Глава 28 · Сталь, обернутая в бархат

Алексей сжимал в руке пять серебряных рублей, чувствуя приятную тяжесть металла. Городничий на прощание лишь дал ему пару отеческих наставлений и отпустил восвояси, так и не спросив об участии в деле с прокламациями ни слова.

Алёша вышел из управы в полном недоумении: «Что это было? Старик совсем из ума выжил или он хитрее, чем кажется?» Но, решив не искушать судьбу, он поспешил скрыться за воротами.

Едва юноша ушел, пристав в недоумении обратился к начальнику: — Ваше высокородие, помилуйте! Почему вы его ни о чем не допросили?

Пётр Данилович лениво потянулся: — А смысл? Спрошу — он соврет. Не спрошу — правда сама выплывет.

«Ну и логика, черт ее дери», — подумал пристав, но вслух лишь спросил: — Так дело-то закрывать или как?

— Ищи! Ищи громко, со свистом и топаньем! — рявкнул городничий. — Арестуй парочку самых горластых из трактиров, нагони страху. Пусть в уезде знают: закон не спит!

Поняв, что от него требуют лишь «дымовую завесу», пристав довольно кивнул и отправился в канцелярию. Там он столкнулся с секретарем Троицким, который только что вернулся из Заречного околотка.

— Ну что, батюшка, выложили вы за разбойников двадцать рублей, а толку? — ухмыльнулся пристав и пересказал секретарю сцену с «плачущим» городничим и пятью рублями для Алёши. — Видали когда такое? Наш-то размяк совсем, свидетелям деньги раздает!

Троицкий, выслушав, внезапно замер, и лицо его выразило глубокое почтение. — Ох, пристав, дурак ты… — прошептал секретарь. — Наш городничий-то, оказывается, — «сталь, обернутая в бархат». Мы-то его за ленивца держали, а он сейчас одним махом себе репутацию «святого человека» среди знати делает.

— Это как же? — пристав вытаращил глаза.

— А так! — Троицкий прищурился. — Если бы он начал судить по букве закона, был бы просто сухим чинушей. А теперь по всей губернии пойдет слух: «Городничий пощадил юного героя ради любви к отцу-страдальцу». Это же готовый сюжет для поэмы! Его теперь за такое благородство либо в Сенат заберут, либо орден дадут.

Пристав почесал в затылке. Тонкие материи дворянских интриг были выше его понимания.

Троицкий же, вздохнув о своем «низком» происхождении (ведь за такие фокусы простого секретаря бы просто со службы поперли), отправился в сад, где Пётр Данилович уже прикорнул на кресле, накрыв голову листом лопуха.

— Ваше высокородие, я от Волка, — негромко сказал секретарь. — И что этот разбойник? — Городничий приоткрыл один глаз. — Ставит условия. Говорит, пока брата его — Черногорца — не выпустим, Степана Яковлева не отдаст.

— Пёс шелудивый! — вскинулся городничий. — Кабы он не похитил этого верзилу Степана, его братец бы уже дома чай пил. А теперь всё, дело на контроле у самого Губернатора. Сосед мой, «Зелёная Муха» из Заречья, только и ждет, чтоб я оступился.

Пётр Данилович так называл своего коллегу — начальника соседнего уезда — за его въедливость и страсть гадить ближнему своему.

— Что прикажете? — спросил Троицкий. — Пиши официальную депешу в Заречную управу. Требуй совместного расследования похищения! Скажи «Мухе»: если Степан пострадает и мой уезд взбунтуется, я его за собой в могилу утащу. Пусть сам своих бандитов утихомиривает.

Секретарь кивнул, собираясь уходить, но городничий его придержал: — Погоди. У нас в Канцелярии места вакантные есть? Ну, письмоводители там или помощники? Если нет — освободи одно. Есть у меня на него виды…

Когда секретарь ушел, Пётр Данилович довольно прихлебнул чаю из дорогой фарфоровой чашки, глядя на пруд: — Если этот малый Алёша и впрямь всё это заварил, то с его умом я наконец-то утру нос этой «Мухе»… А если нет — что ж, припомню ему эти пять рублей с процентами.

Размечтавшись о триумфе, он сделал слишком большой глоток крутого кипятка. — Ой! Обожгло! Тьфу ты… — Городничий запрыгал на одной ножке, отчаянно махая руками на обожженный язык. — Погибну я с этой службой государственной…