Глава 5 · Дело №743 — были лигаты и нет лигатов

«Кто нарушает порядок — нарушает равновесие Закона. А Закон такого не прощает».

Лаэрк Рейлтан, Хранитель Законов и Войны, префект Карал Вельторна, Второй Лик Совета Шардена.

Ночь сжимала Иль-де-Вирел в ледяные тиски сумрака. Тусклый свет фонарей расплывался неоформленными пятнами по дороге, а влажная брусчатка аллеи внутреннего двора Карал Вельторна блестела, словно мокрый собачий нос. Дейл Морвен и Эллар Кент, двое в синих плащах, играли аккорды мрачной симфонии, являясь её нотами— чёткие удары сапогами по мокрому камню, глухой лязг доспехов и приглушённый шелест материи. Кирасы тихо поскрипывали, плащи шуршали, впитывая ночь, словно тени, что лились по стенам темнотой.

— Завтра, значит, на допрос, с самого утра, — проворчал Дейл, сплёвывая на мостовую и поёживаясь от ночного ветра, пробирающего даже сквозь доспехи. Голос у него был хриплый и острый, как щетина. — Не к добру это. Слишком уж как-то шустро нас туда тянут.

— Ага, — усмехнулся Эллар, поправляя плащ. — Артефакт сперли, и не какой-нибудь побрякушку. Сфера, мать её. Теневую магию дербанить — это ж как в храме срать. Кто-то в Шардене совсем нюх потерял.

Они оба фыркнули, но в их усмешках не было веселья. Бахвальство и юмор — как попытка немного приободрить друг друга. Они знали — завтра определённо будет жарко. Но сейчас — только тишина. Тяжёлая, плотная, как густая паутина, она вилась между каменными стенами, сжимая своими невидимыми тисками. В этой тишине пряталось нечто неуловимое — едва заметное дрожание воздуха, едва уловимый шёпот, словно сама ночь затаила дыхание в ожидании. Эта тишина давила, обволакивала, проникала в кости и сердце, заставляя сжиматься кулаки и биться быстрее пульс.

И вдруг — предчувствие сбылось. В мимолётное мгновение, без какой-либо причины, весь Карал Вельторн погрузился во внезапную, абсолютную тьму. Свет исчез — не потух, не угас, а словно был вырван с корнем из самой ткани мира и растворён в пустоте. Фонари вспыхнули один последний раз — быстрый, жалкий всполох — и огни с тихим, словно скорбным шёпотом, осыпались в небытие, не оставив за собой ни единого отблеска, ни капли надежды.

Вокруг царила неподвижность. Стражи напряглись, не сговариваясь приняв боевую стойку. Всё остановилось — ни шагов, ни шороха, ни дыхания ветра. Каменные стены Карал Вельторна словно сжались в объятиях темноты, укутали внутренний двор в плотный, липкий саван из черного тумана. Казалось, сам ад выдохнул этот мрак — густой, холодный, растекающийся по мостовой, медленно поглощая свет и жизнь. Тени сгущались и сгущались, не просто ложась, а словно расплываясь, подтекая чернильными реками по влажной брусчатке. Даже блики на камне исчезли, поглощённые этой тьмой. Она волочила за собой клочья безысходного страха, трепещущая, как языки пламени.

И эти тени, что несли с собой тьму — двигались. Разумно, с намерением, с холодной решимостью. Страх воинов стал плотным, как свинец, и каждый вдох резал лёгкие — в эту ночь Карал Вельторн оказался пленником тьмы, в которой оживают самые худшие кошмары. Что-то дёрнуло Дейла за плечо. Морвен зашипел от неожиданности, холодный пот испуга прошиб его тело. Рывок — резкий, как удар ножа. Лигат застыл, выхватывая меч из ножен — но в кромешной тьме это было бесполезно. Одно дело — встретиться лицом к лицу с врагом, видеть его глаза, слышать дыхание, ощущать намерение. Но совсем другое — когда нападает сама тьма, без формы и лица, проникая внутрь, заглушая свет вокруг и оставляя только холодный страх в сердце.

— Сзади. — прорычал он сквозь зубы, напрягая зрение, пытаясь выхватить хоть какой-то силуэт из бездны тьмы.

— Замерли. — спокойно приказал Эллар, пригнувшись и медленно оборачиваясь. Его взгляд скользил по пространству, изучал тьму, словно пытаясь разгадать её шепот, но без паники. — Движение. Девять часов.

— Вижу. — кивнул Морвен, обернувшись на непонятный звук.

Звуков боле не было. Только возник из ниоткуда шорох — мерзкий, как плесень на стенах подвалов. Скрежет, будто когти тащили по камню цепи, волоча за собой что-то. И вот мрак шевельнулся — тень, чернее самой ночи, скользнула между еле мерцающих лунных бликов, стремительная и беззвучная, словно сама смерть, пришедшая без предупреждения.

— Это. — сдавленно выдохнул Эллар. — Это что, теневая херня?

Дейл сжал рукоять меча так крепко, что пальцы побелели. Бой уже должен был начаться, если бы можно было увидеть врага. Но его не было — только жгучий страх, стучащий не в груди, а в горле, висках, даже в кончиках пальцев. Сердце казалось заглушённым, словно чёрная вязкая смола заливала каждую жилу. Никто из них не кричал. Лигаты не визжат — они встречают смерть как старого врага: с оскалом зубов и стальной решимостью. Тьма сомкнулась плотнее, не как завеса, а словно сеть — вязкая, живая, злостная, давящая на грудь и душу с каждой секундой всё сильнее.

Эллар сделал шаг назад — и внезапно из сгущённого мрака вырвалась рука. Бледная, холодная, чужая — она вцепилась в наплечник, как тень в плоть, не желая отпустить, не намереваясь просто поздороваться.

— Сзади! — рявкнул он, резко разворачивая корпус. Рука с клинком описала короткую дугу, направляясь в область груди нападавшего, по наитию, наугад. Металл вошёл во что-то, но хватка не ослабла. Наоборот. Из чужих пальцев, словно из трещин в перчатке, выползли тонкие серебристые нити — жгучие, как крапива со стальными иглами. Теневая магия. Она расползалась по доспеху, по коже, пробиралась под кольчугу, будто живая.

Парень заорал — не от страха, а от жгучей боли, от того, что холодный яд проникал в плоть и душу. Попятился назад, но рука не отпускала. Нет, она дернула обратно, вдавливая пальцы в металл наплечника, будто приросла к нему навсегда.

Дейл рванулся вперёд, чтобы вырвать друга из этой бездны, но оказался в объятиях — не просто чужих, а… мёртвых, холодных, бесплотных. Теневые руки, как жуткие щупальца, вонзились в горло не с грубой силой, а с выверенной, методичной злобой, как у палача, который холодно и беспощадно исполняет приговор.

— Не шевелитесь, — прошептал кто-то. Отвратительный, изменённый магией голос — как гнилой, смрадный корень, внезапно проросший сквозь землю.

— Пошёл ты… — хрипнул Дейл, пытаясь сбросить руку. Магия не откликалась.Теневые нити уже достигли его шеи, намертво сковав движения. — … в жопу с такими приколами.

Лигаты дёргались, бились — локтями, коленями, били железом доспехов, вырываясь из мёртвого захвата Тени. Всё тщетно. Как рвать паутину, сплетённую из толстой стали.

— Мы вас, сук, закопаем! — выдохнул Морвен, сжав зубы до хруста. Кровь из носа стекала тёмными дорожками по щеке, смешиваясь с холодным потом. Тьма сгущалась вокруг, становясь плотнее, как живая тварь, что дышит, растёт и ждёт, чтобы поглотить.

Их дыхание превратилось в хриплый судорожный вздох — словно лёгкие заполняла не просто пыль, а колкая, рвущая изнутри, стеклянная пыль. Каждый, столь желанный, вдох резал, как тысячи тонких осколков. Сердца глухо стучали в груди, но звук собственного сердцебиения казался далеким, словно тонущим в океане мрака и безумия.

Серебряные нити не просто переплетались — они впивались в плоть их душ, словно холодные когти смерти, обнажая самые скрытые страхи и отчаяние, заставляя каждую клетку трепетать от ужаса безвозвратности. В этой мгле не было ни света, ни надежды — только леденящее осознание того, что за каждым вдохом может последовать последний, что смерть не просто близка, а уже протягивает свои костлявые пальцы, сжимая сердце и душу в своей ледяной хватке.

И вот, когда всё вокруг стало безжизненным, когда мир вокруг окончательно исчез, когда последний вдох уже был на подходе, когда время растекалось в вязкой черноте, раздался голос — уже не извне, не откуда-то далеко, а прямо изнутри, из самого сердца, из глубин, куда не добраться свету.

— Вы не первые. И не будете последними.

Ирис поведал всем, что прибыл в Северные Древности буквально через полчаса после того, как утром были распределены все наши роли. Но лавка Мотыля и Черниля встретила его подозрительной тишиной — внутри всё было вычищено до скрипа, словно хозяева либо исчезли в спешке, либо их там вообще никогда и не было. Пыль не витала в воздухе, ни одной соринки не нарушало идеального порядка, а воздух, казалось, застыл в безмолвном ожидании своего спектакля, которого так и не произошло.

Он обыскал помещение сверху донизу, тщательнее искателя с лупой, но ни следов борьбы, ни записок, ни намёков на бегство — ничего. Только мёртвая тишина, гнетущая и густая, словно густой сироп страха и загадок, застыл на полках и растёкся лужей в каждом углу. Из интересных улик на свет всплыли лишь пара крохотных камней — странных, почти невесомых, как тот самый, что Талькар подобрал в свой первый визит к Мотылю и Чернилю. Маленькие безмолвные свидетели, хранящие свои тайны крепче, чем самые надёжные замки.

Когда Ирис решил ретироваться, заметив приближение двух лигатов — он не стал устраивать шоу с открытой встречей и аккуратно выбрался через чердак, устроившись на крыше соседнего дома — так, что его было не видно, но обзор на магазинчик был прекрасный. Лигаты вошли в лавку, пробыли там всего пару минут, и так же спокойно вышли — неспешным, почти ленивым шагом, словно прогуливались на воскресной ярмарке, а не обнаружили пропажу двух самых важный свидетелей. Ирис закурил, позволяя себе минуту хладнокровного цинизма: «Ну что ж, ребята, если вы хотите заявить о пропаже двух подозреваемых, или очевидцев, ладно; то так неспешно передвигаться — это сильно странно.»

Ирис нахмурился, затушил сигарету и задумался: эти люди явно знали, что никого там нет. Так вот вопрос — знали ли об этом архонтер лигатов и Лаэрк Рейлтан, Хранитель Законов и Войны, Второй Лик Совета? Или же у них был собственный мрачный спектакль, и мы — всего лишь зрители, которых они обдурили?

Эврен кивнул, мол, дерьмо случается, будем разбираться, — и сухо, почти лениво, словно читал воскресную газету с заметкой о повышении цен на яблоки, рассказал, что произошло за наше отсутствие. А случилось, как выяснилось, чертовски много.

Для начала — госпожа элериарх спокойно вызвала Лаэрка Рейлтана на роскошный мирианский ковер в своём мраморно-безмолвном кабинете. Но, хотя нет, не просто вызвала — призвала, приказала явиться сию же секунду. Хаэль, обычно сдержанный и далёкий от сплетен, не отказал себе в удовольствии погреть уши, подложив прослушивающее теневое заклинание под дверь.

Заклинание донесло: Ауриэль заставила мужчину объясняться — и не перед кем-нибудь, а перед живым воплощением власти, перед воплощением гнева бюрократии. Как вообще, — спросила она ледяной вежливостью, от которой кровь мгновенно стыла в жилах, — так вышло, что пропали двое самых опытных, надёжных и вымуштрованных лигатов? Как так вышло, что лавку в районе Молчунов обчистили, словно амбар в голодный год — и ни один из лигатов даже не чихнул в её сторону? Как так вышло, что никто ничего не видел? И почему студентка сбросилась с колокольни в Академии — и опять никто ничего не видел⁈

Говорят, весь этаж замер — даже портреты на стенах, даже пылинки в воздухе боялись сдвинуться с места. Все обитатели Совета хлынули на наш этаж под самыми разными предлогами, но на деле — бессовестно грели уши у той же двери, затаив дыхание. Даже мирида Плюшетта, Хранительница Ключей и Смотрительница Башни Совета, ненароком прошла мимо, уронив связку ключей и нарочито медленно поднимая их — будто делая паузу в мрачном спектакле.

И это был только первый акт. Потому что, как добавил Эврен с едкой ноткой скептической насмешки, в этот самый момент Ауриэль Тенцзар наверняка рвала на части приказ о назначении Лаэрка Рейлтана на должность Хранителя Законов и Войны — узнав, что её люди, Черниль и Мотыль, испарились, словно дым над полем боя, не оставив никакого следа. И, судя по всему, опять никто ничего не видел.

А после этого развернулся второй акт трагедии. Лаэрк — наш молчаливый красно-синий плащ, сотканный из казённой ярости и административного гнева — вызвал к себе ещё одного виновника происшествий. Но не в кабинет — а скорее в его пыточную под названием «кабинет», где слова били ударом хлыста.

А вызвал он не абы кого, а самого Иаргельдира Вэйнтраскара вэль Келатара из древнего рода Стражей Шардена, эльфа, Архонтера Верховного Надзора, лигата Пятого Разряда. Лаэрк не стал подбирать выражения для Иаргельдира — или просто Иара, потому что эльфийские имена ой какие длинные, а языки ильдеверийцев не особо-то были пластичными и поворотливыми на такое количество сложных букв. Рейлтан орал так, что даже Хаэль записал себе пару новых ругательств и изощрённых эпитетов.

За что орал, спросите вы? За всё. За недосмотр. За провал. За то, что охрана города дала трещину, а из этой трещины выпала целая обнесённая лавка, теневой артефакт, двое потенциальных подозреваемых и труп юной девочки. За то, что сеть лигатов, расставленная по городу, оказалась дырявой, как покосившийся зонт под бурей. За то, что самые лучшие — неведомым образом исчезли первыми.

По слухам, Иаргельдир стрелой выскочил из этой словесной пыточной Рейлтана. За ним, как артиллерийский залп, катились ругательства — грозный вокальный арсенал самого Лаэрка, от которого стены трещали, а все обитатели Башни Совета ходили по стеночке. Пока эхо проклятий ещё сотрясало коридоры Башни, тенеглассы от архонтера мигом вспорхнули в небо, как стайка рассерженных воронов. Расследование исчезновения лигатов мигом перешло к лучшим из лучших искателей. Эврен скептически хмыкнул, мол, лишь бы и эти не исчезли вслед за своими коллегами — а то придётся уже нанимать искателей для искателей.

В Академию Шардена, от греха подальше, тоже направили искателей, на всякий случай, хоть они там уже и были. Поставили на уши и весь Магистрат Внутренней Безопасности. Агентов разослали по рынкам, тавернам, улицам, набережным, площадям, чтобы ненавязчиво — то есть максимально назойливо — допрашивали горожан, шныряли по всем закоулкам и собирали все-все мало-мальски полезные данные. И как раз в тот момент, когда Эврен произнёс это с усталой ленивостью, в дверь кто-то застучал с таким рвением, будто искал последнюю надежду. Эльса, с позволения Эврена, приоткрыла — и на неё налетело сразу пятеро маленьких, но очень зло вибрирующих, тенеглассов. Начальство, видно, решило, что рыжая сплетница отлынивает от работы, и пора использовать её по полной.

Начальство Эльсы, по совместительству — глава всего Магистрата Внутренней Безопасности — это вовсе не простой человек, не какой-то там замечательный и сильный, устрашающий и утопающий в своей чопорности, бюрократичности, маг. То был эльф, чьё имя, звучащее как некое запретное заклинание, Эльса пыталась запомнить около года — Азгурвальд-Морингвиллен вэль Дрёгхенкель. Он — словно воплощение самой природы, высокий и стройный, с кожей, переливающейся цветом лунного света на воде, как и у большинства эльфов, а глаза — глубокие изумрудные омуты, в которых горит искра древней магии. Никто точно не знает, сколько ему лет.

