ГЛАВА 13. Квартирный вопрос

Вера проснулась от того, что кто-то гладил её по голове. Тёплая рука, мягкие пальцы, знакомое прикосновение. Она ещё не открыла глаза, а уже улыбалась. Потянулась, зарылась носом в подушку, не желая просыпаться. Рука продолжала гладить, спустилась к виску, к щеке. Пальцы пахли мылом и ещё чем-то неуловимо родным. В комнате пахло им — его одеколоном, свежестью после душа, утренним кофе. Где-то за окном шуршали шины по мокрому асфальту, чирикали воробьи, перекрикивались, дрались. Вдалеке загудел поезд, приглушённо, утробно. Из стены доносился глухой ритм музыки — сосед сверху опять включил своё радио.

— Доброе утро.

Голос Максима. Низкий, чуть хриплый со сна. Вера открыла глаза. Он сидел на краю дивана, уже одетый. Светлая футболка, джинсы, волосы ещё влажные после душа, на лбу одна прядь прилипла, темнее остальных. В руках два стакана с кофе. Пар поднимался к лицу, пахло свежесваренным кофе, чуть горьковато, с нотками ванили — она купила такие стаканчики на прошлой неделе в магазине за углом, дешёвые, прозрачные, с рисунком. Кофе в них казался темнее, насыщеннее.

— Я соскучился, — сказал Максим. — Это глупо, мы виделись вчера, но я соскучился.

Вера села, прижала одеяло к груди. Одеяло старое, колючее, но тёплое. Волосы торчали во все стороны, глаза ещё сонные, слипались, но она улыбалась. Взяла стакан, обхватила ладонями. Тепло разливалось по пальцам, поднималось выше по рукам, к локтям, к плечам. Стекло горячее, почти обжигает, но приятно. Она сделала маленький глоток, обожглась, поморщилась, подула на кофе. Он приехал рано утром, чтобы сделать мне кофе. Денис за пять лет не сделал этого ни разу. Ни разу. Это нормально? Или это счастье?

— Спасибо, — сказала она. Голос хриплый, с утра всегда такой, будто не свои слова.

— Не за что.

Они сидели на диване, пили кофе. Диван скрипел при каждом движении, пружины впивались в спину, но она не замечала. За окном было серое утро, облака низкие, тяжёлые, готовые пролиться дождём. Но в студии было светло. Свет от лампы в углу, от окна, от него. Максим смотрел на неё и улыбался. Глаза его блестели, в уголках собрались лучики морщин. Она вдруг заметила, что они там есть, эти морщинки. Раньше не было. Или она не замечала.

— У тебя сегодня планы? — спросил он.

— Вообще-то хотела разобрать вещи, — Вера глотнула кофе, уже не такой горячий, можно пить. — Купить шторы, может, стул какой-нибудь. А что?

— Я помогу. У меня поезд вечером, так что весь день твой.

Она посмотрела на него с удивлением. Брови поднялись сами, кружка замерла в руках.

— Ты серьёзно? Хочешь провести последний день в городе со мной в ИКЕА?

Максим засмеялся. Открыто, громко, запрокинув голову назад. Смех разнёсся по маленькой студии, отразился от стен. Вера невольно улыбнулась шире.

— С тобой хоть в ИКЕА, хоть на стройку. Лишь бы рядом.

Она поставила кружку на пол, рядом с диваном, и пошла на кухню за едой. Ноги коснулись холодного линолеума, мурашки побежали по ступням. Вера зашипела, встала на цыпочки, быстро добежала до холодильника. Достала сыр — вчерашний, чуть заветренный по краям, круассаны — уже не свежие, но ещё мягкие. Вернулась к дивану, села, протянула ему половину круассана. Он взял, пальцы коснулись её пальцев. Тёплые, сухие, чуть шершавые на подушечках. Задержались на секунду дольше, чем нужно. Она почувствовала, как тепло от этого прикосновения побежало по руке вверх, к локтю, к груди.

Они ели молча. Крошки падали на одеяло, на диван. Вера смахивала их, но несколько застряли в складках. Максим откусил кусок сыра, зажмурился от удовольствия.

— Вкусно, — сказал он с набитым ртом.

— Врёшь. Сыр старый.

— Ну и что. С тобой всё вкусно.

