чая — решила погреть руки о чайник, не став пользоваться магией.

— Этот он… он там повсюду, Айлин. Я ведь листала дневник, прежде чем уйти из их комнаты. Она пишет о нём, как о чём-то запретном, почти как о порче. Сначала робко, а потом — одержимо. Не жалуется. Но будто… будто тонет в нём. «Он — мой проводник »«Я доверяю только ему»« Я не знаю, хочу ли идти к нему». Последнее — это крайняя запись в дневнике. Прямо мурашки.

Я сжала кружку. Чай был горячим, и это помогало. Молчание встало комом в горле.

— Айлин, — тихо произнесла Эльса, грея пальцы о кружку чая. — Ты думаешь, она знала, что делает?

— Думаю… она надеялась, что знает. — я провела пальцами по краю стола. — И что-то ей пообещали. Кто-то, кто… кто, может быть, вообще не должен был быть в Академии. Или не должен был быть там? А может, это преподаватель?…

Мы замерли. А потом — тук-тук, будто кто-то постучал костяшками в стекло. Я вздрогнула. На самом деле — чуть не расплескала чай. Повернулась к окну. Там, за стеклом, — настойчиво ломился к нам тенегласс. Эльса хихикнула, упомянув, что почти так же к ней ночью ломился мой тенегласс. Я быстро открыла и закрыла окно, выхватывая стеклянную колбочку. Откупорила. Лёгкий холодок пробежался по пальцам, когда послание начало складываться в слова, произносимые Магистром: «Через час. Кабинет.» Подпись не требовалась.

— Теневой демон ждёт. — выдохнула я, потягиваясь и пряча пустой тенегласс в карман плаща. Да, это было определённо замечательным безотходным производством — по сути, когда вы обменивались с кем-то посланиями — вам мог потребоваться всего лишь один флакончик. Обычно рядовым магам хватало двух или максимум трёх про запас, исключая очень общительных людей, которые обменивались тенеглассами по сто раз на дню.

Но у нас был еще час, а Совет был совсем рядом, поэтому мы ещё долго сидели под теневым куполом заклинания тишины. Мы делились друг с другом не фактами — нет, их и так было слишком мало, — а догадками, чувствами, тихими тревогами, которые не умещались в сухие отчёты. Догадок было слишком много, было непонятно, куда двигаться. В записях Лианы мелькал не просто страх — нет, он был окрашен предвкушением. Ожиданием. Словно она шла туда, где её давно ждали. «Он» повторялся в каждом обрывке, будто мантра. Без имени, без признаков — только обещания. Мы попытались прикинуть, кто это мог быть. Посторонний? Старший? Кто-то из бывших учеников? Или… кто-то, кого официально и вовсе не существовало. Теневик? Преподаватель?

Сейчас мы не стремились нащупать ответы. В тот момент было важнее просто выговориться. Разложить тревоги на стол, рядом с пустыми чашками и крошками от круассанов. Потом мы доели последние лепёшки, откусывая медленно, будто через это затягивали возвращение в реальность. Допили чай, уже остывший, но всё равно вкусный, с лёгкой тягой трав. Лиандор появился как по волшебству, в ту секунду, когда я растворила заклинание тишины — и мы расплатились. Эльф на прощание учтиво поцеловал нам руки, чем окончательно меня пленил. Его хитрая улыбка была слишком многозначительной, а взгляд цеплялся за меня… чуть дольше, чем следовало цепляться взгляду просто учтивого мужчины. Он попрощался особенно вежливо, с тёплым «Айлин, заглядывайте почаще», в котором прозвучало больше, чем просто желание угодить гостю.

Мы вышли из «Бессмертной Улитки», не спеша — и не только потому, что Совет был всего в паре кварталов. Мы обе знали: шаг за порог, и разговоры станут серьёзными, взгляды — сдержанными, а правда снова спрячется в дальний угол. Переулок Багровой Ивы действительно оправдывал своё название: посреди вымощенной булыжником площади, словно сердцевина живой памяти Иль-де-Вирела, раскидывалась та самая древняя ива. Её кора темнела, будто пропитанная чернилами, а длинные ветви, багряные, с алым отливом, опускались до самой земли. Они колыхались в прохладном воздухе, создавая ощущение, будто дерево дышит.

Я любила это место. Не за суету — хотя здесь её всегда было хоть отбавляй, пускай сегодня здесь и было особенно замедленно. Эльса всегда посмеивалась над Багровой Ивой — ей казалось, что улица слишком громкая, нарочно уютная, почти притворно-сказочная. Она говорила, что тут всё «слишком». Слишком много света в витринах, слишком много вывесок, где каждая претендует на уникальность, слишком много ароматов — от пекарен до мастерских благовоний.

— Улица, созданная для любителей кофе и фальшивых гадалок, — морщилась она, но всё равно каждый раз шла по ней медленнее обычного. Да и, оказывается, была постоянным гостем в «Чайной Бессмертной Улитки»!