Я несколько раз встречала его, и была удивлена, как серебристые волосы эльфа ниспадают длинной волной до самого пояса — вот же ж, красивее и гуще, чем у меня! Но несмотря на его внешнюю приближенность к богам, холодность и отстранённость, Азгурвальд — забавная ходячая энциклопедия афоризмов, мудрец, который верит, что «кто не рискует — тот спокойно живёт», и «нет таких трав, чтоб узнать чужой нрав». Любил порой отчитывать подчинённых, был излишне эмоционален, никогда не лез за словом в карман. Сейчас мы вам это продемонстрируем наглядно —аккурат в этот момент Эльса осторожно раскрыла один из тенеглассов (видимо, отправленный последним), и тот, аж дрожа от яростного предвкушения, разразился громогласной тирадой:

«Верин, ну ты где, прах тебя побери⁈ Дел море, бескрайнее море проблем свалилось на нашу голову, а ты словно растворилась в воздухе, как будто забыла, что тут не свободное посещение, а РА-БО-ТА! Рaбoтa — нe вoлк, в лec нe yбeжит, пoтoмy ee, пеплову, дeлaть и нaдo. БЕГОМ В МАГИСТРАТ, ВЕРИН, ПОКА Я ТЕБЯ НЕ НАШИНКОВАЛ НА УЖИН»

Эльса лишь усмехнулась, сграбастав оставшиеся тенеглассы и запихнув жужжащую кучку стеклышек в карман. Ирис посмеялся в кулак, а Эврен лишь молча наблюдал — видимо, прикидывал, насколько реальна угроза Азгурвальда.

Восхищенная мысль о том, что глава Магистрата — настоящая ходящая кладезь интереснейших слов, вихрем пронеслась в моей головушке. Уверена, он мог бы за одну ночь выговорить столько поговорок, что хватило бы на сотню жизней. Сколько раз доводилось встречаться с главой Магистрата — он ни разу не повторился в своих изречениях!

Однажды мы даже с Эльсой заключили пари — повторится ли он хоть раз в своих изречениях? Мне тогда ради этого пришлось целую неделю ходить с ней по вечерам в Магистрат, когда Эльса сдавала отчёты по выполненным делам, чтобы перекинуться парой слов с Азгурвальд. Я записывала, чтобы ничего не упустить, но этот пеплов эльф за семь дней ни разу не повторился в своих афоризмах!

Вот мои любимые, записанные мною за ту неделю: лучше лук в руках, чем меч в голове; магия — не клад, а уборка в старом сундуке; не тот силён, кто под луной пляшет, а кто утром без похмелья встаёт; ума палата, да ключ потерян; от рaбoты дохнут кони, а маги —крепнут; двa caпoгa пaрa, oбa лeвыe — последнюю он ворчливо изрёк, адресовав её нам с Эльсой.

Тогда мы явились к нему в кабинет — промокшие насквозь, словно половые тряпки, с волосами, слипшимися на висках и поникшими плечами. Несколько часов назад Эльсе почему-то поручили одно из тех дел, которые обычно оставляют новичкам в Магистрате: расспросить русалку, хозяйку Капрейского канала.

Дело, как водится, мигрировало из Департамента Улиц и Времён — ведомства, где главой был не кто иной, как сама Рихтарж Иль-де-Вирела, Майэ Секали. Люди этого департамента занимались одним — чтобы город не погряз в хаосе и не превратился в грязное болото. Они стерегли порядок: улицы сияли чистотой, городские праздники проходили с точностью механизма, градусы в воздухе не превышали установленной нормы, вода в каналах и реках оставалась прозрачной, кусты были идеально подстрижены, птички — накормлены, коты — пристроены, а городские часы показывали идеально точное время.

Вот и настал момент ежеквартальной проверки качества воды в Капрейском канале. Уличники, те ещё скрупулёзные алхимики, собирали пробы, отдавали их в руки исследователей. Но помимо химических анализов, требовались ещё и живые отзывы — ведь кто лучше жителей водного царства расскажет, как обстоят дела в канале, нет ли у них претензий?

Но, как это обычно бывает, уличники были мастерами посылать на эту работу «внутренников» — тех самых, кто чесал языками, плёл сплетни и устраивал беседы со всеми подряд — почти никакой грязной работы. А что, собственно? Говорить — дело проще некуда, и за это платят.

Эльса поначалу ворчала, ворчала, будто в ней поселился старый кот, которого вытащили на улицу под дождь. Но когда я вдруг появился рядом, она вздохнула и, получив от меня согласный возглас на вопрос о том, хочу ли я поговорить с русалкой — позвала меня с собой. И, мы отправились — по улицам, что пахли мокрым камнем и зелёной свежестью, где под ногами хлюпала дождевая вода, а ветер играл с мокрыми листьями, как с шелковыми лентами, вплетая мелодию промозглого вечера в нашу тихую страну городских теней.

Ах, весна — этот бесстыдный художник, что мазками нежности и света расписывает мир, и серые рабочие будни ей не помеха. Добрались мы до Капрейского канала без особых приключений — лишь напугали нахохлившуюся стаю ворон, взгромоздившихся на цветущие ветви, словно черные пятна на нежно-розовом холсте. Их карканье — резкое, острое, будто недобрый привет — сопровождало нас почти до самой водной глади, куда мы спустились по каменной лестнице, застывшей под вековым мхом и покрытой каплями свежего весеннего дождика.

Но тут началось настоящее представление — видимо, в отместку за переполох, вороны сообщили в небесную канцелярию, и там решили свести с нами счёты без лишних церемоний.

Русалки Капрейского канала — далеко не невинные ангелочки, а плутовки и озорницы, мастерски играющие и дурачащиеся, как дети под цветущими ивами. А если парней ловили — то не жалели, иногда даже топили без особого сожаления. А эта чешуйчатая гадюка — извините, главная среди русалок, — стройная, как тростник, с кожей, переливающейся всеми оттенками лунного серебра и зелени водорослей, — узнав, что мы пришли не за танцами и песнями, а с серыми бумагами и скучными допросами, надулa пухлые губы, словно капризный котёнок, который только что лишился последней рыбки.

Её глаза — глубокие, цвета морской бездны, играли хитростью и озорством, а длинные волнистые волосы, цвета тёмного янтаря, лениво струились по плечам и плескались в воде, будто шёлковый водопад. И тут она лопнула хвостом по воде, как повариха венчиком по тесту — и — бац! — втянула Эльсу прямо в прохладные объятия канала, прямо с каменных ступеней, где стояла уже только я, успевшая лишь хлопнуть ресницами.

Верин, недолго думая, выпустила вопль чайки — пронзительный и трепещущий. Я вздрогнула, сбрасывая шоковое наваждение, и бросилась за подругой в канал. Ледяная вода взбодрила! Всё смешалось в вихре воды и звуков: русалки, люди! Хвостатая озорница заливисто хихикала, оттаскивая ошарашенную Эльсу в глубины канала. Та пыталась отбиваться — и ей почти удалось: локоть в лоб рыбины влетел достойно, как удар молотом по наковальне.

Уй! Выглядело это действительно больно. Но у чешуйчатой не было злого умысла — только игра, легкая и жестокая одновременно. Русалки так быстро скучают… А Эльса, как несъедобная и никак не интересная платонически, цель, лишь развлекала эту чешуйчатую проказницу.

Падать в канал с моей стороны, надо признать, было опрометчиво. Я растерялась, и, подумав, что плыть было глупым решением — вынырнула обратно на ступени, стряхнула с себя воду, словно мокрый пёс, и метнула в ту наглую рыбину серебряное теневое заклинание — сеть, что мгновенно связала её по рукам и… хвосту? Ногам? Как это правильно было назвать?

Русалка с воплями недовольства выпустила Эльсу и, как камень, устремилась на дно. Теневая сеть — хитрое заклинание: быстро рассеивается, но на время дезориентирует и туманит разум пленника. Думаю, русалка приходила в себя не меньше суток — заклинание без особого вреда, но с ощутимым неприятным осадком.

Верин уже бодро брассом приближалась ко мне — да, умение плавать не помешает в нашем деле! Погода в тот вечер была благосклонна: теплый весенний ветер трепал зелёные кроны, развевая лианы плюща на ветру, цветы вишни источали медовую свежесть, а воздух был пропитан обещанием новых начал. Мы не стали расстраиваться и, заливисто хохоча, неспешно потопали обратно в Магистрат, оставляя за собой мокрые дорожки, пахнущие тиной и сырой землей — следы нашей неудачи и маленькой победы.

Азгурвальд, хоть и был явно недоволен таким исходом, не смог не сжалиться. Он отправил допрашивать русалку кого-то другого, «через пару дней, когда она точно оклемается», — проговорил он, пряча улыбку. В тот вечер мы потом долго грелись у моего камина и отмывали друг другу запах тины с волос.

Эврен продолжил, медленно, почти лениво, будто рассказывает не хронику бюрократического краха, а сказку у камина — о том, как великан в пижаме застрял в каминной трубе. Только вместо пижамы — красная мантия, а вместо великана — сам великий сенешаль Элериарха, Мастер Образования, Ректор Шарденской академии, Третий Лик Совета — Вараст Дархан собственной персоной. А в роли каминной трубы — Башня Совета.

— Ну и, разумеется, без завершающего аккорда этой мрачной симфонии не обошлось, — сухо заметил Хаэль, вырисовывая в воздухе ладонью нечто, отдалённо напоминающее дирижёрскую палочку. — Дархана тоже пригласили на ковёр. Вот это была свистопляска. с открытой дверью и публикой в коридоре.

Он на секунду замолчал, и в уголках его губ мелькнула тень усмешки — не радости, нет, а той особой разновидности усталой иронии, которой отмечают себя злорадствующие люди.

— Цитирую, — он чуть прищурился, будто вспоминая текст древнего пророчества, на деле же просто передавая слова, от которых пару часов назад звенели даже люстры:

«Какого, простите, праха у вас вообще была открыта колокольня ночью⁈ И кто, скажите мне. боги, кто её вообще открыл⁈ Колокол зачарован Рихтаржем Секали лично и не требует никакого вмешательства!»

Последняя фраза, сказанная Эвреном, вышла с интонацией самой Ауриэль — звонкой, в тон выше дозволенного законом, с таким презрением к бездействию, что даже старые портреты в кабинете, должно быть, побледнели и съехали на бок от смущения. Короче говоря, день в Башне Совета выдался не просто шумный — он превышал все допустимые децибелы и ревел как голодный дракон. Воздух звенел от криков и споров, достигнув точки кипения. Воздух вскипятить нельзя, разумеется, но гневу госпожи Тенцзар сегодня это удалось.

В самих стенах сегодня неуютно звенели струны — натянутые, оголённые нервы, в игре на которых звучал протест против самой сути происходящего. Даже часы — те самые, венчающие верхушку Временной башни или Башни Совета, — как будто шли медленнее, тише, словно сами решили от греха подальше не вмешиваться в эту оглушительную феерию бюрократической агонии и мощнейшего государственного провала.

Природа сегодняшней истерики Совета вполне ясна. Но, всё-таки, как же странно слушать, как рушится привычный порядок вещей — не как грохот падающей башни, ошеломляющий простых жителей, а как лёгкое потрескивание льда под подошвой, начинающееся с верхушки. Почти незаметно для народа. Пока ты ещё веришь, что стоишь на твёрдом, живёшь в надёжном государстве — трещина в его фундаменте уже подкралась сзади, как змея, готова тебя подкосить.

Что с пропавшими лигатами, Чернилем и Мотылем? Следов никаких нет. Значит — либо смерть, быстрая и хищная, либо нечто хуже? Работа теневиков или обычных магов? А что, если исчезновение лигатов, пропажа торговцев, кража из лавки и смерть девочки — это один узор на большом, пугающем гобелене? Если кто-то ткёт его втайне, действительно под нашими носами, в самом сердце Совета, в самом сердце Шардена? Или это никак не связано, а просто совпадение? В опасности ли обычные люди? Опасно ли вообще то, что произошло, или это просто череда дурацких событий? В какую сторону двигаться, на что делать упор в размышлениях? Кого искать, кого винить?

— Боги. — я выдохнула, медленно, как будто этим выдохом могла снять с себя усталость, въевшуюся под кожу. Пальцы сами нашли переносицу — нажать, потереть, будто в складках между бровей скрыт пульт от мира, и можно на пару секунд поставить жизнь на паузу. Голова уже гудела: не как набат, нет, — как старый радиоприёмник, настроенный на волну невроза и постоянного шума.

Эврен, не без удовольствия от собственного мастерства повествования, только что завершил ментальную экскурсию по коридорам Башни Совета, где сегодня под арочными сводами и мрамором, царствовала истерика. Он осушил стакан воды — с той торжественной решимостью, будто пил яд, — и откинулся в кресле, вперив в нас взгляд своих чёрных глаз.

— Так, — изрекла Верин с театральной деловитостью, одновременно подхватывая плащ с вешалки и подгоняя себя к выходу. — Это всё, конечно, чертовски занимательно, но ещё минута промедления — и наш прелестный Вальди выкинет меня из Магистрата быстрее, чем я успею сказать «прах».

Она уже застёгивала пряжку плаща, когда добавила, кивая мне:

— Отправь потом тенегласс с итогами, только, умоляю, зашифруй, чтобы ни одна клуша не перехватила.

Я кивнула ей в ответ и потянулась — сладко, с ленцой, как кошка на подоконнике в лучах утреннего солнца. Пусть мир хоть чуть-чуть подождёт.

— Магистр, — вдруг опомнившись, Эльса порылась в своей сумке и извлекла аккуратную — конечно же, красную, — папку, перевязанную ниткой. — Как и обещала. Всё, что у меня есть… на Семерых.

Голос её стал резче, серьёзнее, даже чуть суше. Ни одного смешка. Это было действительно важно. Эврен, тоже вмиг посерьёзнев, кивнул ей — так, будто не просто благодарил за проделанную работу, а принимал долг, переданный с уважением и честью. Он забрал папку и убрал её в зачарованный ящик стола, наложив на тот незаметную, но тяжёлую, запирающую теневую печать. Я вдруг поняла: совсем забыла, что он просил мою подругу об этом. Что там внутри? Так интересно!

— Ирис, — сказала Эльса на прощание, кивнув другу. Медная грива взвилась в воздух, как пламя, и вот — она уже выскользнула за дверь тысяча сто одиннадцатого кабинета. Каблучки звонко застучали торопливым маршем, сопровождаемые воплями Азгурвальда — видимо, Верин-таки открыла оставшиеся четыре тенегласса. Хаэль понимающе кивнул вслед сплетнице и с каменным выражением лица вновь накинул заклинание тишины.

В комнате воцарилось благословенное тягучее затишье, как в рассветный час над Туманным каналом, что был близ Туманной площади. Как вы поняли — когда-то давно Департамент Улиц и Времён, занимающийся еще и наречением улиц, очень любил туманность. Уютный, тягучий покой окутал меня — как в майскую грозу, которая бушует, рвёт и мечет, уничтожая цветы вишни, а ты успел спрятаться и сидишь у окна с кружкой чего-то тёплого, укутавшись в мягкое одеяло.

Талькар, ничтоже сумняшеся, уже успел упасть в освободившееся кресло рядом со мной, сопроводив это движение тонким перезвоном тысячи цепочек и браслетов. Переливчатая россыпь его украшений всегда напоминала мне звон ручейков в весенних садах. Он раскинулся в кресле с царственной небрежностью, закинув ногу на ногу и сцепив пальцы в замок на колене, будто бы в его сегодняшних обязанностях первым пунктом стояло украшать собой пространство. Магистр отзеркалил его позу, и на мгновение они показались мне двумя сторонами одной монеты. Один — стальной и молчаливый, чёрный, как сама ночь, другой — сияющий, как начищенный медный таз, белый и яркий, как день. А я между ними — всего лишь уставшая ведьма с серебром под кожей и множеством вопросов без ответа.