Он посмотрел на подоконник. Там, в рамке, стояла салфетка. Детский рисунок, три фигурки, держатся за руки. Рамка дешёвая, деревянная, куплена в переходе за сто рублей. Стекло бликовало, отражало серое небо.

— Что это? — спросил он.

Вера смутилась. Щёки потеплели, она отвела взгляд. Пальцы сами потянулись к кружке, обхватили её, будто искали защиты.

— Помнишь, в кофейне, когда ты был с сестрой? Девочка рисовала. Я машинально забрала. А потом... не знаю, это стало для меня символом.

— Каким?

— Того, что я могла потерять. Того, что хочу обрести.

Максим долго смотрел на рисунок. Молчал. Очень долго. Вера слышала, как тикают часы на стене, как гудит холодильник, как где-то на улице сигналит машина. Она смотрела, как он рассматривает, как хмурится, как потом лицо разглаживается. Он провёл пальцем по стеклу, будто хотел дотронуться до рисунка.

— Три фигурки, — сказал он. — Семья.

Пауза. Длинная, тёплая. Вера задержала дыхание.

— Красиво.

Она выдохнула. В груди разлилось тепло, горячее, тягучее, поднялось к горлу. Вера смотрела на него и думала: он не спрашивает, почему я храню детский рисунок. Он просто понимает. Как будто мы всегда были вместе. Как будто этих десяти лет не было. Она улыбнулась. Счастливо, открыто, впервые за долгое время. Солнце наконец пробилось сквозь тучи, луч упал на подоконник, на рамку, на его лицо.

В ИКЕА было людно. Суббота, народу полно. Тележки сталкивались в проходах, дети орали, требуя мороженого, взрослые с затравленными лицами тыкали в списки, сверялись с телефонами, перекрикивались через ряды. Где-то плакал ребёнок, где-то ругалась пара, где-то громкоговоритель монотонно объявлял об открытии нового отдела. Вера смотрела на всё это и чувствовала себя частью этой жизни. Нормальной, обычной, счастливой жизни. Максим шёл рядом, толкал тележку, оглядывал стеллажи. От его куртки пахло улицей, ветром и им. Вера ловила этот запах каждый раз, когда он оказывался рядом, и внутри всё сжималось от счастья.

Она смотрела на стулья. Их было много — деревянные, пластиковые, на колёсиках, без, высокие, низкие, с подлокотниками и без. Глаза разбегались. Она брала один, садилась, проверяла, вставала, ставила обратно, брала другой. Максим терпеливо ждал, иногда подходил, трогал ножки, качал стул, проверял на прочность.

— Этот через год развалится, — сказал он, показывая на дешёвый белый стул. — Вот этот лучше. Ножки металлические, сиденье усиленное, спинка анатомическая.

Вера посмотрела на него с удивлением. Брови поднялись сами, она даже рот приоткрыла.

— Ты разбираешься в мебели?

— Я архитектор. Я во всём разбираюсь, что не двигается.

Она засмеялась. Громко, на весь проход. Люди обернулись, но ей было всё равно. Взяла тот стул, что он советовал, положила в тележку. Металл приятно холодил руки.

Потом шторы. Два ряда, бежевые и серые. Бежевые — тёплые, уютные, с мелким рисунком. Серые — строгие, современные, без узора. Вера стояла между ними, переводила взгляд с одних на другие, не могла выбрать.

— Бери серые, — сказал Максим.

— Почему?

— Практичнее. И к обоям подходят.

Вера посмотрела на него с подозрением. Прищурилась, склонила голову набок.

— Ты сейчас как Денис — про практичность.

Максим засмеялся. Покачал головой.

— Я не про практичность. Я про то, что серые не будут тебя бесить через месяц. А бежевые будут. Я же вижу, ты человек настроения. Сегодня тебе нравятся бежевые, завтра ты проснёшься и поймёшь, что они уродские. А серые — они нейтральные. Они просто есть.

Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Он её видит. Он правда её видит.

— Ладно, серые. Ты меня раскусил.

Потом они гуляли по городу. Максим водил её дворами, которые она раньше не замечала. Проходные дворы, арки, закоулки. Везде он находил что-то интересное, показывал, рассказывал.

— Смотри, этот дом в стиле модерн. Видишь линии? Плавные, текучие, как будто текут сверху вниз. А этот — сталинский ампир. Помпезный, но красивый. Видишь лепнину? Вензеля, гирлянды, звёзды. Сколько деталей, сколько работы.