Но, в целом — я с Эльсой не спорила. Потому что да — Багровая Ива именно такая. Улица, где всё носит отпечаток чьей-то памяти. Вот лавка «Семь прядей света» — где торговали не только свечами и маслами, но и заклинаниями, вплетёнными в ловцы снов, заветами, заговорами. Рядом — «Медовая Стража», кондитерская эльфиек с охранными оберегами, в каждую карамель здесь добавляли маленькую крошку магии, якобы для сна без кошмаров. Напротив — ателье, где шили одежду с вшитыми защитными заклинаниями: их не было видно, но отводили негатив от носителя.

А ещё — конечно же, тихие чайные, громкие кофейни, кафе-мороженое, джелатерии, ресторанчики… резные аптеки, мастерские, что пахли травами и лаком. Всё было переплетено, как сама ива. Особого шарма всегда добавляли ярко-красные бумажные фонарики, развешанные между домами узкой улочки. И всё как будто шептало: «здесь вам рады». Сегодня это чувство изменилось. Улица, конечно же, осталась прежней, но воздух в ней сгустился, как перед грозой. Под багровыми ветвями ивы, на смену нашему родному старичку — уже стояла девочка и кормила воробьёв — те восторженно чирикали, но брали зёрнышки осторожно, будто и сами знали, что день особенный. Да и воробьи как-то не такие нахальные, как вороны, не находите? Более приятные пернатые, на мой взгляд.

Чёрные бумажные фонарики — маленькие, похожие на цветы чёрного лотоса — были растянуты между домами. Они еле шевелились от ветра, и этот трепет будто поддерживал общее молчание улицы. Эльса шла чуть впереди, запах шалфея, разжигаемого в дань памяти погибшей, цеплялся за её волосы, за наш плащ, за подошвы. И пока мы шли, я вдруг поняла: что бы ни случилось дальше — мир не разрушился до конца, пока люди сами отдают последнюю дань уважения, доброты к той, кого они совсем не знали. Траур висел над городом, как туман — вроде не сильно видимый, но вездесущий. Но всё же — траур по кому? По Лиане Тарен? Или по тому, что тихо началось разламываться в самом Шардене?

Башня Совета встретила нас теплом и классическим ароматом воска, дерева, пыли и официоза. Я заглянула в нишу, в которой днём оставила свой Велатр — на месте, красавец!Захватив лук, мы двинулись к тысяча сто одиннадцатому кабинету. Солнечный свет, льющийся на пол из витражных окон, на мгновение разбил моё сердце своей красотой — красные, жёлтые, зелёные, синие блики сновали тут и там, создавая такую приятную взору картину, что заставляла душу замирать. Витражи всегда были моей слабостью, а в Иль-де-Виреле их было бесчисленное количество. Может, к лету покрасить и окна своего дома?…

Мы молча поднялись по винтовой лестнице, в которой ступени, из-за своей древности, казались выточенными из самого времени. На каждом пролёте — окна, из которых открывался город: золотая осень, багряные крыши, чёрные ленты и флаги. Шарден пусть и замер в своей печали, но все еще жил. Дверь в кабинет Эврена, конечно, была закрыта. Простая, из лаконичного чёрного дерева, с тонкой серебряной линией по краю — не украшение, а защита. Мы остановились.

— Ещё можем повернуть, — усмехнулась Эльса. — Лиандор будет рад нам.

Я хихикнула.

— Ну нет. Не сегодня. — и постучала дважды.

Внутри послышался шорох теневой магии — шелест тончайших чар, словно сама ночь скользнула по дверному косяку. И дверь отворилась, без скрипа, бесшумно, как уместный страх. Голос Хаэля рассёк воздух, как холодный клинок, обнажённый без предупреждения:

— Входите.

Он стоял у стеллажа с картами — повернутый к нам спиной, вытянутый, как тень от башни в закат. Пальцы — длинные, строгие, цепкие — скользили по контуру какого-то древнего рубежа, словно он надеялся, что старые границы ответят на новые вопросы. Я, конечно, как всегда, зацепилась за детали. Его волосы были взъерошены, будто он спал лицом на бумагах или раз за разом запускал туда ладонь в приступах усталой ярости. Значит, не выходил отсюда. Значит, работал. Значит… всё-таки не камень, которым пытается себя показать.

— Присаживайтесь, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был резким, как обрыв, но внутри него вибрировала усталость. Почти нежность — ну, если сильно прищуриться и закрыть одно ухо.

Он уже сплетал заклинание тишины, и его пальцы двигались уверенно, как у дирижёра перед оркестром. Я молча скинула свой плащ, подхватила плащ Эльсы, повесила оба на вешалку — жест машинальный, домашний. Велатр опустился у моих ног с достоинством сторожевого зверя. Кресло напротив стола манило мягкой обивкой — я устроилась, вроде с комфортом, но всё равно как-то неуютно. Как человек, знающий, что сейчас ему расскажут что-то тревожное.

Эльса, конечно, опустилась с царственным изяществом, перекинула ногу на ногу и метнулась взглядом по комнате. Я знала этот взгляд: она считала книги, искала несоответствия, измеряла слои пыли, проверяла — всё ли в порядке.