Магистр, хмыкнув, посмотрел на нас с Ирисом, чёрными, как обсидиан, глазами. Глазами, в которых плескалась серьёзность вперемешку с бесконечной усталостью. Я бы даже сказала — не с усталостью, а с тоской библиотекаря при Академии, нашедшего бутерброд между страниц какого-то древнего манускрипта.

Магистр сидел в своём любимом рабочем кресле, так строго и элегантно, словно воплощение благоговейной тишины — не той, что живёт в пустых помещениях, а той, что была наполнена затаённой силой, как в церкви перед началом проповеди. Его чёрная рубашка из шёлка лежала на теле, как вторая кожа — без единой складки — ну, может, только чуть-чуть. Я мысленно скривилась, стыдливо осмотрев свою юбку — моё одеяние к концу дня выглядело так, словно его достали из, кхм, заднего прохода волка.

— Что с лавкой в Молчунах? — первым нарушил затишье Ирис, закрыв глаза. Его голос был ленив и неспешен, как кот, лежащий в солнечных лучах. Как будто мы тут обсуждали, куда сегодня пойти на ужин, а не то, что у нас за пару дней произошёл пятилетний объём преступлений.

— А ты не проверял? — я ещё раз потянулась и скинула ботинки, забираясь с ногами в кресло. Краем глаза удовлетворённо уловила, как Хаэль прищурился, кидая недовольный взгляд на это вопиющее нарушение его порядков, но ничего не сказал.

— В смысле? — откликнулся Талькар, лениво приоткрыв один глаз и тоже потянувшись, последовав моему примеру.

— А, хотя, когда бы ты успел. Что вообще известно об этой краже? Что украли? Когда украли? Ночью, утром? У кого украли, какая конкретно лавка — а то я слышала о том, что обчистили кого-то, только от вас, да и от Эльсы утром. А кого — я даже не знаю.

— Да, ты права, — кивнул друг. — Я банально не успел, да и не стал соваться — воровская чуйка, как выяснилось, не подвела насчёт того, что сейчас везде будет полно лигатов. Знаю не больше твоего — даже не успел ни с кем из своих птичек переговорить, вернулся сразу к вам сюда, как всё выяснил насчёт Мотыля и Черниля. Магистр?

— К сожалению, — Хаэль небрежно повёл плечом, плотно затянутым в чёрный шёлк, как в доспех. — Тоже знаю не больше вашего. Из Совета не высовывался сегодня, да и странно было бы лезть туда без поручения от элериарха. К архонтеру и своим парням среди лигатов тоже решил пока не прибегать. Жду официального направления, дабы не вызывать подозрений — бюрократия, чтоб её. Лигаты оттуда ещё не вернулись — видимо, наученные случаем с Чернилем и Мотылём, решили провести допрос хозяина лавки сразу, не откладывая на потом. Думаю, к позднему вечеру, к моменту пересменки стражи, будет известна ситуация более подробно.

Эврен, не издав ни звука, кивнул чему-то своему, возможно — согласовал сам с собой свой безжалостный внутренний распорядок, и начал выравнивать колбочки тенеглассов, лежавшие на столе. Те были пусты, как постель жены неверного мужа, и одинаково высоки, как ожидания от незавершённых дел. Он выровнял их до миллиметра — будто именно в симметрии скрывается хоть какая-то стабильность.

— Завтра можно будет об этом думать. После отчёта от лигатов. Сейчас в городе крайне неспокойно. Ауриэль поставила на уши всех, кого можно было поставить — на самом деле, удивительно, что сегодня нас с вами, меня и мой Преторий Тени она не стала включать в расследование. Но лучше не вызывать сегодня лишних подозрений. Утром мы не так бросались в глаза, а если сейчас сунемся куда-либо — можно заработать крайне пристальное и ненужное внимание государства к нашим персонам.

Ирис нахмурился:

— Преторий Тени? Это ещё что, Магистр?

Хаэль бросил на него взгляд, полный усталой иронии, как если бы Ирис спросил, почему небо синеет днём, а не в обед. Скривил губы, но благоразумно промолчал, а затем всё-таки посерьёзнел и встал, поправив идеальные манжеты чёрной рубашки. Протянул руку к окну, приоткрыв тяжёлую штору, и янтарный свет только-только начинавшегося заката, лег на его лицо, очерчивая профиль. Странное было зрелище — как будто бы его лицо было слишком грубым для такого мягкого света.

— Внутренний теневой контроль. Игла, прочно вшитая в ткань Шардена, чтобы он не расползся по швам.

Он повернулся к Ирису и продолжил. Я знала про Преторий всё, но не стала вмешиваться в диалог — уж больно удобным было кресло, убаюкивающим. Под влиянием монотонной речи Магистра веки сами прикрылись, и я свернулась поудобнее.

— Суть проста. Я держу сеть. Магическую, чувствительную, сплетённую из ритуалов, совершённых над людьми; и артефактов. Сеть проходит под всеми крупными городами, особенно — на границах Шардена. Каждый, даже самый малозаметный, теневой всплеск — и его отклик доходит до меня через моих людей.

Судя по звуку, он подошёл к столу и одним движением перевернул одну из кожаных папок, лежавших на нём. Под ней — раздался шорох пергамента — тонкий свиток, исписанный. серебряной вязью? Татуировки на моих руках слабо полыхнули теплом, признавая родную магию и явно желая познакомиться с ней поближе. Видимо, то был список доверенных лиц Претория. Написан Тенью? Надо потом расспросить об этом.

— И кто же тебе помогает? — с лёгкой усмешкой спросил Ирис, хотя в его голосе зазвенела нота тревоги.

— Наблюдатели, — просто сказал Эврен. — Их много. Здесь, в Иль-де-Виреле, их нет — так как тут есть я. Наблюдатели — не маги Тени, нет. Но чувствительные — я каждого когда-то отбирал лично и проводил с ними. определённые теневые ритуалы, позволяющие мне, скажем так, контролировать их. Артефакты в их руках, созданные мною, срабатывают при отклонениях, как колокольчики. — я приоткрыла глаза. Магистр указал кивком головы на шкаф со стеклянными дверьми в углу кабинета. Внутри на полках стояло множество обсидиановых кристаллов, которые слабо мигали серебром то тут, то там. — Наблюдатели не вмешиваются. Только фиксируют. Только передают мне информацию. Можно было бы ограничиться просто артефактами — но без надзора их оставлять нельзя, могут элементарно украсть — а теневое защитное заклинание, используемое двадцать четыре часа в сутки, на такое количество артефактов попросту бы отнимало у меня невероятно много сил. Поэтому — я вручил их доверенным лицам, которые находятся в каждом городе Шардена.

— Информацию о теневой магии передают тебе и только?

— Да, только мне, — кивнул он. — Магистр Тени, то есть я, — здесь, в столице, и всего один. Я — по сути своей, Теневой надзор. Я решаю, что — случайность, а что — повод бить тревогу в городе.

Он сел обратно, спокойно, будто рассказал, что ел на завтрак. Но воздух в комнате стал плотнее и почти приобрел осязаемость от шока Ириса.

— А есть ли теневики в других городах, кроме Иль-де-Вирела? И как твои. наблюдатели. определяют, что опасно, а что — обычное теневое заклинание тишины, например? Почему не сделать наблюдателями теневиков?

— Теневиков очень и очень мало, — Эврен скривил губы, как будто слово «мало» само по себе было неприятным. — Их и так было всегда меньше, чем обычных магов. а в последние десять лет вообще ни одного не появилось. Исключение — мальчишка в Академии, которому откликнулась Этерна — надо, кстати, узнать, что с ним. По поводу твоего вопроса — если ты не забыл, по закону Шардена, который многих не устраивает — каждый маг Тени, как и любой другой маг, после отклика того или иного бога, когда магу становятся доступны для исполнения боевые заклинания — проходит процедуру регистрации своего магического отпечатка в Магистрате Внутренней Безопасности. — тут Ирис брезгливо поморщился и понимающе закивал, сопровождая этот жест звоном цепочек.

— Изменить этот отпечаток нельзя — это как твой отпечаток пальца или радужка глаза. Считывается он лигатами элементарно. А по поводу наблюдателей — если даже какой-то теневик шалит, и мои наблюдатели это видят на артефакте — если это незначительный всплеск, малой силы и знакомого отпечатка — об этом не доносят. Если же теневой всплеск большой силы, например, при использовании запрещённых заклинаний теневого, серебряного пламени, либо всплеск неизвестного магического отпечатка — тогда артефакт вместо серебра полыхает красным; и наблюдатель моментально оповещает об этом. И я уже решаю вопрос. Теневиков нельзя делать наблюдателями, потому что случай в Тихом Круге показал всем нам, что далеко не всегда разум перекликается с верностью. Я думал об этом, но. хоть Преторий появился до восстания, видимо, сработала — как ты сказал? чуйка? — и я просто не стал рисковать. Тогда я обосновал это тем, что теневикам будет просто неудобно это делать, и, возможно, артефакты будут конфликтовать с ними, да и ритуал не провести. Но, сам того не зная, в итоге принял самое верное решение, взяв обычных магов на эти должности.

Ирис молчал, явно переваривая услышанное. Я наблюдала из-под полуприкрытых век — Эврен улыбнулся, и в этой его улыбке было больше угрозы, чем в любых словах.

— Я, когда-то, еще на самой заре Тихого Круга. после одного случая, — я поёжилась, кажется, поняв, что за случай положил начало Преторию Тени. Смерть моих родителей. Прошло уже столько времени, а ни я, ни Совет, ни Магистр — никто так и не смог выяснить самого главного. За что их убили? За что? Первые два года этот вопрос не давал мне спокойно спать. а потом. знаете, человек — существо адаптивное, привыкает ко всему. Даже к болезненному неведению, что застряло в груди, как металлическая заноза размером с кинжал.

Голос Эврена вновь прорвался через мои печальные размышления:

— Сам, без разрешения Совета, обучил всех Наблюдателей. Сам расставлял их по местам. Сам создал Преторий. Элериарх была очень недовольна, пыталась мне помешать и поставить меня на место — но я тогда позволил себе дерзость прямо объяснить ей, что к чему, и к чему привело отсутствие должного теневого контроля — её же Асессора и летописца убили у Совета под носом. Я, разумеется, впал в немилость Тенцзар на некоторое время, но Совет более мне не перечил и дал полную свободу действий. Преторий Тени в Шардене не афишируется, но и не скрывается. В любом случае, любому дураку будет ясно, что по всему государству, даже без Претория, были бы расставлены мои верные пешки. Но, к сожалению, или к счастью — ими ничего странного не было зафиксировано, если тебя это интересует. Ни в день самоубийства студентки, ни при пропаже лигатов, ни при краже из лавки в Северных древностях, ни при краже из лавки в Молчунах. Ни-че-го. Ноль. Лишь наложенные теневиками охранные заклинания, безобидные.

Он поднял палец, как будто указывая на невидимую нить над головами:

— Им бы хотелось, чтобы я был просто Ликом Совета. Подотчётным, предсказуемым. Но я не из той породы. Я — один из последних носителей Тени. И если завтра случится что-то по-настоящему страшное, Совет первым прибежит ко мне, как это было после убийства Мирстов.

Он замолчал. Я тихо вздохнула при прямом упоминании смерти родителей. А в тишине прозвучала получасовая песнь-перезвон главных часов Иль-де-Вирела. Ирис озадаченно кивнул, не сводя взгляда с узора на манжете своего рукава. Наверное, думал о том, сколько ещё он не знает, и заодно подбирал украшения к завтрашней вылазке.

— Так, ладно, а лавка Мотыля и Черниля? Они испарились, мы будем дальше что-то с этим делать? Зафиксированы ли какие-то теневые всплески? — наконец спросила я. Горьковатый привкус пыли и пепла, взявшийся внутри при воспоминании о родителях и Северных древностях, перекатывался на языке. — Мы что, просто оставим это искателям?

Магистр посмотрел на меня долгим взглядом тёмных глаз, под которым я вечно чувствовала себя или школьницей, или подопытной. Или и той, и другой одновременно.

— Мы же были там, Мирст. Теневой всплеск был, но это. словно не рука мага, а сигнал украденной Сферы Отклика. Мол, я пропала, друзья, ищите, но больше — ничего вам не скажу. Искатели уже там, дело передали им, это теперь не наша забота. Мы можем подключиться. но давай до того момента, пока нас не обяжут официально — лучше не будем привлекать внимания. Я думаю, Ауриэль, разумеется, обяжет нас повторно вызвать теневой отклик, но теперь уже на предмет пропажи Черниля и Мотыля, но уже точно не сегодня, и, думаю, даже не завтра. Сегодня они допоздна будут разбирать лавку и все Северные древности по кирпичикам, я уверен. А потом — отчёты, донесения, рапорты, согласование всей этой волокиты с архонтером Вэйнтраскаром, потом с Хранителем Закона Рейлтаном, затем — донесение самой госпоже элериарху. а завтра ещё и пятница. А это я еще не доносил ей о нашем визите в лавку до пропажи Черниля и Мотыля — постучался к ней сегодня, но она отослала меня прочь, попросив вернуться завтра. Я был этим крайне недоволен, но, возможно, так даже лучше. Возможно, это затянется и до понедельника, конечно, если не будет объявлен режим повышенной готовности. Но надеюсь, что этого не случится.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разрастается тонкая, как паутина, злость. Магия, зажатая в тиски бюрократии! Так, магические аномалии, трупы, пропажи, погромы, пожалуйста, подождите, не расходитесь — сегодня место преступления проверяет этот отряд, потом — вон тот департамент, затем — третье ведомство, далее они передадут официальный запрос в Совет, оттуда — ещё одно официальное письмо третьим лицам. и так десять кругов бюрократического ада, за время прохождения которых можно еще примерно сто раз нарушить закон.

Внезапно в голове щёлкнуло — точно, донесение элериарху о взломе!

— Что мы будем делать с донесением госпоже Тенцзар? — будто прочитав мои мысли, спросил Ирис, подавшись вперёд.

— Да, мы это не обсудили. Нужно знать, какую легенду нам всем необходимо поддерживать. — согласно кивнула я, подперев голову ладонью.

Эврен небрежно провёл пальцами по идеально чистому столу, смахивая невидимую пыль. Потом поднял на нас взгляд — острый, уверенный, как у врача, готового разрезать плоть:

— Элериарху будет передано следующее: никаких всплесков теневой магии, кроме сигнала самого артефакта — это действительно так. Никаких особых знаков. Всё банально — как кража кошелька на ярмарке.

Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе:

— Я написал в отчёте, что обнаружены следы подделки. Поддельное приглашение на вход, позволяющее беспрепятственно открыть феронову вязь. Магических отпечатков не выявлено. Ловкая работа. Возможно, кто-то из бывших сотрудников — один из тех, кому когда-то давали доступ. Уборщица. Ученик.

Ирис присвистнул, пробормотав «и не подкопаешься». Я нахмурилась, посмотрев на Магистра.

— Ты уверен, что искатели и лигаты не начнут говорить обратное? Или что-то, что будет расходиться с нашими показаниями?

— Уверен, — сказал Эврен, медленно, с тяжестью в голосе, как будто укладывал не слова, а кирпичи будущей легенды — Приглашения в лавку Черниль и Мотыль действительно выдавали, много раз — я проверил. Ни лигаты, ни искатели не владеют теневой магией. Они просто не увидят то, что увидели мы. Для них доступны только физические следы. Но не то, что там на самом деле происходило. Они не услышат отклик Тени, не почувствуют, как магия шевелилась в воздухе. Это исключено.

Он облокотился на край стола. В глазах — холодная сосредоточенность и знание своего дела.

— У нас есть только один ход: направить их внимание туда, где оно не вызовет лишних подозрений. Пусть ищут среди тех, кому ранее давался доступ к лавке. Бывшие работники, подмастерья, нанятые уборщицы. Всё, что не касается Совета.

Я чуть нахмурилась.