Она смотрела не на дома. Смотрела на него. Как он увлечён, как глаза горят, как руками показывает, как поворачивается к ней, ища подтверждения. Как я могла отказаться ехать с ним десять лет назад? Как я могла испугаться этого?

Обедали в маленьком грузинском ресторанчике. Тесно, душно, пахнет зеленью, мясом, специями. Столы деревянные, грубые, скатерти в красную клетку. На стенах висят старые фотографии Тбилиси, пожелтевшие, в деревянных рамках. Максим заказал хинкали. Большие, мешочки из теста, с соком внутри. Официант принёс, поставил на стол, посыпал черным перцем.

— Смотри, как надо есть, — сказал Максим. — Берёшь за хвостик, надкусываешь, выпиваешь сок, потом ешь. Не брызгай.

Он показал. Ловко, быстро, аккуратно. Ни капли не упало. Вера попробовала. Взяла хинкали за хвостик, надкусила, и сок брызнул во все стороны. Горячий, пряный, жирный. На свитер, на стол, на Максима. Он засмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. Люди за соседними столиками обернулись, заулыбались.

— Ты безнадёжна.

— Зато весело.

Она вытерла свитер салфеткой, но пятно осталось. Тёмное, жирное, на самом видном месте. Вера махнула рукой — плевать. Ела дальше, брызгала, смеялась.

На набережной купили мороженое. Пломбир в вафельном рожке, с шоколадной крошкой. Вера лизнула — холодно, сладко, язык занемел. Сели на лавочку. Рядом голуби топтались, выпрашивали еду, нагло подходили всё ближе, ворковали, хлопали крыльями. Вера голубей терпеть не могла. Глупые, наглые, везде гадят. От них пахнет пылью и перьями. Но ради Максима готова терпеть. Он отламывал кусочки вафли, кидал птицам. Голуби слетались, толкались, дрались, выхватывали друг у друга. Один особенно нахальный сел почти на ботинок, задрал голову, ждал.

— Я не хочу уезжать, — сказал Максим. — Совсем.

Вера посмотрела на него. Ветер трепал его волосы, солнце садилось за реку, красило небо в розовый.

— А надо?

— Надо. Проект, контракты. Но я вернусь. Обещаю.

Она смотрела на него. В глаза, в улыбку, в морщинки вокруг глаз. И верила. Каждому слову.

Голубь улетел. Стало тихо. Только река шумела внизу.

Вокзал встретил шумом и суетой. Люди с чемоданами, носильщики с тележками, объявления по громкой связи. Женский голос монотонно бубнил про отправление поездов, про платформы, про осторожность, про забытые вещи. Голос метался под сводами вокзала, отражался от стен, терялся в гуле толпы. Вокруг бегали, толкались, спешили. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то целовался на прощание. А они стояли вдвоём, держась за руки, и не замечали никого.

Вера смотрела на Максима. Старалась запомнить каждую чёрточку. Как ветер шевелит его волосы на перроне, как одна прядь постоянно падает на лоб. Как улыбается, но глаза грустные. Как смотрит на неё, будто пытается тоже запомнить. Мысль стучала в голове: только не плакать. Только не сейчас. Он уезжает, но это не навсегда. Он вернётся. Обещал.

Максим сжал её руку. Сильнее, чем нужно. Пальцы сплелись, она чувствовала его тепло, его пульс.

— Только не исчезай снова, — сказал он. — Обещай. Что бы ни случилось, просто говори мне. Хорошо?

— Обещаю. Ты тоже не пропадай.

— Я буду писать каждый день. Звонить каждый вечер. Я теперь без тебя не могу.

Он помолчал. Вздохнул глубоко, шумно. Грудь поднялась и опустилась.

— Дурак, что отпустил тогда. Больше не отпущу.

Вера чувствовала, как глаза защипывает. Слёзы подступали, жгли, но она держалась. Сжимала его руку, смотрела на него, улыбалась через силу. В горле стоял ком, дышать становилось трудно.

Объявили посадку. Голос в динамике, резкий, бездушный, назвал его поезд, его платформу, его вагон. Люди вокруг зашевелились активнее, побежали, заторопились.

Максим обнял её. Крепко, сильно, так что рёбра затрещали. Вера уткнулась носом в его плечо. Пахло кожей куртки, табаком, им. Тем запахом, который она уже выучила наизусть. Она вдохнула глубоко, запоминая, пытаясь удержать в лёгких.