— Я была в общежитии, — без вступлений произнесла она, и кинула печатку Совета прямо в Магистра. Та сверкнула серебром в воздухе, но он, даже не взглянув, поймал её. — Не пригодилось. Спасибо, Магистр. Итак, я замаскировалась под тётку Лианы — Ирину. Расспросила студенток, старательно изображая безутешную скорбь, и вот, что мне удалось узнать. Орнелла Зинрей, соседка Лианы, а по совместительству — её личный исповедник, дневник и подушка. Говорит, что Лиана в последнее время стала дерганой, замкнутой, будто её кто-то пугал. Я её немного погладила по шерстке, сыграла истерику… — она вздохнула театрально, поджав губы, — и, пока она бегала за успокоительным чаем и пирожными, я обшарила их комнату. Бумажный дневник был спрятан под половицей, тонкая работа. Почерк — её. Стиль — её. А вот содержание… — Эльса достала тонкую чёрную книжечку из внутреннего кармана плаща и вновь бросила в Магистра. Тот снова безупречно поймал предмет и повертел в руках. У нас тут что сегодня — день, когда можно бросаться в Эврена вещами? Я учавствую!

Эльса бросила на меня взгляд — мол, пора. Передаю слово.

— Она определённо что-то скрывала, — сказала я, уставившись в окно, где не было витража, зато был роскошный вид на Туманную площадь. Там даже мои «Пеплотравы» виднелись — из лавки как раз вышел кто-то с охапкой свёртков. Торш сегодня явно в ударе. Маркетинговом. Я поморщилась, вспоминая:

— Я поговорила с её родителями — Мириэль и Варен. Убиты горем. Я… представилась библиотекаршей Розой. — Голос чуть дрогнул, внутри — как будто лимоном по раненому сердцу провели. — Да, я понимаю, это ради дела, но… мерзкое ощущение, знаете ли. Враньё — оно даже если во благо, всё равно воняет.

Эврен не шевелился. Даже не моргнул. Но что-то во мне всё равно дернулось — как будто я оправдываюсь перед скалой.

— Мать сказала, что письма Лианы стали отрывистыми. Односложные фразы, редкие ответы. И один раз она написала: «Я боюсь доверять кому-то, кроме него».

Я повернулась к Магистру.

— Это не просто страх. Это ожидание. Одержимость. Как будто она шла за кем-то, кто обещал ей… всё. Что-то невозможное. Но кто он?

— «Он», — повторила Эльса, как будто это слово можно было разжевать. Она сложила руки на груди, прищурилась, и медленно закачала ногой, как метроном. — Повторяется, как мантра. Без признаков, без имени, без конкретики. Туман вместо человека. Что-то личное. И опасное.

Эврен наконец повернулся. Лицо — камень. Резкие черты, как у вырезанной статуи. Но глаза… Чёрт побери эти глаза. Глаза, которые видели гибель, восстания, как рушатся мечты. Но сейчас в них… колыхнулось. Удивление?

— Это хуже, чем я думал, — глухо произнёс он. Сел, будто силы ушли в землю. — Придётся… возможно, вернуться в Академию.

Пауза.

— И, возможно… вскрыть архивы Тихого Круга.

У меня внутри что-то хрустнуло. Шок.

— Веселье начинается, — буркнула Эльса, закатив глаза.

Архивы Тихого Круга? Запрещённые архивы? Меня затопило предчувствием — как перед бурей. Ветер ещё не налетел, небо ещё не почернело — но кожа уже знала: будет гром. И тут — стук в дверь. Настойчивый. Как молот в кузнице. И звон — металлический, узнаваемый, как приставучий рефрен.

Мы переглянулись.

— Талькар, — почти облегчённо сказал Магистр и щёлкнул пальцами. Дверь открылась — и да, Ирис собственной персоной: белые волосы в привычном хвосте, на шее и запястьях килограмм серебра, хмурые тёмные брови, как у алхимика, у которого внезапно взорвался котёл. Он зашёл, закрыл дверь, и Эврен тут же снова наложил полог тишины. Пауза — как перед приговором. Ирис приветственно кивнул, плюхнулся в кресло рядом со мной — запах табака и бобов тонка обволок, как старое воспоминание. Только вот Ирис выглядел… растерянно. А это уже симптом из разряда «мы в дерьме».

— Слушаем, — сказал Магистр. Голос был напряжён, будто струна.

Ирис оглядел нас всех, почесал затылок — браслеты зазвенели как звонок тревоги, — и, словно боялся, что передумает, выпалил:

— Как бы так сказать… Лавка «Черниля и Мотыля» пуста. Мирид и маг исчезли. Как сквозь землю провалились.

Нутро словно провалилось на этаж ниже.

— Что? — только и выдохнула я.

— Я обыскал всё. Проник внутрь — не спрашивайте, как. Всё перевернул. Почти в фундамент залез. Следов — ноль. Ни борьбы. Ни записки. Ни намёка, что они вообще существовали. Как будто… просто ушли. Мирид и маг. Пропали. После исчезновения лигатов, приставленных к их допросу.

Что, прах побери, происходит в этом чёртовом государстве?