— Но… если это был кто-то из них, если в Совете есть тот, кто…

— Мы не можем это сказать, Мирст! — перебил он, и в голосе его зазвенела сталь. — Точно не сейчас. Даже если это правда, мы не можем раскрыть карты. У нас нет твёрдых доказательств. Нас просто объявят провокаторами. Или государственными изменниками, а потом — сошлют в Ауланнар. Или просто отправят туда без разговоров. Или сразу убьют и замнут дело, если масштабы грядущего заговора действительно велики. Потому что ни один из них не подтвердит наши слова — они не видят теневые отклики так, как видим мы. Для них это просто дымка. Мы не сможем доказать правдивость своих серьёзных обвинений. И кого обвинять? Весь Совет?

Он выпрямился и снова посмотрел на нас обоих.

— Поэтому сейчас мы говорим одно: была подделка. Кто-то получил доступ. Но. настоящая игра ведётся в тени. Там, где они даже не знают, что надо искать, и что надо искать.

Ирис медленно кивнул, сжав губы.

— И всё это держится на нас. На том, что мы видели. А доказательств этому — никаких.

— Вот почему молчание сейчас — наш щит, — тихо сказал Эврен. — И, если кто-то из нас дёрнется раньше времени, нас сотрут вместе с истиной.

Я поудобнее устроилась в кресле, поближе подтягивая ноги к груди. Какой же всё-таки дикий, нелепый, чудовищный по своей наивности поступок. Взломать лавку с помощью перстня Совета — официального знака доступа через феронову вязь. Перстень! Это же кольцо самого Совета! Зачем? Почему не использовать что-то умное, незаметное — не привлекая внимание к Совету? Можно было пройти сквозь вязь действительно с помощью подделанного приглашения, умному магу бы хватило мозгов это сделать. вообще, способов — десятки. Но вместо этого — тупой, грубый, демонстративный жест. Как будто это не кража, а вызов.

Выходит, кто-то в Совете либо слишком самоуверен, либо чересчур…напуган, раз решился на такой риск? Может Сфера украдена для благой цели? А, может, и то, и другое. В любом случае — это не просто след. Это наглый и бессовестный крик. Кто-то махнул рукой и решил: «плевать, что будет после». И вот это страшнее всего.

Я медленно подняла взгляд на Эврена.

— Шеф, они что, правда думали, что ты не увидишь отклика? — спросила я, не столько у него, сколько в пространство. — Или им всё равно? Может кого-то подставили?

Эврен просто пожал плечами и ничего не ответил, чуть дольше обычного посмотрев на меня — и этого было достаточно.

— А какой вообще был смысл красть Сферу Отклика? Что такого страшного она может натворить в руках теневика? А в руках обычного мага? Это же, по сути. просто определитель магии, какому богу она принадлежит, кто тебя благословил. — я нахмурилась, посмотрев на Магистра.

Хаэль отвёл взгляд — не из стыда, нет, скорее, потому что думал о чём-то, что ему самому не хотелось произносить. Потом заговорил негромко, но чётко:

— В руках обычного мага — да. Сфера лишь отражает магический отпечаток и ничего более. Но если у тебя есть доступ к магии Тени, из которой и были созданы много веков назад все Сферы — она делает гораздо больше. Она не просто определяет. Она. может переписать.

Он замолчал, давая вес сказанным словам. Я молчала тоже, обратившись в слух.

— Сфера отклика работает, грубо говоря, как маяк. Она находит точку соприкосновения между душой мага и её, скажем так, божественным истоком. Обычному магу она лишь показывает — вот ты, вот твой бог, вот твоя магия. Всё просто. Но Тень. Тень умеет не только смотреть, она умеет вшивать. Сшивать. Отрывать и пришивать чужое.

Он чуть склонил голову, голос стал ниже:

— Если использовать Сферу на магах, вводя их, например, в трансовое состояние, можно разрезать связь между человеком и его божественным покровителем. А потом — вплести новую связь. Подменить. Подвязать её к тому, кто будет давать силу взамен воли. Ты получишь армию магов, которые даже не поймут, что стали другими. Они будут помнить свою веру, свои убеждения — но служить новому богу, ничего не подозревая. Или… новому хозяину.

Он посмотрел на меня прямо, и в глазах у него было что-то ледяное:

— И их будет не остановить. Потому что они уверены, что сражаются во имя истины. Сфера — не оружие. Она…как выкройка. И если ты знаешь, как шить… можно обернуть весь мир в новую ткань.

Я сглотнула. Челюсть свело от напряжения, в груди будто щёлкнуло что-то тонкое, как тетива, натянутая на пределе. Боковым зрением заметила, как рядом Ирис побледнел — по-настоящему. Так, как бледнеют только в момент, когда шутки заканчиваются, и ты впервые по-настоящему осознаёшь: да, мир может быть не только несправедливым, но и. несправедливо необратимым.

— Это всё, что можно сделать с помощью Сферы Отклика? — хрипло спросила я. — Откуда ты вообще это знаешь? Я впервые об этом слышу, Магистр!

Эврен на секунду закрыл глаза, будто боролся с какой-то мыслью, раздумывая, стоит ли её озвучивать. Потом заговорил — тихо, глухо, устало, как если бы высекал слова из камня.

— Потому что я вырос на этих знаниях. Потому что в нашей семье их передавали, как в других — фамильные перстни или предания о героических битвах.

Он посмотрел на меня, в голосе не было хвастовства — только тень чего-то горького:

— Мой отец тоже был Магистром Тени. До него — мой дед. Этерна определённо, по какой-то одной ей известной причине, любит нашу семью. Мы, Хаэли, — не просто теневики, которые дорвались до высокого чина. Мы были хранителями того, что лучше никогда не доставать на свет. Всё, что касается божественных откликов, теневых артефактов и прочей гадости — всё это было испокон веков было частью наших хроник. Я знал о Сфере Отклика всё, ещё до того, как увидел её впервые в жизни. Она — один из самых сильных теневых артефактов, единственный, который может натворить непоправимые вещи. Например, с её помощью можно ещё лишить человека магии. просто. извлечь её, как яд из раны. Только магия при этом умирает — и вместе с ней часть души. Можно просто вытянуть из неё неоформленную магию Тени, подчинив своей воле, стать сильнее. изменить магический отпечаток или вовсе его стереть.

Я слушала — и чувствовала, как что-то во мне смещается. Будто мир вдруг накренился. Как будто трещина пробежала по стеклу бытия — её ещё не видно, но достаточно одного лёгкого касания, чтобы всё рассыпалось. Если магию можно переписать, то… кем ты становишься после этого? И останется ли в тебе хоть крупица настоящего тебя?

— Охренеть. — пробормотал Ирис, потирая ладонями лицо. — И эта дрянь стоит на каждом входе в город и в Академии? Почему нельзя, блин, было создать не теневой артефакт⁈

Я сжала кулаки. В воздухе стояло ощущение, как в лесу перед ливнем — пока ещё тихо, но лесные жители уже попрятались, затихли, зная, что грядёт буря.

— Почему мы подозреваем именно теневиков? — прищурилась я, стараясь удержать голос спокойным.

— Потому что, трава в капюшоне, если бы ты слушала меня внимательно две минуты назад — обычный маг ничего с ней сделать не сможет. Это как пытаться схватить воздух — Сфера откликается только на теневую магию. Только теневик может почувствовать эту магию и управлять ею, — парировал Эврен, тоже прищурившись в ответ. Его взгляд скользнул по мне, как солнечный отблеск по лезвию. Опасно, насмешливо, почти игриво.

Обстановка была разряжена. Затишье перед бурей улеглось, я не удержалась — показала ему язык, как в детстве, когда хотелось уколоть кого-то без злобы. Ирис прыснул, отводя взгляд, а Эврен, чёрт бы его побрал, лишь вскинул брови с таким видом, будто я написала на стене Башни Совета ругательство. На мгновение между нами проскользнула тонкая и зыбкая связь — та самая, что возникает между теми, кто живёт на острие ножа и хранит в себе тяжёлые, запретные тайны, о которых совершенно нельзя никому рассказывать. Я глубоко вздохнула, пытаясь прогнать это тягостное чувство.

— О, а девочка? Студентка? Та, что сбросилась с колокольни Академии, — после недолгой заминки, переварив услышанное и обсуждённое, оживился Ирис, как бы между делом вспоминая; но я уловила в его голосе нотку грусти. Он не любил, когда юные умы, да и в целом люди, тонули в безысходности, особенно — если всё завершалось плачевно.

Эврен жестом подозвал Ириса подойти. Талькар с азартом вскочил и встал рядом с Магистром — тот уже, пробормотав короткое заклинание, извлёк из своего зачарованного ящика стола дневник Лианы Тарен, который получасом ранее ему вручила Эльса. Он раскрыл его, и Ирис восторженно склонился над страницами, исписанными торопливым, нервным, подростковым почерком. Я наблюдала, как друг хмурит тёмные брови и беззвучно шевелит губами, пока его цепочки на шее совершали виртуозную пляску практически у идеального носа Хаэля. Тот поморщился, но ничего не сказал. Удивительно! Чудеса сдержанности.

— «Он видел», «он сказал, что я.», «он приходит.», — тихо бормотал Ирис, бегая глазами по исписанной бумаге. Затем захлопнул дневник, возвращая его Магистру, поправил белые пряди волос и изрёк, направляясь обратно, — Что это за х. неприятность такая? Кто такой этот «он»? — поморщился друг, приземляясь обратно в кресло рядом со мной.

— Эльса сегодня опросила её соседку по комнате, Айлин — родителей, — спокойно сказал Эврен, временно игнорируя вопрос Талькара. — Соседка ничего особо дельного не сообщила — только то, что Лиана действительно начала отдаляться, стала нервной и испуганной. Мать с отцом утверждают тоже самое, что в последних письмах поведение стало. иным. В тексте её писулек домой сквозила потерянность, нервозность, испуг. А потом — тишина. Как перед штормом. И шторм, к сожалению, её настиг. Насчёт «он» — это большой и большой вопрос, который нам только предстоит выяснить. Неизвестно, доберутся ли до этого искатели. Кстати, единственное, что сегодня элериарх спешно поручила мне обследовать — теневые отклики у несчастной колокольни. На этот раз нанесём ей официальный визит. Завтра утром отправляемся, Мирст. Сейчас там снова обыскивают каждый сантиметр лигаты, искатели и вообще все, кто имеет хоть какое-то отношение к страже.

Я кивнула, почти с благодарностью. Теневые отклики — отлично. Хоть что-то, что теперь можно сделать, не прячась под маской библиотекаря Розы.

— А мне? — притворно обиженно спросил Ирис, и в его голосе проскользнула лёгкая ухмылка, как будто ловкий солнечный зайчик скользнул по клинку.

— Ты нарываешь всё, что есть о краже в Молчунах. Что за лавка, кто держит, что украли, что говорят в самих Молчунах. Но смотри не вляпайся во что-нибудь, и лучше не попадайся лигатам — мы всё еще не можем доверять никому из них, даже несмотря на то, что ты Асессор. Я подозреваю, что стражники определённо замешаны во всех, без исключения, происшествиях — особенно, судя по твоим словам о том, как спокойно они вышли из лавки Мотыля и Черниля. Но пока это только мои домыслы, нужно обдумать серьёзнее, как подобраться к ним. Тебе, кстати, элериарх дала поручение?

— Обожаю, когда ты проявляешь заботу, — выдохнул он лукаво, и цепочки на его запястьях звякнули, будто в подтверждение. — Да, поручила, на завтра — я поэтому и пришёл позже всех. Поручила тоже самое, что и ты, Магистр. — Талькар ухмыльнулся. — Но. посмотрим, что я найду, и исходя из этого я уже буду решать, кому больше правды рассказать. Вдруг выяснится, что за всем этим ты стоишь?

Эврен кинул на меня быстрый взгляд и лишь согласно хмыкнул, игнорируя острую подколку Ириса. И, щёлкнув пальцами, зажёг неяркие магические светильники в кабинете, которые залили пространство тёплым оранжевым светом, играя бликами на дереве мебели. Вот это да! Мне для этого заклинание требуется, а он так виртуозно колдует невербальным способом. Я завистливо вздохнула, а кошка на душе лениво царапнула моё нутро своей когтистой лапкой.

От света стало уютнее — и желание свернуться калачиком, вызванное тяготами и сложностями сегодняшнего утра, в этом кресле становилось всё навязчивее. Желанию этому было сложно сопротивляться, и я тихо зевнула, совсем не грациозно, ещё сильнее подтянув ноги к груди и обняв их — благо, длинное платье представляло возможность сделать это достаточно целомудренно. Однако, Хаэль всё равно смерил меня колючим взглядом с лёгкой ноткой недовольства, мимолётно проскользнувшей внутри этой чёрной бездны.

Туманная площадь за окном уже потихоньку начала синеть к вечеру — осень, темнело рано. На форпосте горизонта закат уже обещал быть незабываемым и ярким, аккуратно, ненавязчиво раскрашивая небо багровыми всполохами. Мы умолкли, и, словно сговорившись, все обратили свои взоры к окну, на котором Магистр щелчком пальцем раздвинул тяжёлые портьеры. Вон мои «Пеплотравы», в которых тоже уже Торш зажёг светильники, унылые чёрные ленты и флаги, развевающиеся на ветру.

В кабинете тысяча сто одиннадцать стало еще тише, словно каждый из нас боялся нарушить звуком своего голоса очарование закатного солнца. Впрочем, а что ещё было обсуждать? Догадки? Версии? Пока что у нас, к великому сожалению, слишком мало вводных данных для этого, но много пищи для размышлений, что радовало. Мы молчали — и тишина эта пахла бумагой, пеплом и тисом, и чем-то древним, что просыпается только в полутонах между назревающими планами, рассуждениями, которые повисали в воздухе, не находя путных доказательств. Безмолвие среди нас троих было комфортным, лишь изредка нарушаемым звяканьем цепочек Ириса, сидевшего рядом, да звуком кожи об кожу — Магистр потирал ладони друг об друга, размышляя о чём-то.

О, как же важно — уметь молчать. Молчать не просто прикусив язык, а именно — молчать так, чтобы воздух не дёргался от неловкости, чтобы ни один из присутствующих не начал лихорадочно соображать, чем бы заполнить паузу в разговоре. Уметь молчать вместе — это искусство. В каком-то смысле даже магия.

Молчание — это не антипод речи. Это её форма. Более тонкая, более опасная, более честная. Потому что слова можно выстроить, как декорации: поправить, отредактировать, покрасить в более приятные оттенки. А молчание — оно распахивает душу. Оно сразу выдаёт всё: раздражение, любовь, усталость, презрение. Молчание — это когда ты уже вроде всё сказал, но голос для того, чтобы сказать ещё немного, тебе больше не нужен. Именно в молчании проверяются связи. Потому что, если между вами повисла тишина, и никому не надо её затыкать — значит, между вами есть доверие. Доверие глубокое, как корни старого дерева. Когда никто не боится быть скучным, странным, недостаточно остроумным. Когда ты знаешь: тебя слышат, даже если ты не говоришь. Есть особый сорт людей — редкий, почти вымерший — с кем можно молчать часами, и это будет разговор. Молчание с ними — как погружение в горячие воды — успокаивающее, расслабляющее. Молчание — это тоже форма близости. Тонкая, зыбкая, настоящая. Словно прикосновение души — без рук, без слов, без нужды объяснять.

Вот, например, Ирис. Со стороны кажется — молчит, потому что в его голове вечеринка: менестрель играет на лютне, девы танцуют в его честь, а он стоит в центре, блистая улыбкой, и спрашивает себя: «А не слишком ли я хорош для этого мира?» Шучу. На самом деле, если бы сейчас заглянуть в его мысли, там, вероятно, царило сейчас настоящее детективное расследование. Ирис Талькар, каким бы нарядным, острым на язык и легкомысленным он ни казался, всегда умел думать быстро, глубоко и всегда видел больше, чем другие люди.

Наверняка сейчас он прокручивает в голове все детали. Кто имел доступ к фероновой вязи лавки Мотыля и Черниля? Могли ли просто подставить кого-то из Совета? Если так, то кто мог передать перстень и кому? Кто мог выкрасть его? И главное — кому выгодно было оставить именно такой след. Какова конечная цель?

