Глава 64 · Условия учителя

Когда ученики закончили трапезу, кто-то отправился в сад ловить кузнечиков, а кто-то вернулся в класс, чтобы вздремнуть, склонив голову на парту.

Лишь перед самым началом вечерних занятий учитель снова предстал на пороге. Голос его прозвучал гулко и строго: — Те, кто был наказан утром, — выйти ко мне.

Провинившиеся, у которых от голода уже под ложечкой сосало, пошатываясь, вышли и выстроились перед наставником в ряд.

Учитель медленно обвел их тяжелым взглядом: — Мне нет дела до ваших тяжб и до того, изобьете ли вы друг друга до полусмерти за воротами этого дома! Но покуда вы в моей школе — извольте блюсти порядок и закон! Ежели кто хоть на волос отступит от правил — пеняйте на себя. Ясно ли вам?

— Ясно, сударь, — хором ответили Алексей и остальные.

— Узнаю о подобном в другой раз — вылетите со двора вон, — учитель властно взмахнул рукой. — К утру представить мне школьный устав, переписанный стократно. А теперь — ступайте обедать, с глаз моих прочь.

Словно получив помилование, недоросли бросились в трапезную, в радости своей позабыв о тяжком труде, что ждал их вечером.

Однако учитель вдруг окликнул: — Морозов, останься.

Под сочувственным взглядом Николая, который лишь беззвучно шепнул: «Крепись, брат!», Алексей, скрепя сердце, обернулся и поклонился: — Что прикажете, сударь?

— Этого обращения я от тебя не приму, — ледяным тоном произнес Федор Иванович. — Я ведь еще не признал тебя своим учеником и поклона твоего не принимал.

«Никак, придираться изволит?» — подумал Алексей. В этом мире почитание старших и учителей было свято, и хотя он мог дерзить чиновникам, перед этим суровым человеком Алексей не смел забываться. — Позвольте же мне, как подобает…

— Не утруждайся, — оборвал его учитель. — Скажу тебе прямо: я вовсе не желал видеть в этих стенах такого проныру, как ты. От подобных тебе лишь смута среди добрых учеников бывает. И только потому, что брат мой, как глава рода, настоял, я дозволил тебе три месяца здесь обретаться на правах вольнослушателя.

Лицо Алексея вспыхнуло. Ни в прежней жизни, ни в этой никто не смел так открыто выказывать ему пренебрежение. Чем же он так не угодил этому «чистому сердцем» книжнику?

А учитель продолжал, не глядя на него: — Эти три месяца ты не будешь зваться моим учеником, но обязан исполнять всё, что велю, без ропота. Коли хоть в малом оступишься — ступай на все четыре стороны. И упаси тебя бог за порогом хвастать, будто ты у меня Морозов обучался.

Кровь ударила Алексею в голову, он до боли закусил губу, сдерживая едкое слово, уже готовое сорваться с языка.

— Впрочем, вольному воля. Можешь уйти хоть сейчас, — наставник тонко и язвительно улыбнулся. — Сомневаюсь я, что в тебе достанет терпения. Уйти сейчас — сохранишь хоть каплю чести, всё лучше, чем если я тебя позже взашей вытолкаю. Ты ведь у нас малый смышленый, сам понимать должен.

Алексей чувствовал, что его еще никогда так не оскорбляли. Глаза его сверкнули яростным огнем. — Я уйду, сударь, — твердо произнес он, глядя в глаза учителю. — Но не сейчас! Я уйду ровно через три месяца, исполнив всё, что положено.

Он отвесил безукоризненный поклон и, не дожидаясь ответа, с каменным лицом вошел в класс. Учитель посмотрел ему вслед, и ни одна жилка не дрогнула на его суровом лице.

…

Вскоре в класс ввалился сытый и довольный Николай. Увидев, что Алексей сидит над какой-то книгой мрачнее тучи, он подсел поближе: — Что это ты штудируешь? Неужто школьный устав?

— Его самого, — коротко кивнул Алексей. — Решил ознакомиться подробнее.