— Я вернусь, — шепнул он ей в волосы.

— Знаю.

Он отстранился, посмотрел в глаза. Долго, очень долго. Потом поцеловал. Нежно, бережно, будто боялся разбить. Губы тёплые, мягкие, чуть солёные — то ли от пота, то ли от слёз, которые уже текли по её щекам. Она закрыла глаза. Время остановилось. Шум вокзала исчез, голоса исчезли, остался только он.

Он оторвался первым.

— Я позвоню, как доеду.

Развернулся и пошёл к вагону. Вера смотрела, как он поднимается по ступенькам, как оборачивается в дверях, машет рукой. Она махнула в ответ, улыбнулась сквозь слёзы. Поезд тронулся. Медленно, потом быстрее. Вера шла рядом, держась за поручень, пока перрон не кончился. Ноги сами несли её, она не чувствовала земли.

Поезд ушёл. Огни исчезли за поворотом, за мостом, за домами. Вера стояла одна, смотрела вслед, на пустые рельсы, на уходящий вдаль состав. Вокруг снова зашумели люди, забегали, засуетились. А она стояла, не двигаясь.

Потом медленно пошла к выходу. Ноги тяжёлые, будто свинцом налитые. В зале ожидания села на лавку, посидела минуту. Рядом кто-то разговаривал по телефону, кто-то ел пирожок, пахло выпечкой и вокзалом. Вера встала, пошла дальше.

В такси сидела и улыбалась. Водитель посмотрел в зеркало заднего вида, хмыкнул.

— Хороший день?

— Лучший.

Она смотрела в окно на проплывающий город, на дома, на людей, на мосты. Всё было как обычно, но казалось другим. Новым. Её.

Приехала в студию. Открыла дверь, вошла. Там было пусто. Тишина, только холодильник гудел на кухне, только часы тикали на стене. Но пахло им. Курткой, табаком, его запахом. Вера вдохнула глубоко, задержала дыхание. Потом села на пол, прямо посреди комнаты, обхватила колени руками и заплакала. От счастья и грусти одновременно.

Утром понедельника Вера пришла в офис за полчаса до начала. В здании было ещё пусто, только уборщица мыла полы в коридоре, пахло хлоркой и сыростью. Вера прошла на своё место, включила компьютер. Экран засветился, отразил её лицо — глаза блестят, щёки горят, хотя спала всего ничего. Она открыла файл с проектом и погрузилась в работу.

Цифры, графики, выводы. Пальцы летали по клавиатуре, строчки складывались сами собой. Она правила текст, двигала слайды, проверяла расчёты. В голове было пусто и чисто, только работа. Ни мыслей о Денисе, ни страха перед будущим. Только здесь и сейчас. Через час начали подтягиваться коллеги. Зашуршали куртки, зазвучали голоса, запахло свежим кофе. Лена из бухгалтерии заглянула первой, просунула голову в дверь.

— Вер, ты чего так рано?

— Работаю.

— Вижу. Прямо горит?

— Горит.

Лена постояла, посмотрела на неё с уважением и ушла. В обед зашёл Иван Петрович. Посмотрел на монитор, одобрительно хмыкнул. От него пахло одеколоном и свежим кофе.

— Верочка, вы молодец. Я в вас не ошибся.

— Спасибо, Иван Петрович.

Он ушёл, а Вера улыбнулась своим мыслям. Мысль: оказывается, я умею работать. Кто бы мог подумать, что для этого нужно просто перестать разбирать чужие проблемы.

Каждый вечер, ровно в девять, звонил Максим. Голос в трубке уставший, но тёплый, как тот самый кофе по утрам.

— Привет. Как день?

— Хорошо. А у тебя?

— Тоже. Соскучился.

— Я тоже.

Они говорили час, иногда больше. О работе, о ерунде, о погоде, о том, что он сегодня ел, что она купила в магазине. Максим рассказывал про объект, про заказчиков, которые вечно недовольны, про чертежи, которые пришлось переделывать три раза. Вера слушала и улыбалась в трубку. Потом они включали видеозвонок. Максим сидел за кульманом, чертил, склонялся над бумагами, поправлял очки. Вера сидела за ноутбуком, правила тексты, стучала по клавишам. Молчали, но периодически поднимали глаза и улыбались друг другу. Иногда он что-то говорил, не отрываясь от чертежа, иногда она показывала ему кусочек текста, спрашивала совета. Мысль: это странно. Мы не говорим, но я чувствую его присутствие. Как будто он рядом. Экран светился в темноте студии, и этого света хватало, чтобы не чувствовать себя одной.