Иногда мне казалось, что Ирис носит все эти цепи, кольца, браслеты и кучу других украшений не ради красоты — а как маску. Чтобы никто не догадался, насколько он точен. Насколько расчетлив. Он может быть человеком-праздником, если надо, — но под мишурой всегда прячется стальной каркас. Что ж. В такие моменты — особенно приятно, что он с нами. Талькар порой становился настоящим спасательным плотом в нашем с Эльсой унылом болоте самокопания и экзистенциальных стенаний. Верин, конечно, та ещё хохотушка-веселушка — бриллиант на красных каблучках и по совместительству генератор хаоса, — но, если унюхает во мне хоть тень меланхолии, можно считать, что день насмарку. Подхватит этот настрой, как воробей крошку — весело, быстро и с непредсказуемыми последствиями.

Однажды мы с ней и Ирисом решили устроить ночёвку у меня — из разряда «просто поболтать, выпить по бокальчику, лечь пораньше». Ага, сейчас. В итоге, когда Ирис свалился спать, мы выбрались наружу и просидели до рассвета на крыше, закутавшись в пледы, и вели, как нам тогда казалось, философский диспут вселенского масштаба. Где границы свободы воли? Зачем люди вообще влюбляются? Почему бальзамы и масла для волос всегда заканчиваются быстрее, чем шампуни?

А в это время Талькар, благополучно храпя на моём диване, издавал такие звуки, будто пытался сыграть оркестр носом. Но под утро проснулся, обнаружил пустую кровать в спальне и, конечно, сразу вообразил самое худшее: нас похитили, убили или, упаси Этерна, увезли в какой-нибудь мрачный культ с чтением мантр и расписанием на месяц вперёд.

Он носился по дому, как гончая на горячем следу, отправил тенегласс Магистру, заглядывал в шкафы, чуть не проверил духовку. А мы — мы в этот момент лежали на холодной крыше, вдвоём, с последними силами обсуждая бренность бытия, и делили последнюю каплю бабушкиного вина. По бокам нас преданно маячили две пустые бутылки, словно памятники нашему философскому краху. Потом он нас нашёл, весь на взводе, с растрёпанной прической и глазами, полными отцовской тревоги.

И как давай на нас ворчать! Что, мол, вы с ума сошли, нельзя же так пугать нормального человека! Хотя, откровенно говоря, ничего нормального в нём в тот момент не было — особенно с одним тапком на ноге. Второй он, кажется, кинул в штору от волнения.

Но с тех пор мы хотя бы оставляем ему записки, если решаем залезть на крышу и снова побеседовать о вечном. В конце концов, у каждого свои ритуалы: кто-то медитирует, кто-то варит травяной чай. а кто-то лежит пьяным на крыше, глядя на рассвет и делая вид, что понял смысл жизни.

Магистр — другой случай. Он всегда молчит так, как будто молчание — часть древнего ритуала. Вот потирает ладони — может, пытается поймать ускользнувшую мысль. Или решает, с чего начать разбирать хаос, который теперь зовётся его работой в Совете. Хотя он как будто бы прямо и не скажет, жаловаться не будет, конечно же. Он, конечно, никогда прямо не скажет, что устал. Не пожалуется. Не перекатит в голосе тень горечи — и не потому, что не чувствует, а потому, что считает это недопустимым. Он — тот самый, кто научился не просто подавлять чувства, а декларировать их в пределах, допустимых для какого-то, одному ему известного, внутреннего регламента. Ни разу не слышала от него никаких жалоб, даже после восстания Тихого Круга. Даже тогда, когда он своими руками убивал своих же друзей.

Даже его молчание как будто прошло три стадии редактуры, прежде чем стать частью атмосферы комнаты. Он такой, зараза, бюрократически выверенный, как формулировка Совета в одобренных документах.

А я. Я молчу, потому что, пожалуй, в эту секунду впервые за весь день никто не пытается возложить на меня судьбу Шардена. И что больше сегодня, надеюсь, не придётся обсуждать самоубийство, кражи и другие проблемы Иль-де-Вирела — на данный момент эта мысль пахла самой настоящей роскошью. Как чашка кофе в одиночестве на террасе, украденная у тёплого, июньского, раннего утра. Как вкусный, вредный бутерброд в три часа ночи без лишних свидетелей. Как возможность полежать и не быть нужной никому хотя бы минуту.

Всё было хорошо, пока Ирис не чихнул, громогласно разрывая уютную пелену тишины, накрывшую тысяча сто одиннадцатый кабинет мягким, тёплым одеялом.

— Будь здоров, — буркнула я, неохотно разлепляя веки.

— Спасибо, — тот шутливо поклонился, бряцнув своими цацками. Иногда мне кажется, что ещё немного и он себе в волосы начнёт цепочки заплетать.

Магистр вздохнул, потёр лоб и оглушительно хлопнул в ладоши, чем окончательно сбросил мою милую, тихую, очаровательную ленность. Я вздрогнула от громкого звука и вопросительно воззрилась на Хаэля — тот кинул взгляд на — конечно же, чёрные с серебром, — наручные часы, а затем — на нас.

— Можете идти, — кивнул он. Я лениво выползла из кресла и зашнуровала ботинки. — Талькар, завтра жду тебя в девять — не отправляйся в лавку сразу, лучше дождёмся официального донесения от лигатов с подробностями дела, это будет всяко быстрее, чем ты будешь наобум разбираться.

Ирис кивнул и, подхватив своё пальто, подал мне мой плащ.

— Мирст, — Эврен бросил в меня кинжал в виде своего взгляда. Острый, хищный, без возможности уклониться. — Задержись на пару минут.

Я почувствовала, как спина покрылась холодком — будто ветер неосязаемым касанием прошёлся по позвоночнику. Кивнула Ирису: иди, мол, друг, иди. Он вскинул густые брови, словно хотел возразить, но не стал. Просто коротко кивнул Хаэлю и вышел, прикрыв за собой дверь так бережно, будто оставлял меня в комнате с чем-то невероятно хрупким.

Я поправила плащ, который успела накинуть на плечи — почти автоматически, как солдат перед выговором, — и вопросительно посмотрела на Эврена. Что я натворила? В чём провинилась на этот раз?

Он встал. Не просто поднялся с места — а внезапно вырос, словно тень в зените, заполняя собой всё пространство между нами. Обогнул стол, неторопливо, будто отмерял шагами моё оставшееся время перед казнью. Опёрся спиной и ладонями на край столешницы. Спокойно, с угрожающей неподвижностью змеи перед броском.

— Айлин, — произнёс он, и я вздрогнула. Будто кто-то коснулся не моей кожи, а напрямую имени. Той части меня, что пряталась под всеми слоями внешней колючести, которая прикрывала чувствительное нутро. — Я утром как-то слишком спустил тебе с рук твою выходку, не находишь?

Я вспыхнула. Пламя стыда моментально разлилось по щекам алыми всполохами. Прах… я думала, мы это уже забыли, как-то проскользнув между упрёком и прощением. Он продолжал, не повышая голоса, но каждое слово било меня, как пощёчина:

— Хоть я и отнёсся с пониманием к этому, и твои подозрения, конечно, имели место быть. Да, ты проявила большую внутреннюю силу, я не спорю. Я горжусь тем, что смог воспитать в тебе это — и как наставник, и как недолго пробывший в шкуре твоего опекуна. Но если бы я действительно был тем, кто за всем этим стоит? Пепельница ты глупая, неужели ты не подумала, что я мог бы тебя просто элементарно сжечь в мгновение ока?

Я опустила взгляд. Проклятая тень. Он был прав. Конечно, я не думала. Я только чувствовала — и бросилась, как бросаются с обрыва. Безрассудно, быстро, не думая о последствиях. Кто бы среагировал быстрее? Я, с натянутой тетивой и пустотой в голове? Или он — с магией, что не нуждается в представлении, с тенью, что может испепелить в мгновение ока?

«Дура, дура», — шорохом ветра пронёсся глас совести в голове, позволяя своему другу — стыду — с аппетитом поедать грудную клетку, как ливень— нежные лепестки цветущей вишни. Зачем я вообще пошла на такое? Ради чего? Ради справедливости? Или потому что боялась. чего?

Он всё ещё смотрел на меня. Его взгляд был ледяным светом луны на воде — спокойным, но слишком проницательным. От него не укрыться.

— Но твоя смелость не отменяет того факта, — продолжил он, — что то, что ты сделала, недопустимо даже по иерархии. Ты всё ещё моя подопечная, а я — твой куратор. Который отвечает за твою дурную голову своей головой. Ты понимаешь это?

Я кивнула, едва заметно. Слова не проходили через горло. Внутри клокотала стыдливая смесь вины и чего-то… детского, уязвимого. Как будто я снова, в очередной раз провинившаяся, стояла перед наставником Райсом в Тихом Круге — только вместо его гнева передо мной был лёд Магистра. Холод, от которого горит кожа. Я хотела сказать, что жалею. Хотела — но не могла. Горло сжалось. Сердце билось в груди, как птица в клетке. Он был прав.

— Понимаю, — хрипло сказала я, гордо вскинув ту самую дурную голову, будто это могло скрыть тот колкий жар, что поднимался от шеи к скулам. Обсидиановые бусинки в моих волосах звякнули, как упрёк. Я хотела выглядеть уверенной, хотела быть камнем — но, кажется, была всего лишь комком пыли, что издалека лишь смахивал на камень. — Но я бы сделала это снова. И снова. Магистр, если не я, то кто бы тебя раскрыл, если бы это действительно была твоя рука?

Слова мои прозвучали отчаянно твёрдо и наивно, но внутри всё дрожало, как огонёк свечи в ураган. Всё же он знал, знал, что я пошла бы на это ещё раз. Смотрел сквозь меня. И если бы захотел — разве не раздавил бы меня утром, как назойливое насекомое?

— Пойми, Мирст, твои методы. весьма и весьма специфичны. Ты могла бы просто поговорить со мной, — его голос был не обвинением, но резал без ножа. Холодный, точный, лишённый ненужной, несдержанной злобы. — Думаешь, я не согласился бы?

Я хотела отмахнуться, усмехнуться, спастись, скрыться в остроте и шутке, как в доспехе, но сдержалась. Потому что он был прав. Больнее всего было слушать правду, когда она звучала спокойно, без симфонии крика и оскорблений.

— Поговорить? С потенциальным государственным изменником? — я вспыхнула, как спичка, подбирая Велатр и колчан со стрелами у подножия кресла, на котором я провела последние пару часов. О, наверное, было некстати хвататься за лук в тот момент, когда в диалоге меня начали отчитывать за манёвр с оружием. Я чуть опустила лук — ни в коем случае не в жесте капитуляции, а всего лишь в попытке выглядеть менее агрессивной. И более… дипломатичной, да. Эврен молча наблюдал. Ни укоризненного вздоха, ни саркастичного высказывания. Только этот взгляд. Холодный и ровный, как шёлковая лента, туго перетягивающая ножны кинжала.

— Я не так глуп, как ты считаешь. Тебе действительно кажется, что я не ожидал от тебя такого? Я тебя знаю, Мирст. Я догадывался, что ты выкинешь что-то подобное. Но если ты в следующий раз направишь на меня оружие, не разобравшись — я не буду разбираться тоже.

Я вскинула глаза. Не от страха — от внезапного, колкого, постыдного укола. Он не угрожал. Он предупреждал меня.

— Если бы ты был замешан, мне пришлось бы.

— Возможно. Но ты не подумала, что даже если бы я был виноват, твоя стрела ничего бы не изменила. Ни во мне, ни в системе, ни в том, что происходит сейчас в Шардене.

Он шагнул ближе, ровно настолько, чтобы слова, приправленные ароматом пепла и тиса, касались меня ритуальным шлейфом. Я посмотрела на Магистра, снизу вверх.

— Ты могла поговорить со мной. Ты могла просто подозревать — что было бы самым верным вариантом. Собрала бы доказательства, предположения, улики — и только после этого предъявляла претензии, имея обоснование. Но вместо этого ты решила просто выстрелить. И даже если бы я был виновен — ты думаешь, у меня не было бы преемника? Не было схем, дополнительных планов, защиты? Ты бы просто умерла зря. И, что хуже, убила бы зря.

Я слушала, и всё во мне съёжилось. В голове возникло непрошеное воспоминание о том, как я сожгла тех, кто убил моих родителей. Меня, казалось, вывернули наизнанку, выставив на всеобщее обозрение все мои страхи и травмы. Хотелось спорить, но язык был тяжёлым, как двуручный меч. Хотелось бежать. Или раствориться. Или… просто чтобы он не смотрел так.

— Айлин, ты умна. Но ты не всегда выбираешь умные решения.

— Да ладно, — пытаясь бахвалиться, фыркнула я. Но голос прозвучал отчаянно, как у человека, висящего на обрыве и надеющегося, что собственный голос отвлечёт его от животного страха. — А что я должна была сделать? Прийти, поклониться и спросить: «Извини, Магистр, а ты случаем не устраиваешь государственный переворот? Просто интересуюсь, на всякий случай».

— Лучше бы ты так и сделала. — сказал он без иронии в голосе.

И в эту секунду я поняла: он бы действительно ответил. Он бы не солгал мне — вот только вопрос в том, осталась бы ли я жива после его ответа. Мои доводы, мой пыл, моё праведное возмущение — всё тотчас осыпалось, оставляя после себя лишь горькое послевкусие стыда. Горько, словно мне пепла на язык насыпали. Я ошиблась. И мне это не простится — но вот что хуже — то, что я сама не могла себя простить.

— Айлин, — выдохнул он. Голос Эврена стал тише, и он сложил руки на груди. Мягкий свет магических фонарей контурной подсветкой очерчивал его силуэт сзади, создавая отчасти религиозную картину. — Если ты хочешь играть в политику — играй по взрослым правилам, не руби с плеча. Здесь не Тихий Круг, где на многое мы закрывали глаза. Здесь Совет, государственный уровень, не детские игрушки. Шаг в сторону — и тебя не просто поймают, тебя сдадут, и ты окажешься виноватой. Даже если бы ты выстрелила — как бы ты отвечала за то, что убила Магистра Тени? Как бы ты доказывала мою вину? Что ты бы делала? Гнила бы в Ауланнаре, Айлин. Тебя бы уже везли туда, без суда и следствия. — он развернулся, направляясь к своему креслу — на этот раз к тому, что стояло у окна. Там, за стеклянной прохладной гладью, уже вовсю разгорался кроваво-алый закат, отбрасывая золотые тени на стены домов. — Жду тебя и Верин, если у неё будет возможность, завтра в девять. Ты всё сказала? — бросил он на ходу, не оборачиваясь.

Я кивнула, но он не мог этого видеть. И потому пробормотала, подхватывая Велатр:

— Да. До завтра.

А потом вылетела из кабинета, как испуганная птица. Захлопнула за собой дверь слишком резко — и лишь тогда позволила себе вздох. Глубокий. Судорожный. Пальцы дрожали, лук чуть не выскользнул. Я провела ладонью по лицу. Виски стучали. Как же стыдно. Как же горько. А в голове всё звучало только одно:

«Прости. И спасибо, что не выстрелил в ответ.»

— Всё? — раздался тихий голос чуть поодаль. Я вздрогнула — не потому, что испугалась, а потому что думала, что Талькар уже давно ушёл.

Но нет — Ирис ждал меня, опершись плечом о стену у лестничного пролёта. Руки в карманах пальто, лицо спокойно, будто он просто прохлаждался на вечерней прогулке, а не стоял в ожидании, пока Магистр Теней закончит меня разбирать на части.

— Сколько ты тут стоял?

— С тех пор, как он сказал: «Мирст, задержись». Дальше было понятно — без бурь не обойдётся. И, конечно, мне жутко интересно, что он там тебе наплёл.

Он оттолкнулся от стены и подошёл ближе.

— Ну? Он тебя сжёг или пожалел?

— Пока что пожалел. Но я, честно не знаю, что из этого хуже. Не особо хочу говорить о причинах. — я выдохнула и закрыла глаза на миг, будто тень за веками могла стереть остатки разговора. — Я не права. И он, как всегда, был прав. И я. хочу куда-нибудь, где нет этого ощущения проваленной словесной баталии и стыда.

