Глава 27 · Слезы актера
Алексей прождал в приемной ровно столько, сколько требуется неспешному человеку, чтобы отобедать пятью блюдами. Наконец, городничий Пётр Данилович изволил выйти к нему. Окинув юношу хмурым взглядом, он пробасил:
— Это что же за малый такой? Почему перед лицом власти колен не преклоняешь?
Алексей, сохраняя полное спокойствие, отвесил глубокий, чинный поклон и ответил:
— Докладываю вашему высокородию: я здесь как представитель батюшки моего, Николая Павловича. Отец мой — человек ученый, из сословия студентов, коим еще Государь-Основатель даровал привилегию не стоять на коленях перед чинами. А коль вы мне, его сыну, коленопреклонение дозволите, не выйдет ли конфуза? Боюсь, как бы злые языки не обвинили ваше высокородие в попрании старых дворянских вольностей.
Городничий, чье лицо до этого напоминало грозовую тучу, вдруг залился коротким лаем смеха:
— Ах ты, шельма! Выходит, если я тебя заставлю лоб о пол бить, то сам же и в вольнодумцы попаду?
— Никак нет, ваше высокородие, — с притворным испугом отозвался Алексей. — Как прикажете, так и поступим. Глас начальника — глас Божий.
Он вовремя перешел от дерзости к смирению. Городничий, любивший острый ум, но не терпевший упрямства, остался доволен.
— Ладно, полно тебе. Редко кто в этой глуши может меня так с утра потешить. Можешь стоять, дозволяю.
— Благодарствую, ваше высокородие, — Алексей замер на месте, не делая ни шага вперед, как и подобает просителю.
— Так ты, стало быть, единственный сын нашего Морозова? — Пётр Данилович принялся бесцеремонно разглядывать юношу. — Хм… Кость тонкая, взгляд ясный. Видать, умен не по годам. Лоб высокий, подбородок волевой — быть тебе, парень, в больших чинах да при больших деньгах…
Алексей про себя хмыкнул: «Неужто он еще и в хиромантию верит? Прямо с порога судьбу предсказал». Но городничий тут же сменил тон:
— Впрочем, ты мои слова близко к сердцу не принимай. Мне в твои годы тоже сулили министерское кресло, а посмотри на итог: пятый десяток разменял, а всё в уездных начальниках лямку тяну.
Алексей ответил со всей искренностью:
— Ваше высокородие, вы здесь — наместник самого Государя. Десятки тысяч душ в уезде смотрят на вас как на отца родного. Для простого люда вы ближе и важнее любого министра из Петербурга.
От этих слов у городничего даже щеки порозовели. В душе его словно патока разлилась. Он довольно крякнул и кивнул приставу:
— Чего столбом стоишь? Подай стул… как тебя там… имя-отчество есть?
— Алексей, сын Николаев, ваше высокородие. А до имени-отчества по чину мне еще далеко — ни диплома пока нет, ни возраста мужского, — скромно ответил юноша.
— Ха-ха-ха! Ну, ничего. Вот получишь патент на чин — я лично тебя представлю обществу. Договорились?
— За высокую честь почту, ваше высокородие, — Алексей поклонился. — Буду грызть гранит науки, чтобы скорее экзамены сдать.
Алексей был в крайнем недоумении: «Говорят, в наше время чиновники — лютые звери, а этот прямо как дедушка добрый». Он еще не знал всех тонкостей сословной солидарности. В ту эпоху человек образованный считался «своим» для любого чиновника. Даже если у тебя нет чина, но ты «латынь знаешь и Пушкина цитируешь», ты уже стоишь выше купца или мужика. Чиновники того времени, хоть и грызлись между собой, молодых талантов старались поддерживать — ведь это была их будущая опора.
Городничий, который сам больше любил стихи и беседы за чаем, чем скучные отчеты, чувствовал в Алексее родную душу.
Вместо того чтобы сразу перейти к допросу, Пётр Данилович принялся расспрашивать Алёшу о жизни. Узнав, что тот бросил учебу из-за кончины матери, он сочувственно вздохнул:
— Оно и к лучшему. Рано в люди выйдешь — быстро перегоришь. В науках спешка ни к чему.
— Истинная правда, ваше высокородие, — подтвердил Алексей.
— А сейчас-то читаешь что? Неужто забросил книги? — нахмурился городничий. — Смотри мне, смолоду не доучишься — в старости локти кусать будешь.
— Благодарю за наставление. Я дома стараюсь, по мере сил… — Алексей печально опустил голову. — Дядя Василий Павлович дозволил мне в их домашней библиотеке заниматься, да только…
Городничий заметил, как у юноши задрожал голос.
— Что «только»? Говори прямо.
— Только за батюшку сердце болит… — Алексей шмыгнул носом, глаза его подозрительно заблестели. — Он ведь ради меня всё оставил. Чтобы я мог в гимназии учиться, он, дворянин, на площади письма за гроши писал! Терпел косые взгляды, насмешки мелких лавочников… А теперь те злодеи его избили так, что он и подняться не может. Лежит, бедный, кости переломаны, света белого не видит…
Алексей закрыл лицо руками и зарыдал в голос.
И так он натурально плакал, что у городничего, человека крайне сентиментального, тоже в носу зачесалось. Перед глазами Пётра Даниловича поплыли картины из его собственного прошлого. Его отец тоже когда-то во всем себе отказывал, лишь бы сынок «вышел в люди». Старик умер за три года до того, как Пётр Данилович получил свой первый серьезный пост, так и не дождавшись триумфа сына.
Нет ничего горше на свете, чем жертва родителя, которую он не успел увидеть вознагражденной.
Городничий не выдержал, достал батистовый платок и, закрыв глаза, принялся всхлипывать.
Пристав стоял рядом, разинув рот: «Это что же за следствие такое? Оба рыдают, как на похоронах!»
Алексей, поняв, что попал в самую точку, добавил «соли»: рассказал, как отец в голодные дни отдавал ему последний кусок хлеба, а сам питался одними сухарями, лишь бы у сына мозг от учебы не сох.
Наконец, городничий кое-как справился с чувствами.
— Пристав! — пристав вздрогнул. — Сходи в казначейство. Выпиши Алексею два рубля серебром… Нет, пять рублей! Из фонда помощи неимущим дворянам. Живо!
Пристав только и мог, что чертыхнуться про себя: «Ну и ну! Привели свидетеля, а он еще и с деньгами уйдет». Но перечить не посмел и бегом припустил в казначейство.