В среду пришла зарплата. Вера открыла смс, посмотрела на цифру. Не поверила. Пересчитала нули. Ещё раз. Всё правильно. Столько она никогда не получала. Мысль: я сама это заработала. Сама. Никто мне не помогал. Она сидела за столом, сжимала телефон в руке, и по щекам текли слёзы. Хорошие слёзы. Гордые.

В обед побежала в ИКЕА. Купила стул — нормальный, на металлических ножках, тяжёлый, в картонной коробке. И торшер, высокий, с тёплым светом, в длинной коробке. Еле дотащила до такси, водитель помог загрузить. Весь вечер собирала стул. Инструкция на пятнадцать страниц, мелкий шрифт, непонятные картинки, куча деталей, болтиков, шурупчиков. Вера сидела на полу, разложив всё вокруг, и мучилась. Три часа. Три часа ада. Одна ножка сломалась, пришлось колхозить, подкладывать картонку. Но стул стоял. Она села на него, покрутилась. Не скрипит. Устойчивый, красивый, её. Гордость распирала грудь, хотелось кричать и прыгать.

В пятницу позвонила Лера. Голос в трубке бодрый, деловой.

— Слушай, у меня к тебе предложение. Хочешь подрабатывать у меня в студии? Тексты писать, с соцсетями помогать? Плачу нормально.

— А что случилось?

— Копирайтеры — просто беда. Один написал про «дизайнерские шторы, которые создадут уют в вашем интерьере». Шторы, Карл! Не могу больше. Позор на мою седую голову.

Вера засмеялась. Громко, от души.

— Давай. Помогу.

— Вот и отлично. Завтра встретимся, обсудим.

Положила трубку. Мысль: деньги лишними не бывают. А такие ещё и приятные.

Вечером позвонила Катя. Голос уставший, но довольный.

— Вер, привет. Как ты?

— Хорошо. Работаю, живу.

— Я тоже. Муж сегодня сам детей уложил. Сказал, что я должна отдыхать. Я чуть со стула не упала.

— Прогресс.

— Ага. Маленький, но прогресс.

Они поговорили ещё немного, пожелали друг другу спокойной ночи. Вера легла на диван, закрыла глаза. В голове крутилось: работа, стул, торшер, Максим, подруги. Всё хорошо. Правда хорошо.

В субботу встретились в торговом центре. Вера приехала первой, стояла у входа, смотрела на людей. Семьи с детьми, парочки, компании подростков. Все куда-то спешили, что-то искали, о чём-то говорили. Пахло выпечкой из соседней кофейни, жареным мясом из фудкорта, духами из парфюмерного магазина. Вера зябко повела плечами — ветер задувал под куртку.

Лера прибежала через пять минут. Красное пальто, идеальный макияж, волосы уложены локонами. От неё пахло дорогими духами и уверенностью. Чмокнула Веру в щёку, оглядела.

— Ну ты цветёшь. Прямо светишься вся.

— Спасибо.

— Катя где? Опять опаздывает?

Как по команде, из толпы вынырнула Катя. Запыхавшаяся, с пакетом в руках, щёки красные от быстрой ходьбы. Волосы растрепались, куртка нараспашку, из-под неё виднелось новое платье — тёмно-синее, с интересным кроем.

— Простите, маршрутка сломалась, пришлось ждать следующую. Полчаса на остановке проторчала.

— Садись давай, — Лера махнула рукой. — В кафе сначала, потом по магазинам.

Вера смотрела на Катю и не узнавала. Похудела, посвежела, глаза блестят. Платье сидит отлично, подчёркивает талию. Лёгкий макияж, тушь, блеск для губ.

— Кать, ты чего такая худая? — спросила Лера, когда они устроились за столиком в кафе. — Влюбилась?

Катя засмеялась. Звонко, легко.

— В себя. На курсах сказали, что надо следить за внешностью, если хочешь работать с людьми. Вот я и слежу. Тренажёрка два раза в неделю, правильное питание. Муж в шоке.

— А муж что?

— Сказал: «Ты чего такая активная? Любовник появился?» Я говорю: «Нет, просто жизнь появилась».