Ирис, кажется, впервые за вечер перестал шутить и серьёзно посмотрел на меня, накинув мне капюшон плаща на голову.

— А давай-ка пойдём в «Пеплотравы». Посчитаешь выручку, успокоишься, заберём Торша — он же сегодня вместо тебя? Отправим тенегласс Эльсе, справимся о её делах с Вальди, может, он уже перестал её мучить. Да и сто процентов ей тоже дали какое-то архиважное задание на завтра. Потом — к тебе. Всем вместе. С тебя — чай, можем просто уютно помолчать.

— С меня чай, подушки и окно настежь. Пусть весь сегодняшний день выветрится. — я тронула его локоть с благодарностью. — Спасибо, что ждал. Я думала, ты давно ушёл домой.

— Я всегда тебя жду. Ты просто не всегда выходишь. — он лукаво улыбнулся одним уголком губ.

Мы вышли на улицу, и вечер, словно разлитый чай из душистых трав, шёл вместе с нами, окрашивая мостовую в теплые, не совсем реальные оттенки. Воздух был настоян на шалфее, чей аромат разливался сегодня отовсюду, цветах пустырника и чуть-чуть — на предвкушении грозы, той, что собирается где-то далеко, но ещё не решилась подойти. Аромат этот в атмосфере стоял густой, как сироп, с лёгкой горечью травяного дыма, что будет парить над Иль-де-Вирелом еще два дня, пока люди будут жечь шалфей в дань памяти Лиане Тарен.

«Ты могла просто поговорить. Я бы ответил. Тебе бы ответил.»

Вот оно. Вот где кольнуло. Не в упрёке. Не в угрозе. Не в холодном, почти безразличном: «если направишь оружие — не буду разбираться тоже». А в том, что он бы ответил. Он бы мне ответил. Какого праха, что я пыталась этим гипотетическим выстрелом доказать? Что сильная? Что способна? Но ведь я чувствовала. Я знала: это не он. И всё равно натянула тетиву.

«Как бы ты отвечала за то, что убила Магистра Тени?»

А ведь я не знала ответ на этот самый разумный вопрос. Потому что я не думала. В первый раз за долгое время я действовала не как та, кто знает цену словам и действиям. А как испуганная, загнанная в угол злобой, глупая девчонка, которая только среагировала, но не поняла, что действует безрассудно.

Стыдно?

Да, стыдно. Так, что в горле вяжет. Так, что хочется свернуть в первый же переулок, закрыть лицо ладонями и просто исчезнуть, если такое возможно. Ирис что-то бормотал рядом, но я не слушала — прошлась пальцами по холодному металлу лука, перекинутого за спину. Прах. Как же стало неуютно в собственном теле.

«Ты не всегда выбираешь умные решения.»

А ведь я гордилась этим. Своей интуицией, своей независимостью, своим правом действовать по-своему. Но иногда… иногда это не храбрость, а глупая самоуверенность, вера в своё бессмертие. Глупая, острая, шальная как стрела, пущенная без прицела.

«Если ты хочешь играть в политику — играй по взрослым правилам, не руби с плеча.»

Он ведь не просто говорил. Он учил меня, дуру. Как тогда, когда впервые показал, как серебро тени скручивается в щит. Как в первый раз не сразу остановил, когда я сделала ход против на Совете. Он всегда давал мне возможность ошибиться, и потом учил. Я глубоко выдохнула.

Слишком поздно извиняться — и слишком рано говорить о себе настоящей. Но не слишком поздно переосмыслить произошедшее, чтобы впредь быть хоть чуточку умнее.

— Ты слушаешь вообще, Мирст? — спросил Ирис, тронув меня за плечо.

Я моргнула, возвращаясь в Иль-де-Вирел, в багровеющее небо, в привычные, пыльные, пахнущие травами улицы.

— Да. Прости. Просто… мысли.

Где-то вдалеке звякнули колокольчики на повозке с вечерним молоком, и Ирис буркнул:

— Снова эти коровы. Клянусь Этерной, они вообще когда-нибудь отдыхают? Зачем вообще привозить молоко и утром, и вечером? Неужели одного раза в день недостаточно?

Я усиленно закивала, соглашаясь и сбрасывая наваждение унылых дум. Талькар отвлёк меня, и под беседу ни о чём и обо всём сразу, мы шли знакомой дорогой к «Пеплотравам» — моей лавке, что вечно пахла сушёными корнями, синегривкой и, конечно, кристальными булочками. Скорее всего, булочки стали обедом Торша.

Как только мы, свернув на улицу Скрипущих Фонарей, подошли к «Пеплотравам» — закат окончательно раскинулся над крышами Иль-де-Вирела, будто прорвался сквозь ткань синих сумерек, жадный, живой, оглушительно дерзкий. Небо вспыхнуло — не нежно, не поэтично, а так, как вспыхивает последняя искра в сердце мага перед смертью: багряно, рыже, лилово, с тяжёлым золотом по краям облаков, словно кто-то вылил кровь и мёд в одну чашу и разлил её длинным, бессовестным мазком по горизонту.

Башни, карнизы, балконы и даже вывески — всё окрасилось этим бешеным, нереальным светом. Камень под ногами заиграл медными отблесками, как драгоценный металл под толстым стеклом, а стёкла окон сверкали как рубины — ласковое, но яркое, тёплое касание солнечных лучей заставляло их переливаться багрянцем.

Я остановилась на секунду, чуть приподняв подбородок, будто впитывала закатный свет кожей, в надежде сохранить его до следующей весны.

— Знаешь… — пробормотала я, всматриваясь в яркое зарево, что отражалось даже в главных часах Иль-де-Вирела на Временной башне, которую мы покинули пять минут назад. — Иногда мне кажется, что такие яркие закаты — это извинение дня за всё, что он натворил.

Ирис взглянул на меня, затем вверх, прищурившись. Его белые волосы казались рыжими в этом нереальном свете.

— А по мне, так это просто пародия на пожар. Город горит, только красиво.

— Цинично.

— Отчего же? Весьма поэтично.

И мы вошли в лавку, а за нами — луч заката, цепляясь за край двери, ещё миг держался на пороге, словно хотел тоже войти. Но остался снаружи, затухая — кроваво, достойно, с последним бликом надежды. Ловец ветра на двери звякнул, и в «Пеплотравах» тотчас стало немного теснее — от закатного тепла, от наших шагов, от энергетики дня, которую мы принесли с собой — и та, расправив крылья, уютно устроилась среди флакончиков, сушёной травы и мешочков.

Лавка встретила нас привычным полумраком, который был освещен сотнями маленьких магических огоньков и разномастными лампами. Воздух был насыщен до практически осязаемой густоты: шалфей, мускат, календула, капля уксуса, еле уловимая нота кристальных булочек и корицы — Торш, видимо, опять грел себе обед прямо на подставке для отваров.

Торш поднял серую голову от книги заказов и, заметив нас, громко фыркнул, шевельнув ушками на макушке — от радости, естественно. Его смешной передник в горошек был поверх измазан какой-то зеленью, выделявшейся пятном, а нос был в пыли каких-то трав.

— Ну наконец-то! — театрально воскликнул он, отряхивая лапы о передник и вытирая нос. — Я уж начал думать, что вы окончательно продались Совету и забыли про честный бизнес.

— Честный бизнес не забыт, — ответила я, проходя к стойке и мимолётно касаясь столешницы. — Ну, рассказывай, как тут день прошёл?

— Как день? Буйно. С утра пришла мадам Клер с нарывом на шее — ты ж её знаешь, у неё любой комариный укус превращается в смертельный. Купила полмешка полыни! Потом прибежал гонец с Солёного рынка, забрал «Глотку лиса» и оставил записку: сделайте еще всё как обычно, заберу завтра. Я не стал спрашивать, как это, как обычно, надо поднимать чеки, или может ты вспомнишь? После этого зашла пара студентов из Академии — долго нюхали всё подряд, потом купили настой семи лепестков из готовых. И по мелочи ещё народ забегал за синегривкой. Всё записал. Выручка. — он прищурился и листнул страницу, придирчиво выискивая нужную запись. — Десять с половиной фрасов, два дария, три карта.

Я улыбнулась. Десять с половиной фрасов — отлично! На это можно было спокойно жить пару недель. Мои пальцы механически повернули бутылочки эликсиров и отваров так, чтобы наклейки с названиями смотрели наружу и были сразу видны на полке. Была в этом всём какая-то странная, спасительная стабильность — ритм лавки, бормотание Торша, запах трав. Я аккуратно провела пальцами по краю деревянной стойки, чувствуя зазубрины времени, оставленные мной, Торшем, клиентами и предыдущими поколениями Мирстов, которые занимались «Пеплотравами».

В этот момент я вытащила из внутреннего кармана пальто тенегласс — лёгкий, полупрозрачный стеклянный сосуд. Он уже слегка дрожал на ладони, улавливая мою речь.

«Эльса, ты закончила? Освободилась? Мы с Ирисом предлагаем провести ночь у меня, с чаем и подушками. Приходи в лавку, если силы остались».

Я закупорила тенегласс, и тот, мягко вспыхнув серебром моей магии, ускользнул за дверь — будто его схватила и унесла закатная птица. Решив не мешать Торшу заканчивать рабочий день, упала на зелёный диванчик у окна — свет лился сквозь него красивым золотом, смешанным с алыми всполохами. Блик заходящего солнца на мгновение ослепил меня, но это было невероятно приятным моментом — я улыбнулась и похлопала по диванчику рядом, приглашая Ириса сесть рядом. Тот моментально приземлился подле меня, проваливаясь в зелёные объятия коварного дивана.

— Кто-то приглашается к нам на ночные чаепития? — не удержался от вопроса Торш, не отрывая взгляда янтарных глаз от журнала учёта доходов и расходов.

— Возможно. Завтра нам всем снова в Совет с раннего утра. Смысл расходиться? — зевнула я, сладко потягиваясь.

— Ну, тогда верно, — вновь подал голос Торш, вытаскивая из-под прилавка корзину, накрытую полотенцем. — Тут ещё отвары, которые просили придержать до завтра, я отложил. И пару заказов надо развести завтра до полудня.

— Не знаю, смогу ли я, — прикусила я губу, умоляюще глядя на мирида. — С утра… решим завтра. Торш, если что, справишься без меня?

Мирид лишь угукнул, что-то старательно выводя в журнале. О, какая отрада! Одной проблемой стало меньше. Тенегласс ещё не успел совсем рассеяться — его серебристый след дрожал в воздухе, будто капля росы на паутине, — как раздался тонкий звон, будто хрустнула льдинка под босыми ногами. Я подняла взгляд: это незадачливый тенегласс Верин бился в наше окно. Я приоткрыла его и схватила стеклянную колбочку — та вспыхнула рубиновым светом, и её голос зазвенел на всю лавку:

«Трава в капюшоне, я только за. Несу отчёт Азгурвальду в Магистрат и иду к вам в „Пеплотравы“.»

Я не сдержала улыбку и перевела взгляд на Ириса, но не успела ничего сказать — тут же ловец ветра на двери вновь издевательски зазвенел — не в тон тому звону, что только что звучал в тенеглассе, а как-то фальшиво-бодро, будто сам уже устал за сегодня, но старается держать лицо. В «Пеплотравы» ворвалась Эльса — быстрая, как порыв сквозняка, яркая, как сегодняшний закат — тот красиво обрамлял её силуэт в дверном проёме, создавая иллюзию что девушка горит, как выразился бы Ирис.

— О, и снова здравствуйте, — с порога протянула она и грациозно скинула с плеч плащ, не став вешать его на вешалку, а оставив в руках. Эльса опустилась в кресло, стоявшее неподалёку от диванчика, скрестила ноги и с усталым, но всё ещё ярким видом откинулась на спинку. Пряди рыжих волос прилипли к щеке — она быстро убрала их, как будто вместе с ними собиралась выкинуть сам прошедший день.

— Азгурвальд рвёт и мечет. Не понравилось ему, что меня не оказалось в Магистрате, когда я вдруг срочно ему понадобилась. Отправили в Молчуны: проверить, собрать слухи о лавке, которую обчистили. Оказывается, это была «Вторая Полка».

— «Вторая Полка»? Это та, где всякий хлам продают? — прищурился Ирис, припоминая. — Она, вроде как, совсем недалеко от моего дома.

— Да, верно, лавка с хламом, уверена, мы бы там умерли от пыли и старческой вони — всякие порошки неизвестного происхождения, дешёвые амулеты, книги без названий и прочий магический брак. Вроде и взломали, о краже заявили, а вроде и сам владелец толком не помнит, чего не хватает. Замечательно! То ли журналов, то ли чего-то из кладовки. То ли чего-то из самых важных и старых товаров. Миленько, да? Народ тоже вокруг толком ничего не знает, ничего интересного и важного не узнала. Только время потратила, а внутрь не пустили — там вовсю орудуют лигаты да следопыты, тоже злые, как собаки — не знающие, что им искать, а уйти — не положено.

Она шлёпнула свою красную папку с этим делом на прилавок рядом с Торшем, который сразу чуть вздрогнул и прижал уши к голове, будто это не шумная женщина, а заклинание оглушения.

— Завтра же — по всему Иль-де-Вирелу, в темпе бессмертного пони, собираю информацию о пропаже лигатов, Мотыля с Чернилем, и, конечно, бегу в Академию собирать слухи о нашей почившей Лиане Тарен. Да, мы там уже были, но теперь надо нанести официальный визит. — добавила Эльса, раскручивая свои рыжие пряди, что успели немного растрепаться. — Вроде и сегодня денёк так себе, а завтра ещё хуже. Ужас, да?

— И ты завтра планируешь это сделать снова на каблуках? — пробормотала я, откидывая голову назад. Волосы рассыпались по лопаткам, окутывая меня ароматом ветивера и кедра.

— Ну конечно. Если уж скакать по мокрым камням, то хотя бы красиво, — отмахнулась Эльса и, наконец, позволила себе улыбку в сторону Ирисa. — А ты чего хмурый, как громовая туча?

— Да вот думаю, не окажется ли завтрашняя моя миссия со «Второй Полкой» провальной, если уж даже ты ничего не узнала — удастся ли мне хоть что-то там найти? — он лениво растянул губы в полуулыбке.

Прежде чем Эльса успела ввернуть ответ, дверь вновь зазвенела, будто сама решила: «а вот ещё один персонаж, пожалуй, появится в этой сцене».

— О-о-о, сегодня все в сборе! — раздался насмешливый голос откуда-то с порога, словно шаги не успевали за речью. В лавку влетел рыжий мирид — Имитр Свиллин, работающий в соседней от «Пеплотрав», лавке. Как вы помните — изобретатель, любитель излишне драматизировать. Тот, кто привёз в Иль-де-Вирел тенлисты, зонтики, меняющие направление ветра и защищающие хозяина. Уши, торчащие на макушке, шевелились, будто уловили наш разговор ещё до того, как он вошёл. Он, как и всегда, был одет в костюм с сотней заклёпок и кармашков, как будто в каждом — по изобретению, и поверх всего — излюбленный, алый, почти театральный плащ, развевающийся даже в отсутствии ветра.

— Имитр, ну хорош! — хмыкнула Эльса, скользя взглядом по его эффектному наряду. — Красный тебе, как всегда, к лицу. Такой… прямо бунтарский лис.

— Твоя накидочка тоже само пламя, Эль. Не зря мы в одной цветовой палитре, — он склонился в манерном реверансе, потом поспешно выпрямился, уши вздрогнули. — Айлин, угостишь своим фирменным?..

— Всё по расписанию, — перебила я, уже доставая с полки его любимую кружку с земляничками, и заодно — кружку для Торша с листочками. Я налила обоим миридам лунного молока — тёплое, чуть светящееся, с тем особенным запахом детства, которого уже не существует.

— Лови. — поставила кружку перед Имитром, который уже устроился за стойкой перед Торшем — тот ему всего лишь лаконично кивнул, видимо, уже не раз виделись за сегодняшний рабочий день, бегали, наверное, друг к другу, туда-сюда, как дети. Торш сам взял свою кружку и погладил меня по руке пушистой лапой в знак благодарности.

