Глава 65 · Порицание

В учебной комнате тут же грянул такой хохот, что Саня залился краской до самых ушей. В душе он негодовал: «Ведь сколько лет наставник меня не замечал, отчего же сегодня решил в дураках выставить?» Николай стоял ни живой ни мертвый, терзаемый теми же мыслями.

Надобно знать, что частные школы в ту пору пеклись лишь об избранных, и всё учение было направлено на одну цель — сдачу экзаменов на чин. Оно и понятно: пройти сквозь сито строжайшего отбора и выбиться в люди удавалось единицам, кои встречались так же редко, как единороги. Не всякой школе везло взрастить хоть одного такого счастливца.

Посему наставники отдавали все силы лучшим ученикам, надеясь, что те прославят их имя. На прочих же смотрели сквозь пальцы: умеет читать-писать, и ладно — не всем же пером на хлеб зарабатывать. Учителя столь истовые, как здесь, были редкостью. Но и он придерживался правила: «Коли хочешь учиться — заставлю, а коли нет — вольному воля». Тех, кто прозябал на задних партах, он не трогал, покуда они не мешали другим.

Учитель и впрямь их никогда не спрашивал. Но это не касалось случаев, когда он желал проучить за дерзость. От сына своего он уже знал все подробности утреннего дела. И как он и предполагал, Саня со своей шайкой решили поглумиться над новичком, подбросив тому дохлого кота.

Этого учитель снести не мог. По его разумению, скудоумие — грех простительный, но низость души — преступление против неба и земли. И ежели поначалу он был суров с Алексеем, считая его пронырой, то теперь художества Сани перешли всякую меру.

Он не стал обличать их сразу, ибо, будучи в прошлом судейским чином, верил в правоту слова и ясность дела.

Заметив, как помрачнел учитель, школяры мигом притихли. Голос учителя зазвучал холодно, как осенний ветер: — Про Николая и говорить нечего, он всё еще над букварем потеет… Николай внутренне поморщился: каково ему, семнадцатилетнему детине, слушать, что он в учениках у малых деток числится.

Тут учитель обратил взор на Саню: — Ты же, любезный, «Четверокнижие» одолел, наставления мои слушал не единожды. Отчего же ты нынче несешь околесицу, точно не в школе обучался, а в кабаке околачивался? Он с размаху ударил ладонью по столу: — Чему ты вообще здесь научился⁈

Алексей приметил про себя: «Старик-то хитер. Николая пожурил для виду, а в Степана вцепился мертвою хваткой. Видно, дело не в стихах, это лишь предлог. Значит, правду от кривды он отличить в состоянии».

Саня изобразил на лице великое сокрушение: — Сударь… разум мой скуден…

— Скуден? О нет, ты малый весьма изобретательный, — учитель ядовито усмехнулся. — Коли ты сподобился выдумать «священного кота» самого Архистратига, так в скудоумии тебя винить грешно!

Наконец-то причина гнева была названа вслух. Саня побледнел и не нашелся, что ответить.

— Ступай же и немедля убери свою «святыню»! — прикрикнул учитель с явным отвращением. Саня кубарем бросился к месту Алексея, схватил кота и унес его прочь, сгинув где-то во дворе. Когда же он вернулся, то увидел, что все его прихвостни уже стоят «на ковре».

— Доселе я терпел ваши шалости, — гремел учитель, — полагая, что сие есть лишь незрелость ума. Но ныне вижу: это не озорство! Это — клевета! Коварство! Вымогательство! Сердца ваши полны желчи и скверны! Не достойны вы зваться учениками мудрецов.

Николай ахнул. Он-то ждал привычной порки, а тут дядя заговорил о вещах куда более серьезных.

Четверка задир рухнула на колени, моля о пощаде, клянясь, что это в первый и последний раз. Поди шутка — ежели выгонят со двора, батюшки их за такой позор живьем в землю закопают.

Но учитель остался глух к их причитаниям: — Храм наук не терпит грязи. Вон из класса! Впрочем, кровная связь взяла свое, и он добавил: — Ступайте по домам и размыслите над своим житием. Вернетесь лишь тогда, когда дурь из вас выветрится и раскаяние будет истинным… На сей раз напугал он их до полусмерти.

Выставив рыдающих молодчиков за дверь, наставник обратился к Николаю: — К тебе, племянник, по сегодняшнему делу претензий нет. Но ученье твое — из рук вон плохо.

Николай затрясся мелкой дрожью и бухнулся в ноги: — Помилуйте, дяденька… жизнь спасите… От страха он и впрямь решил, что его сейчас лишат живота.

— Жизнь твоя мне без надобности, — сурово отрезал учитель. — Но отныне спуску тебе не дам. Чтобы мой ученик «Песнь о чайках» прочесть не мог — это ж курам на смех! Весь уезд над нами потешаться станет. Посему — изволь трудиться!

«Это ли не значит — лишить меня жизни?» — Николай окончательно пал духом и лишь беззвучно взывал к небесам.

— У тебя есть выбор, — учитель величественно опустился в свое кресло, — можешь последовать за ними и ступать играть в бирюльки.

— Упаси бог, наставник, не смею! — страдальчески выдавил Николай. — Отныне буду прилежен и не пропущу ни единого часа.

— Что ж, на сей раз поверю тебе на слово, — произнес учитель. — Но помни: если пропустишь хоть день без уважительной причины — порог этого дома для тебя закрыт навечно.

Николай закивал так рьяно, словно забивал сваи, подтверждая свою верность наукам.

— Садись и внимай, — велел учитель.

В классе воцарилась прежняя тишина. Казалось, ничего и не произошло, и лишь четыре пустые парты служили немым напоминанием остальным, что ходить по краю здесь не стоит.

Еще целый час учитель толковал «Книгу Песен», и лишь когда солнце начало клониться к закату, он закрыл фолиант и объявил окончание занятий.

Однако Алексея и Николая он снова попросил задержаться.

Учитель вручил каждому по листу бумаги и сухо промолвил: — Ваше задание на завтра. — Помолчав мгновение, он добавил: — И не забудьте про устав. Стократно, как и было сказано.

Делать было нечего — друзья поклонились и вышли вон.

Едва они миновали школьный двор и отошли на приличное расстояние, Николай без сил опустился на берег пруда. Взор его был туманен. — Всё, — прошептал он, — кончилась моя привольная жизнь.

Алексей присел рядом и дружески похлопал его по плечу: — Полно тебе. Учиться всё равно надобно, ведь человеку без знаний и дела в этом мире места нет.

Никто в классе не слышал той гневной отповеди, которую наставник выдал Алексею наедине, и Николай не был исключением. Он и не подозревал, что на долю друга выпало испытание куда более тяжкое. Николай бросил камешек в воду и тихо заговорил: — Знаю я и сам, что неуча нигде не жалуют. Да только матушка моя рано преставилась, а батюшка в столице чинами прирастал, старших братьев при себе держал. А мы с Саней под началом мачехи остались… Она-то нас и сгубила лаской своей: в школу не отдавала, во всём потакала. Я тогда мал был, глуп — думал, благодать! Гулял, где хотел, покуда отец в отставку не вышел да домой не воротился. Да только поздно было — выросло то, что выросло…

— Отчего же Саня не лучше твоего в науках преуспел? — спросил Алексей.

— Мачеха в нем души не чаяла, баловала сверх меры. Не желает читать — и не надо, любая прихоть исполнялась тотчас. Вот и вышел из него сорняк, — Николай вздохнул. — Что в его голове пусто, что в моей — шаром покати. Стоим мы друг друга, два сапога пара — оба дважды по сто пятьдесят.