— Да брось ты, — шепнул Николай и воровато выудил из-за пазухи горячий, лоснящийся от масла пирожок. — Гляди, что я тебе добыл. Ешь скорее, пока горячий!

Алексей лишь покачал головой и вслух прочел строку из устава: — «Пункт восьмой: школа есть место священное, и всякое принятие пищи в стенах её строго воспрещается».

— Да не помрешь же ты с голоду ради буквы закона! — Николай скорчил жалобную гримасу. — У меня ж сердце изболится, глядя, как ты постишься.

Алексей остался непреклонен. Даже когда учитель снова вошел в комнату, он и глазом не повел в сторону угощения.

Николай, решив, что друг на него обижен, с грустью спрятал пирожок. — Не серчай на меня, Коля, — тихо промолвил Алексей, не оборачиваясь. — Ты тут ни при чем.

Он выпрямил спину, сложил руки перед собой и замер, устремив взгляд в книгу, более не проронив ни единого слова.

По заведенному порядку, послеобеденное время полагалось для общих наставлений. В отличие от утренних допросов, когда каждого тянули поодиночке, теперь весь класс внимал учителю разом. Речь обычно шла о «Четверокнижии» или «Пятикнижии» — канонах, кои повторялись из месяца в месяц. Для новичков это было первое серьезное испытание, для старших — возможность заглянуть в самую суть вещей, и тут уж всё зависело от того, какой остротой ума наделил ученика Господь.

Учитель восседал за своей конторкой, прямой и суровый, как изваяние. — Сегодня, — промолвил он низким голосом, — обратимся к «Книге Песен».

Ученики не смели открывать книг, покуда учитель давал пояснения. Надлежало сидеть, заложив руки за спину, и впитывать каждое слово — сколько памяти хватит да сколько разум осилит.

Учитель продолжал размеренно: — Говоря о заповедях древних, Конфуций учил: «Кто Песен не знает, тому и слова молвить не подобает». Считается, что лишь познавший сию науку обретает нрав кроткий и благородный. В кругу семейном он чтит родителей, в делах государственных — верно служит престолу, а в совете — может достойно представлять Отечество. Ежели спросите меня, как все триста песен разом описать, отвечу словами Мудреца: «В помыслах чистота, и нет в них места скверне».

Алексей слушал, затаив дыхание. Вся утренняя досада, всё раздражение — как рукой сняло. В груди его теперь горело лишь одно желание: стать лучшим, превзойти всех, чтобы этот суровый старик признал в нем достойного мужа.

А вот сосед его, Николай, был иного склада. Плотно пообедав, он разомлел и вскоре начал клевать носом. Послушав немного про «чистоту помыслов», Николай окончательно смежил веки и, тихонько сопя, погрузился в сладкую дрему.

Учитель, видевший всё и вся, мгновенно приметил соню. — Николай! — сухо бросил он.

— Ась? — Николай подскочил на месте, в испуге утирая рукавом слюну. — Здесь я, сударь!

— Прочти-ка нам что-нибудь из «Книги Песен» для общего назидания, — велел учитель.

Надо отдать Николаю должное — кое-что в голове у него всё же засело. Раскачиваясь из стороны в сторону, он затянул: — «Слышен крик чаек над речною волной… Красна девица — пара доброму молодцу…» — На этом он запнулся, ибо далее память его была чиста, как неписаная страница.

По классу поползли смешки. Саня со своими прихвостнями хохотали громче всех.

— Александр, встань! — учитель пресек веселье холодным тоном. — Растолкуй товарищам смысл тех строк, что сейчас Николай процитировал.

Тут уж Сане стало не до смеху. В науках он был таким же неучем, как и Николай. Кое-как одолев начатки грамоты, об истинном смысле древних стихов он имел понятие самое смутное. Но, видя грозный взгляд учителя, Саня решил идти напролом и выдал такое, от чего у знающих людей волосы дыбом бы встали:

— Дело тут, стало быть, такое… Сидит чайка в клетке, а клетка та висит в доме у господина губернатора, по фамилии… э-э… Речной.

Для справки — истинный смысл древних строк:«Квохчут скопы на речном островке…Скромная, прекрасная девушка — Добрая чета для благородного мужа».