Опомнившись, я порылась в складках плаща, который небрежно кинула на диван — и достала оттуда чай с кусочками груши, который утром прихватила у Лавра. Торш умилительно расширил глаза, раскрыл ароматный мешочек, вдохнул фруктовую сладость — и расплылся в по-настоящему кошачьей улыбке. Ой, даже не знаю, что приятнее — преподносить приятные мелочи или получать их! Мирид погладил меня хвостом и тихонько потопал к вешалке, где положил мешочек в кармашек своего смешного зелёного плаща.

— Ах, моя милая ведьма, — вздохнул Имитр, принимая кружку обеими лапами. — Ты знаешь, как тронуть сердце настоящего изобретателя. Между прочим, я сегодня целый день колдовал над пылеуловителем — наконец-то не чихаю в собственной лавке!

— Тот самый, что ты случайно поставил вверх ногами, и он вытянул всю пыль с Туманной площади и улицы Скрипучих Фонарей, загадив тебе всю лавку? — фыркнула Эльса, расчесывая огненное золото волос пальцами.

— Это случайность! — отозвался Имитр с достоинством, прихлёбывая молоко. — Теперь-то всё работает как надо.

— А ты слышал про кражу в лавке в Молчунах? И у Мотыля с Чернилем? — спросила я, присаживаясь рядом с ним за стойку. Старенький барный стул охнул, но зелёная подушка учтиво приглушила его печальный стон.

— Ещё бы, — закивал он с воодушевлением, уши затрепетали. — Мне друзья с Тенелап (прим.авт. — гильдия Тенелап — контрабанда, слежка, доставка запрещенных артефактов, мелкие кражи, разведка — всем этим промышляет гильдия миридов, Тенелапы, которая раскинула свои сети по всему Шардену.) доложили. Что там, что там, сейчас все как на иголках. Хозяин лавки — подозрительный хмырь, память у него, конечно, как решето. То ли порошки пропали, то ли зеркало, то ли антиквариат. ничего непонятно. Как будто специально лигатов за нос водят.

Мы втроём переглянулись, услышав эту реплику. Ирис нахмурился и подался вперёд. Как будто специально за нос водят. может, отвлекая от чего-то? В голове шумным роем тотчас зашевелились догадки и предположения, но Эльса не стала углубляться в тему и профессионально продолжила сбор сведений:

— Почему ты решил, что специально за нос водят?

Имитр фыркнул с видом, мол, «дорогуша, ну ты совсем очевидных вещей что ли не понимаешь?» и отставил кружку:

— А то и значит. Слишком много странного, и всё враз, практически в один день. Сначала кто-то тащит какую-то мелочь — а может этой мелочи вообще не существует? Уж в такой хламовнице, как «Вторая Полка» — так, кажется, лавка называется, да? — это вполне возможно. Потом подсунут улику: вот, мол, нашли след. След ведёт в никуда. Или к кому-то, кто точно непричастен. И так по кругу.

Он понизил голос, оглянулся и продолжил:

— Добавь к этому девочку в Академии, — мирид понизил голос. — Страшное горе, необычное. Ещё и маг с Чернилем пропали. И артефакт теневой упёрли. Давно такого не было, очень давно. — пробормотал Имитр, качая головой. Торш, вернувшийся к нам за стойку, кивнул, соглашаясь. — А мы тут си-и-и-и-дим себе, пьём молоко. — мириды чокнулись чашечками и допили напиток залпом, испачкав усы в перламутрово-белоснежном вареве.

Я, вспомнив о предпочтениях Имитра, достала ему из-под столешницы и поставила прямо перед носом, эликсир лунного рассвета, который здорово помогал от усталости. Тот одобрительно кивнул и потянулся за кошельком, но я настойчиво и молча всунула баночку ему в лапы. Имитр смущённо улыбнулся, но подарок принял. Это было меньшее, что я могла ему дать, ведь он дал нам больше. Мысль. Наше трио — зелёные, серые и карие глаза — вновь сыграло партию в гляделки. Судя по выражениям лиц друзей, мы все думали об одном и том же. Думали о том, что, возможно, в этом разговоре ни о чём, родилась вполне себе правдивая версия. Надо завтра обсудить это с Магистром.

Кинув взгляд на роскошные настенные часы с серебряными стрелками, я взглянула на всех гостей «Пеплотрав» — мои близкие, милые, добрые, уставшие. Шарден дрожит за окнами, плетутся государственные интриги, но внутри лавки — всё стабильно.

— Ладно, пора собираться. — сказала я тихо, протирая столешницу. — А то сейчас разговоры снова дойдут до того, как моя бабушка наводила страх на сорняки.

— Да расскажи уже! — протянула Эльса, а Имитр взвыл:

— Или хотя бы намекни!

— В другой раз, — улыбнулась я. — Сегодня я хочу просто вернуться домой и поспать.

И мы начали собираться: гасить фонари, убирать сушёные травы, проверять остатки готовых эликсиров. Торш шипел, что мы слишком громко разговариваем и много сплетничаем, Эльса искала свои перчатки, Имитр подумывал, не оставить ли нам одно из своих новых изобретений в обмен на запас лунного молока…А город за дверью уже медленно перелистывал день, оставляя на небе только последние мазки багрового огня.

Путь домой всегда тянулся особой дорогой — не самой короткой, но самой нужной. Сначала — улица Скрипучих Фонарей, на которой стояли «Пеплотравы» и еще несколько десятков самых разнообразных магических и не очень, лавок. Её фонари, словно живые, всегда скрипели, даже если ветер не трогал их. Кто-то говорил — от старости, кто-то: от магии, ну что вы в самом деле! На стеклянных колбах танцевали отсветы тёплых огней, в воздухе висел запах корицы, копчёных яблок и чего-то тревожно-печального с ароматом шалфея, как будто сама улица знала, что хранит больше историй, чем должна. Особенно сегодня, когда грустным украшением улицы стали чёрные ленты и флаги, несущие траур. Пока я закрывала дверь лавки на ключ и накидывала теневые охранные заклинания, за моей спиной развернулась дискуссия о городских легендах:

— Слышала, — сказала Эльса, остановившись подле особенно старого фонарного столба, — что этот фонарь трещит, когда кто-то слишком много говорит. Чтобы сработать противодиарейным в битве со словесным поносом говорящего, скажем так.

— Ну конечно, — вставил Имитр, — потому что хоть кто-то же должен ограничивать поток твоего красноречия, Эльса.

— Тогда фонарь скоро взорвётся, — пробурчал Торш, плотнее запахнув свой зелёный плащ.

— Ты просто завидуешь моему богатому словарному запасу, Свиллин. — отмахнулась Эльса взмахом руки в излюбленной красной перчатке без пальцев.

— С этим богатым словарным запасом тебя никто не слушает, а я, между прочим, со своими пятью сотнями слов — душа вечера. — игриво парировал Имитр Свиллин, пошевелив рыжими ушами и хитро ухмыльнувшись.

— Ты душа болота, — фыркнула сплетница в ответ, ничуть не смущаясь.

Ирис прыснул, а Имитр, с достоинством проигравшего словесную дуэль, учтиво откланялся, направившись обратно в свою лавку — время-то уже к закрытию. Распрощавшись с миридом, дальше мы смеялись и шли, ступая по шершавой мостовой, в трещины которой пробивался сухой мох. Мои понурые мысли отступили, оставляя только зудящее ощущение где-то на задворках сознания.

На Туманной площади тёмно-синие, чернильные сумерки, смешанные с остатками заката, немного отступили, стало светлее: башня Времени, Временная башня, или Башня Совета — уже начала подсвечивать свои окна янтарным светом, и казалось, будто всё вокруг стало мягче, добрее.

Мы, проходя мимо нашей любимой книжно-чайной лавки, помахали Лавру — мирид всё ещё стоял за прилавком, пар поднимался над чайником, лицо у него было сосредоточенное. Но когда он нас заметил, то отложил книгу и отсалютовал нам чашечкой чая, комично крошечной в его огромной лапе. Но вид у него был всегда очень приятный, несмотря на размеры — добродушная улыбка, идеальный костюм и блик на его очках-половинках создавали впечатление доброго дедушки, к которому всегда можно было придти с любой проблемой или просто поговорить ни о чём.

— Иногда мне кажется, что он вообще никогда не спит. Как-то раз я проходил здесь, в часа два пополуночи, и он всё равно стоял за стойкой, наливая кому-то чай, — пробормотал Ирис, поправляя перчатку.

— Думаешь, он заслуживает славу лучшей лавки в Иль-де-Виреле? — спросила я, бросив взгляд на мерцающее окно лавки, за которым Лавр уже окончательно отложил книгу и заворачивал кому-то кристальные булочки.

— Не славу, а орден. — сказал Ирис, пиная ни в чём не повинный камушек металлическим носком ботинка. — Он ведь не просто наливает. Он помнит, кто как пьёт: с ромашкой, с перцем, с корицей. Кому — просто чашку, кому — чайник и разговор. Это уже ближе к ремеслу душевного лекаря, чем к простому торговцу чаем.

— Или к исповеднику, — добавила Эльса, пиная камушек обратно в сторону Ириса. Тот споткнулся и выругался, успев ухватиться за мой локоть. — Однажды я молча выпила у него три чашки подряд, и он сказал: «Эльса, что-то ты сегодня слишком громко молчишь. Выкладывай». Ну и я выложила, правда, уже не помню, что тогда случилось. Вышла от него как заново родившаяся.

— А ещё он правда, как будто всегда за стойкой, — хмыкнул Торш. — Как будто привязан. Или просто знает: стоит доверить кому-то другому готовку и управление — лавка потеряет очарование. Люди ведь приходят не только за чаем, но и за общением с самим миридом. Чай можно и дома на кухне попить, но у Лавра… у Лавра это всегда больше, чем просто чаепитие. Хотел бы я, возможно, когда-нибудь поработать с ним, да не зовёт, не доверяет никому.

Я кинула взгляд на Лавра, чья лавка уже проплывала мимо, не поспевая за нашим ходом. На миг показалось, что весь город держится именно на Лавре — не потому, что он такая важная фигура, а потому, что он неизменный. Стабильный.

— Первый раз, когда я пришла к нему, — вдруг сказала я, не оборачиваясь, — даже не знала, чего хочу. Только знала: что-то в груди царапает, как камушек в ботинке. Я села, а он, даже не спросив, поставил передо мной чашку. Без слов. То был чай из плачущей мяты. Капля базилика и ромашки. Сильно. Горько, но в хорошем смысле этого слова, отрезвляюще. Как раз то, что нужно, когда на душе кошки скребут.

— А ты ведь тогда даже имени ему не назвала? И не сказала, что любишь? — заметил Ирис.

— Не называла. Не успела даже. Но он…как будто знал. Может, и правда знал?

— Ужасно восхитительный, но и подозрительный тип. — сказал Торш. — Наверняка где-то в подвале у него шкаф с нашими тайнами. Все аккуратно размещено в картотеке, по алфавиту.

— Ароматные архивы, — фыркнула Эльса. — «Айлин Мирст. Весна 505-го. Три капли успокоительного, девяносто семь — чая».

Пройдя Туманную площадь, мы свернули на Закатную Пыльцу — вообще, по сути, Закатная Пыльца была очень непопулярной улицей в Иль-де-Виреле, и одновременно самой известной. Так вышло, потому что все ильдевирелцы считают, что переулок Багровой Ивы и улица Закатной Пыльцы — это переулок Багровой Ивы, потому что прямо на незаметном стыке этих двух улочек стояла сама Багровая Ива. Так что, когда я буду вам говорить про Багровую Иву — знайте, с вероятностью девяносто девять и девять — действие разворачивается на Закатной Пыльце. Эльса накинула алый капюшон, прячась от прохлады осенних сумерек, и, проходя мимо «Чайной Бессмертной улитки», сказала:

— Кстати, днём мы с Айлин сюда заглянули. Так, на перекус…и знаешь, что там случилось?

Ирис скользнул по ней взглядом, лавируя в толпе народа, которая, даже несмотря на траур, высыпала на улицу попить чаю вечером:

— Судя по твоему голосу…и моей дедукции. это был не просто официант.

— Ох, Талькар! Не провести тебя! Лиандо-о-о-ор, — с притворной мечтательностью протянула Эльса, покрутившись на носке ботинка как балерина. — Эльф. Волосы. О, Ирис, ты бы позавидовал. Такие красивые, русые. Глаза — ну чистая лазурь. И. наша Айлин прямо застыла, когда он подошёл. Я видела это. Она даже смотрела на него как испуганный зайчонок на волка.

— Эльса! — я вспыхнула и резко повернулась, уставившись в сторону, прочь от окон злополучной чайной, будто на противоположной стороне дороги внезапно зацвёл чёрный лотос. — Ты всё выдумываешь!

— Выдумываю? — театрально ахнула Эльса, приложив руку к груди. — Да у тебя щеки вспыхнули, как у школьника в борделе! Ещё чуть-чуть — и в обморок бы упала!

Торш рядом поперхнулся воздухом. Ирис засмеялся — громко, искренне, с лёгкой насмешкой, но не злобно, и посмотрел на меня так, словно впервые увидел:

— О, так ты у нас умеешь смущаться? Я уже думал, тебя только голубой кровью можно удивить.

Я закрыла лицо рукой, проклиная свою бледную кожу, которая в такие моменты выдаёт всё без остатка. Я попыталась что-то сказать, но язык завязался в узел, и из горла вырвалось только:

— Да ну вас обоих.

— Он нашёл отклик в сердце нашей дорогой подруги, — заключила Эльса, твёрдо кивнув, как судья, выносивший вердикт по делу. — Айлин тогда по цвету сровнялась с моими волосами.

— Я просто устала, — пробормотала я, пряча глаза. Торш тоже тихо хихикал рядом. Внутри всё клокотало, как бурлящий отвар: смущение, раздражение, и. этот странный, нежный узел где-то между сердцем и дыханием. Лиандор был неожиданностью. Он посмотрел на меня так — не как на ведьму, не как на угрозу. Просто — как на женщину. И именно это сбило с ног. Но, возможно, мне просто понравилось чьё-то внимание? Не стоит рубить с плеча и бежать к бабнику-эльфу только потому что он обворожителен и сказал мне, что я хороша. Я это и так знаю.

Ирис всё ещё посмеивался, глядя на меня с откровенным интересом:

— Боги, это восхитительно. Айлин, покорительница теней, застукана за флиртом. Надеюсь, ты пригласишь его за столик в следующий раз. Я приду посмотреть на это!

Я покачала головой, зажмурившись. Чёрные ленты, развевающиеся на фонарях, всё ещё напоминали о грустном, но на душе уже было легче.

— Вы оба — худшие люди в мире.

— Зато честные. — сказала Эльса и подмигнула. — В следующий раз я дам ему чаевые от твоего имени.

Улица Ласточек, следующая после шумного переулка Багровой Ивы или улицы Закатной Пыльцы, была полна будоражащих ароматов: горячий хлеб, розмарин, сахар, сытные пирожки. Пекарни здесь, бывало, сменялись, но аромат держался веками, будто уже впитался в каменную кладку дорог и стены домов. Эльса, закутанная в свой алый плащ, склонилась к витрине одной из таких, будто к театральной афише:

— Если мы не возьмём что-нибудь с малиной…или лососем, я устрою драму. В двух актах. С трагичным самоубийством главной героини в конце.

— Учитывая твою любовь к монологам, смерть будет долго говорить, прежде чем наступит, — фыркнул Ирис.

Я кивнула в сторону лавки с вывеской «Пирожная Тишь» — маленькая, чуть потрёпанная временем, но окна добродушно горят манящим, добрым янтарём. Я знала, что там делают нереально вкусные и разнообразные булочки, поэтому — мы свернули в эту обитель слоёного теста, прячась от вечернего ветра, и внутри нас окутало сладкое облако богатого букета ароматов — корица, выпечка, нотки ванили и сыра. восхитительно. Торш, едва ступив за порог, втянул носом запах, который, кажется, вызывал у него почти религиозный трепет.