Лера поперхнулась кофе. Вера хлопнула её по спине.

— И что он?

— Завис. До сих пор переваривает.

Они засмеялись втроём. Люди за соседними столиками обернулись, но им было всё равно.

Пошли по магазинам. Вера купила подушку — мягкую, пуховую, в которой утопаешь как в облаке. Плед с узорами — серый, с геометрическим рисунком, под новые шторы. И кружку, ручной работы, с неровными краями, покрытую глазурью цвета морской волны. Продавщица заворачивала её в бумагу, а Вера уже представляла, как будет пить из неё кофе утром.

Катя мерила платья. Выходила из примерочной, крутилась перед зеркалом, замирала, смотрела на себя со стороны. Лера сидела в кресле, комментировала.

— Это хорошо. Это плохо. Это бери, это не бери.

— Куда мне это носить? — спрашивала Катя, разглядывая себя в длинном вечернем платье.

— Будет куда, — Лера встала, подошла, поправила лямку. — Вот увидишь, через месяц ты будешь ходить на встречи с клиентами, а не сидеть дома. Купи.

Катя купила два.

В примерочной, пока Катя переодевалась, Лера подошла к Вере.

— Ну рассказывай. Как Максим? Как проводы?

— Хорошо. Грустно, но хорошо. Звонит каждый вечер. Обещал вернуться через месяц.

— Веришь?

— Верю.

Катя вышла в новом платье, закружилась.

— Девочки, смотрите!

Лера присвистнула. Вера захлопала в ладоши.

Разговаривали о мужчинах. Сидели на мягком диване в зоне отдыха, пили кофе из стаканчиков. Лера рассказывала про нового — музыканта, виолончелиста. Высокий, худой, с длинными пальцами.

— Он её даже в постель тащит, — Лера закатила глаза. — Виолончель, я имею в виду. Говорит, что без инструмента не может уснуть. Я теперь сплю в обнимку с виолончелью. Это новый уровень интимности, девочки.

Катя и Вера ржали в голос. Люди оборачивались, им было плевать.

— А ты с ней хоть разговаривала? — спросила Катя сквозь смех.

— С кем? С виолончелью? Она молчит. Хорошая девочка.

— А он?

— А он играет. По ночам. Представляете? Просыпаюсь в три часа, а он сидит голый и играет Баха.

Вера вытирала слёзы.

— Лер, ты с ума сошла.

— Я нормальная. Это они все ненормальные.

Катя рассказала про мужа. Про то, как он вчера сам вызвался погулять с детьми, чтобы она могла позаниматься. Про то, как спросил, не хочет ли она сходить куда-нибудь вдвоём, без детей.

— Пятнадцать лет, — сказала Катя. — Пятнадцать лет мы никуда не ходили вдвоём. А тут вдруг предложил.

— И ты?

— Согласилась. В кино пойдём в субботу. Как в старые времена.

Вера смотрела на подруг и чувствовала тепло. Они менялись. Все менялись.

Рассказала про Максима. Про звонки, про его обещание вернуться, про то, как он смотрел на салфетку и сказал «красиво».

— И что дальше? — спросила Лера. — Переезжать к нему будешь?

— Не знаю. Пока просто живём. Он обещал приехать через месяц. А там видно.

— Правильно, — кивнула Лера. — Не загадывай.

Разошлись довольные, с покупками. Лера ловила такси, махала рукой. Катя садилась в автобус, оглядывалась, улыбалась. Вера ехала в маршрутке, смотрела на пакеты. Подушка, плед, кружка. Мелочи, а приятно.

Дома повесила новые шторы. Серые, как советовал Максим. Встала на новый стул, нацепила на карниз. Шторы упали красивыми складками, закрыли окно, сделали комнату уютнее. Зажгла свечу — ароматическую, с запахом ванили, которую подарила Лера. Села на новый стул, смотрела в окно. За стеклом огни города, где-то там её новая жизнь. Рядом, на подоконнике, стояла рамка с салфеткой. Три фигурки, держатся за руки.

Мысль: у меня есть работа, подруги, мужчина, который звонит каждый вечер, и новые шторы. Я счастлива. Я правда счастлива.

Она сидела так долго, пока свеча не догорела. Потом легла на диван, укрылась новым пледом, подложила новую подушку. Уснула быстро, с улыбкой.