— Тут пахнет… победой над голодом.

— Тут пахнет сахаром и лишними килограммами, — поправила я, улыбнувшись. Конечно, я лукавила — зачем вообще тогда жизнь, если ежедневно отказывать себе в удовольствии вкусить сладкое произведение искусства?

Эльса уже тыкала ногтём в витрину прилавка, заставляя булочницу-мириду за ним бегать туда-сюда, охая «сейчас-сейчас, госпожа!»

— Вот это! С кремом из малины и засахаренными лепестками сирени. Божественно вкусная гадость. Беру две. И…ещё один круассан с лососем и розмарином, вдруг он не отвратительный.

— Ты говорила так в прошлый раз, — заметил Ирис, разглядывая нижнюю полку. — И всё равно съела три.

— Потому что даже странный вкус — это маленькое приключение и новые нейронные связи в мозгу. Что выберешь ты в этот вечер?

— Хочу лимонный тарт. И вот эту булочку, с инжиром. Буду вырабатывать новые нейронные связи незнакомыми вкусами. — ухмыльнулся Талькар, игриво ткнув сплетницу локтем в бок.

Я присела на корточки перед самой нижней полкой. Там стояли крошечные, но очень красивые, кристальные булочки — с абрикосом и маком, с корицей, с грушевым вареньем, с чем-то, что выглядело как карамелизированные орешки.

— Беру эти, каждой по одной. И ещё вот ту, с корицей. Кажется, к вечернему чаю подойдёт.

— Прекрасный выбор, — одобрил Торш, склонившись к витрине. — А теперь возьмите что-то, что можно мне. Иначе я сейчас съем витрину.

— Витрина не сладкая, — заметила Эльса, потрепав мирида по ушам.

— Зато хрустящая, — парировала я. — Давайте еще две с корицей — лично Торшу, пока он не претворил угрозы в жизнь.

Мирида звонко рассмеялась — какая она была красивая! Ярко-рыжая, пушистая, мягкая, округлая, сама — словно слоёная булочка. Мы вышли оттуда с коробкой, полной предвкушения отличного вечера. Аромат булочек уже обволакивал нас, как мягкое обещание, что всё будет хорошо. Я шла чуть впереди, чтобы спрятать улыбку, которой не смогла сдержать. Иногда в жизни были моменты, когда всё, что тебе нужно, — это булочка, тёплая компания… и странное, щемящее чувство в груди, когда кто-то просто душевно улыбается тебе за прилавком.

Улица Забытой Воды, начало Квартала Старых Перекатов, встретила нас прохладой и шелестом листьев под ногами. Здесь было. ничего. Ни одного домика. Лишь какие-то неизвестные, старые, пустующие постройки. Какое-то очень странное место — вроде и центр города, но такой необжитый участок, который мог бы стать золотой жилой. Канал, что когда-то разделял улицу надвое, давно засыпали по какой-то причине, и теперь посреди мостовой осталась только еле заметная линия — будто шрам, который никто не удосужился стереть. В воздухе пахло старым камнем, мокрым деревом и чем-то ещё… как в детстве, когда ты прячешься в подвале во время дождя.

— Мы же здесь однажды прятались от лигатов, помните? Пару лет назад? — сказала Эльса, оглядывая пустую улицу с тем выражением, какое бывает, когда находишь случайно забытую вещь.

— Ирис тогда упал в тот мусорный бак, — добавила я, не удержавшись от улыбки. — Целая эпопея была, как ты вылезал из него с достоинством.

— С достоинством? — фыркнул Ирис. — Я извлёк себя с грацией драматического героя. И вообще, вы бы не заметили патруль на нашем хвосте без меня.

— А почему мы вообще прятались тогда, помнишь? — спросила я, поправляя капюшон Торшу. Тот благодарно кивнул, насколько это было возможно с коробкой булочек в руках. Ирис пытался отобрать у него эту ношу, но мирид наотрез отказался — видимо, ему было приятно нести такую ароматную штучку.

Ирис глянул в сторону дома с осыпавшейся лепниной, чуть склонив голову:

— Потому что Эльса подожгла ковер в Башне Совета.

— Это было случайно, сколько уже можно повторять! — немедленно отозвалась Эльса, театрально воздевая руки к небу. — И вообще, тот ковёр был безвкусный. Думаю, я оказала городу услугу.

— А я, между прочим, отвлекал от вас, прячущихся, лигатов. Изображая хромого, бедного мирида, — заметил Торш с видом обиженного героя. — С великолепным надрывом. Меня потом за этот перфоманс даже булочкой угостили.

Я усмехнулась, чувствуя, как хмурое неблагополучие нежилой улицы немного рассеялось. Да, Эльса реально подожгла тогда ковёр, действительно случайно — ничего страшного не случилось, но магическая сигнализация Башни сработала. Тотчас застучали, зашуршали по этажам боевым маршем доспехи лигатов, которые выискивали нарушителя — вот и пришлось убегать, чтобы не получить по голове — в первую очередь, от Плюшетты из дома Вельвиксов, Хранительницы Башни Совета. Вообще, было бы логичнее просто сразу сдаться — ведь ничего страшного не случилось, но…разве трое подростков, оказавшиеся по воле случая на должностях в Совете, будут думать о логике?

А нас Эльса прихватила, так сказать, за компанию. Как соучастников и свидетелей. Воспоминания — странная штука. То, что казалось очень страшным в тот вечер, теперь выглядело почти тёплым, как плед с заплатками. Мы рассмеялись. И почему-то стало чуть теплее.

— Всё равно странное тут место, — уже тише сказала Эльса. — Как будто тут кто-то всё время подслушивает и прячется.

И вот наконец — Теневая улица. Мы свернули в неё, будто возвращаясь в родную нору. Свет фонарей ласково поглаживал чёрные ленты, неспешно вьющиеся в вечернем воздухе.

Мы помахали Маре Эйвель — добродушной женщине, моей соседке из шестого дома — та пила чай на веранде своего дома, несмотря на прохладу осеннего вечера. Мара, милая дама элегантного возраста. ласково улыбнулась нам, поглаживая белого кота, свернувшегося у неё на коленях. Морщинки собрались вокруг её очаровательных, ясных глаз, а рыжие волосы — истинная гордость женщины — рассыпались по её плечам.

Мара — замечательная женщина, старая подруга семьи Мирст, которая была особенно близка моей покойной бабушке. Мара заменила мне её после того, как бабуля ушла. Бабушка ушла спокойно, от старости, еще когда мне было семь лет. Уже тогда Эйвель, завидная бабуля — у неё было пять внуков! — начала пригревать меня под своим крылом, охая и ахая «как же так, бедное дитё».

А когда трагедия с моими родителями сотрясла весь Иль-де-Вирел, если не весь Шарден — и вовсе прибрала меня к рукам, в хорошем смысле этого слова. Её не испугало даже то, что я стала теневичкой — она регулярно приносила мне в башню Тихого Круга домашние пирожки и сладости, параллельно присматривая за домом Мирстов.

Я очень любила Мару — истинное воплощение доброты в человеческом обличье — все у неё должны быть накормлены, напоены, одеты, обуты, спать уложены. Жила она в достатке, спокойствии и счастье — к ней часто приезжали дети, внуки, а пять котов и мирид, с которым она тоже была связана Ритуалом Доверия, как мы с Торшем — не давали скучать.

Эльсу с Ирисом она тоже любила. Тётушка, так я её называла, однажды сказала, уперев руки в бока «твои друзья — мои друзья, пусть заходят, что околачиваются вокруг дома, как не родные!» — так и родилась наша традиция забегать к ней на чаепития всей гурьбой, когда жизнь сводила нас всех вместе на Теневой улице.

Вот и сейчас мы нестройным хором пообещали рано утром зайти к ней — тётушка воодушевлённо закивала, расплываясь в улыбке. Как хорошо жить, как меняется жизнь, когда есть в окружении такие люди, как Мара Эйвель — готовые дарить доброту, освещать жизненный путь безвозмездно!

А мой дом номер пять ждал нас, вырисовываясь посреди улицы, как всегда, неизменным тёмно-серым фасадом. Вездесущий хитрюга, зелёный плющ, обнимал его своими цепкими лапами. А в моём небольшом палисаднике сейчас, судя по восторженному писку, играли со светлячками парочка пиккил. Торш нетерпеливо начал осматриваться — он обожал эти маленькие, добрые пушочки.

Эльса хмуро посмотрела на серебристую калитку, мол, «я тебя помню, гадюка» и погрозила ей кулаком. Ирис вопросительно посмотрел на сплетницу, взглядом потребовав объяснений. Пока Эльса рассказывала о утренней, практически проигранной, пикировке с калиткой, я как раз с ней разбиралась. Мне старушка поддавалась без проблем, моментально сбрасывая охранные заклинания, словно дева, снимающая шелка перед любовником.

— Дом, милый дом, — пробормотала я и повернула ключ.

— Ну наконец, — выдохнул Торш, нетерпеливо протискиваясь вперёд и уже отпирая входную дверь дома. — Пожалуйста, скажи, что у тебя остался тот эликсир, от которого я сплю без сновидений?

— Остался, конечно. Всегда для тебя припасён.

— Ты святая женщина. — сказал он с чувством и нырнул в дом первым. Мы зашли следом. А город за спиной продолжал жить, перелистывая страницы своих историй.

И пока улицы нашёптывали сны и ночные интриги Иль-де-Вирелу, скрывая в своей тьме воришек, неверных любовников и прогуливающихся котов — мы расселись по кухне, как герои древней пьесы, каждый — на своём месте.

Моё — в углу, Ирис — по центру, а Эльса — напротив меня. Стол, круглый, как полная луна над Туманной площадью, держался на ножках, что распускались в виде корней — будто сам лес благословлял наш нехитрый ужин.

Камин потрескивал, лениво дожёвывая остатки поленьев, и бросал на стены отблески, похожие на тени огромных драконов. Пиккилы за окном цеплялись за плющ, пищали, а светлячки мерцали тёплым светом — как будто маленькие феи выдували из самих звёзд медовую дымку.

На столе уже стоял чай — Торш уже успел заварить чайник с чаем, который я утром прихватила ему из лавки Лавра. И, конечно, наш большой улов булочек — я разложила всё с щедростью добродушной хозяйки, давно свыкшейся с тем, что гости всегда едят больше, чем обещают — и добавила ещё нарезку сыра и ветчины из своих запасов.

— Вот это — кристальная с корицей, — указала я на аккуратный холмик из теста, сверкающий кристалликами миридорского сахара.

Торш схватил её без слов, с той же жадностью, с какой хищник хватает добычу, и что-то проворчал с набитым ртом. Я передала и вторую булочку с корицей ему — мирид и в неё вцепился так, будто речь шла о спасении Вселенной.

— Если умру прямо сейчас, знайте: я умер счастливым, — пробормотал Торш, утирая крошки.

— Ты говоришь это каждый раз, когда ешь что-то с корицей. — заметил Ирис, который уже что-то искал в моём буфете.

— Потому что каждый раз, когда я ем что-то с корицей, я на шаг ближе к просветлению. — нараспев объяснил Торш, воздев лапы к небу в религиозном жесте.

Эльса, не теряя времени, быстро употребила свою булочку с малиной, запила чаем и принялась уничтожать круассан с лососем и розмарином. В перерыве всё-таки фыркнула, что розмарин здесь определённо лишний — но добычу эта тигрица не бросила. Ирис ел молча — лимонный тарт, яркий, как полдень на Срединном берегу, заставил его морщиться и улыбнуться одновременно. За ним последовала булочка с инжиром — судя по выражению лица Талькара, от этого вкуса новые нейронные связи в мозге действительно вырабатывались.

Я же взяла кристальную булочку с грушевым вареньем — мягкая, нежная, с сердцевиной, как мёд, нагретый на солнце, она пахла теплом, детством и долгожданными праздниками. Первый укус вызвал трепет — и желание вздохнуть полной грудью.

— Ну что? — сказала Эльса, облокотившись о стол, — Как вам предположение Имитра о том, что на самом деле из лавки не украли ничего?

— Я пока не знаю, соглашаться с этим или нет. Возможно, украли что-то такое, что действительно сразу не видно. — задумчиво проговорил Ирис. Он протянул руку и бросил в рот ягоду с блюда — мою последнюю сушёную ягодку с серебристой пыльцой из Мехаэрии!

Я злобно прищурилась.

— Ирис, я вижу всё.

— Я честно собирался спросить… но она так на меня смотрела.

Эльса прыснула, а я недовольно поджала губы — впрочем, моя обида была лишь показной. Я знала, что Ирис подворовывает — и поэтому всегда имела запасы вкусняшек там, где он точно не будет искать.

— Айлин, — серьёзно произнёс Ирис, прищурившись, — на всякий случай — теневое заклинание тишины.

Торш удивлённо поднял янтарные глаза, поедая очередную кристальную булочку, на это раз — с маком, но ничего не сказал.

Я кивнула, вытянув из воздуха серебристую нить и мягко шепнув слова заклинания, и вокруг нас повисла невидимая пелена тишины — лёгкая, как паутинка утренней росы на траве, но непробиваемая, словно крепость. Ирис откашлялся, отпил чая, грушевый аромат которого нежно обволакивал всю кухню, и принялся рассказывать Верин о том, что произошло в тысяча сто одиннадцатом кабинете, пока её не было. Я лишь слушала, грея руки об любимую кружку с выбитым узором из кристальных булочек на ободке — чай от Лавра действительно был восхитительным, как маленькое солнце в ладонях, тёплое и успокаивающее.

Глаза Эльсы то расширялись, со вспыхивающими искрами сомнения и удивления, то сужались с едва заметной усмешкой, а иногда она сама перебивала Ириса с тихим возмущением: «Да ладно⁈» Торш же, казалось, впитывал каждое словечко — за это время он успел выпить пять чашечек чая, и его глаза всё больше походили на маленькие чайные блюдца, отражающие тёплый кухонный свет.

Я уже почти не слушала, мои мысли увлекли огоньки в окне — там, в тёплом укрытии внутреннего дворика, пиккилы тихонько верещали и играли со светлячками, которые запутывались в лаванде и душице, которые стояли на подоконнике снаружи в уютных глиняных горшочках. Лаванда дрожала в вечернем ветерке, и я подумала, что пора бы уже забрать её домой — она слишком восприимчива к холоду.

— Кроме того, мы договорились передать элериарху ложные сведения: в лавке Мотыля и Черниля наша теневая делегация якобы ничего не нашла — только следы подделанного приглашения на вход, — ворвались в мои размышления слова Ириса, и я моргнула, возвращаясь в реальность.

Эльса резко вздохнула, и её красиво подведённые глаза округлились от неожиданности, словно она увидела пожар.

— Это… больше, чем просто невинное враньё, — пробормотала она, сжав кулаки на столе, и пальцы её едва не побелели от напряжения. — Значит, завтра нас ждёт настоящий водоворот: лавка в Молчунах, ваш с Магистром визит в Академию…а мне искать всё об этой лавке и о Черниле с Мотылём, и снова возвращаться в Академию. Ну и денёк предстоит.

Водоворот — верное слово. Мы все вот-вот окажемся в круговороте событий, где каждый шаг будет важен, а каждое промедление — словно трещина на тонком льду, расползающаяся под ногами. Лавки, Академия, кражи, — всё это будто плетёт некую паутину. Связано ли это? Или всё-таки совпадение?

Мы ещё немного посидели, и лишь когда последний ломтик ветчины исчез во рту Эльсы, а Торш, клюя носом, допивал уже, наверное, сотую чашечку чая — мы начали потихоньку убираться и готовиться ко сну. Завтра действительно предстоял тяжелый день.

— Кто последний, тот спит на полу! — объявила я и выскочила из кухни, стрелой направляясь в ванную. Сзади донеслись крики, звуки борьбы, возни, и, кажется, драки. Я улыбнулась, и какое-то глупое, всепоглощающее ощущение счастья разлилось в груди — если есть те, кого можно пригласить домой и разделить с ними такие простые, почти детские моменты, значит, всё не так уж плохо.