Глава 63 · Строгий учитель

Услышав, что наказание ждет каждого, ученики помрачнели, как туча, но никто не посмел и слова вымолвить. Все покорно принялись раскладывать бумагу и растирать чернила, готовясь к долгому письму.

Но тут учитель промолвил ледяным тоном: — Те, кто только что стоял не на своем месте, — выйти вперед.

Тютчев, Саня и его прихвостни нехотя поднялись. Николай тоже потянул Алексея за рукав, и они оба встали перед учителем.

— Замечательно, всё те же лица, — Федор Иванович смерил их взглядом, в котором не было ни капли тепла. — Еще и новый недоросль к вам прибился… Что ж, коли сидеть вам не мило, будете слушать урок стоя.

С этими словами он уткнулся в книгу, более не удостоив их ни единым взглядом.

Стоя в последнем ряду и глядя на согнутые спины товарищей, усердно скрипевших перьями, Алексей чувствовал себя сущим дураком: «Надо же, — думал он, — старый лис, а попался на детской проказе и теперь стою в углу, как провинившийся гимназист».

Переписать завет стократно, да еще каллиграфическим почерком — задача не из легких. На это ушло добрых полчаса, прежде чем один из старших учеников с поклоном поднес учителю исписанные листы. Рука его дрожала от усталости, но он не смел показать и тени неудовольствия.

Учитель придирчиво осмотрел каждую букву и лишь затем кивнул: — Продолжай чтение.

Ученик, облегченно вздохнув, метнулся к парте, схватил томик «Книги великого учения» и снова подошел к конторке. Потупив взор, он пролепетал: — Наставник, вчера мы остановились на первой главе.

— Читай, — велел учитель.

— «Путь великого учения в том состоит, чтобы просвещать добродетель, дабы народ возвысился до высшего блага…» — Ученик заложил руки за спину и принялся мерно раскачиваться, затягивая слова на распев. Начал он бойко, но едва дошел до места «когда же вещи постигнуты, знание становится полным…», как голос его задрожал. А на словах «когда же в государстве воцарится порядок…» он и вовсе запнулся, покраснел как рак и замолчал, точно воды рот набрал.

— Сам видишь, сколько недочитано, — Федор Иванович пододвинул книгу к нему. Юноша глянул на страницу и совсем сник: — Еще три абзаца, сударь. Смертельно побледнев, он протянул левую руку, зажмурился и едва слышно прошептал: — Прошу вашего наказания.

Учитель поднял тяжелую дубовую линейку и без малейшей жалости с размаху опустил её на раскрытую ладонь.

Раздался резкий, сухой «хлопок», от которого все в классе невольно втянули головы в плечи. Даже Алексею почудилось, что по спине пробежал холодок.

Рука ученика безвольно повисла, лицо исказилось от невыносимой боли, но он не смел ни вскрикнуть, ни отпрянуть. Лишь прижал распухшую, багровую ладонь к груди. Слезы градом покатились по щекам, но он лишь крепче сжал зубы.

«Господи помилуй!» — Алексей, заметив, как Николай покрылся холодным потом, шепнул ему: — И тебя так потчевали? Николай едва заметно кивнул и приложил палец к губам: молчи, мол, не ровен час — и нам достанется.

Алексей умолк, глядя, как наказанный юноша, утирая слезы, покорно внимает учителю. Федор Иванович принялся сам читать текст, начиная с того самого места, где бедняга запнулся.

Голос учителя звучал ровно и бесстрастно, разъясняя смысл древних истин — от познания вещей до того, как «добродетель украшает плоть, а дух расширяет сердце, и посему благородный муж всегда искренен в помыслах своих».

Закончив толкование, он велел ученику прочесть всё заново, и лишь когда тот исполнил требуемое без единой запинки, отпустил его на место с наказом завтра же всё подтвердить.

Едва тот сел, к учителю подошел малец поменьше с листом каллиграфии. Учитель проверил работу и тоже велел отвечать урок. Мальчик положил перед ним книжицу, заложил руки за спину и тонким голосом пропищал: — Сударь, вчера мы выучили сорок строк из «Букваря в стихах», про царей древности и кару за грехи…

«…к страждущим милость, к виновным — кара».

Стихи эти лились складно, в рифму, и голос мальца звучал звонко. Казалось бы, такая легкость в чтении должна была умилостивить наставника, но стоило бедняге запнуться всего на двух словах, как тяжелая линейка снова пошла в ход.

Ученики подходили один за другим, по чину и возрасту. Кто-то читал «Букварь», кто-то — труды древних философов. И как бы ни разнились тексты, итог был один: любая запинка каралась ударом. Учитель был в учении беспощаден. Не только за забытое слово или путаницу в мыслях, но даже за неверное ударение или лишнее «э-э…» между фразами он потчевал каждого без исключения.

За всё утро Алексей не увидел ни одного счастливца, кому удалось бы избежать этой горькой участи. Он выразительно взглянул на Николая, и взгляд его ясно говорил: «Теперь-то я понял, отчего ты на порог этой школы ступать не желаешь».

Николай лишь скорчил мину, мол: «Неужто ты раньше не ведал?» — и продолжил стоять, вытянувшись во фрунт.

Алексей и впрямь не ведал. Семья его жила в такой нужде, что денег на «школьный взнос» отродясь не водилось, и обучался он дома под началом отца. Благо, познания Николая Павловича были куда обширнее, чем у иных приходских учителей. То, что Алексей наплел заседателю Каменскому про годы своего учения, было лишь благородной ложью ради сохранения лица. Он знал, что чиновник в подробности вникать не станет, иначе пришлось бы признаваться, что его «университеты» прошли за кухонным столом.

Батюшка его, человек нрава кроткого, души в сыне не чаял и пальцем бы его не тронул. Потому в памяти Алёши напрочь отсутствовало само понятие того, что за невыученный урок полагается порка.

Когда солнце взошло в зенит, Алексей вдруг уловил манящий аромат из кухни. Глянув в окно, он увидел, что в трапезной западного флигеля уже накрывают столы. Желудок его предательски заурчал, и всё существо Алексея устремилось к долгожданному обеду.

Однако несколько учеников еще не ответили урок, и учитель даже не помышлял о перерыве. Прошло еще добрых полчаса, прежде чем последний малец закончил чтение. Лишь тогда учитель величественно взмахнул рукой: — Ступайте.

Но недоросли не посмели броситься вон. Все как один они встали и хором пропели: — Благодарим покорно, наставник! Просим вас первым идти!

Учитель поднялся, бросил тяжелый взгляд на приговоренных к стоянию и, не проронив ни слова, покинул класс.

Только тогда ученики гурьбой кинулись из школы в трапезную, боясь опоздать к раздаче.

Алексей тоже рванул было с места, но Николай крепко вцепился в его рукав: — Ты куда это намылился?

— Да ты глянь, — зашипел Алексей, — все уже убежали! Ежели не поторопимся, нам и пустых щей не достанется!

Николай горько усмехнулся: — Учитель нас не отпускал. Кто же посмеет уйти без воли его?

Алексей тяжело вздохнул. Ноги налились свинцом, ныли и подкашивались. Хотелось сесть прямо на пол, но видя, что товарищи по несчастью стоят неподвижно, он лишь привалился спиной к холодной стене, стараясь держаться прямо. — Господи, — пробормотал он, — да как же это вытерпеть…

Немного помолчав, Алексей шепнул кузену: — Послушай, а давай завтра вовсе не придем? Сбежим, а?

Оказалось, у учителя было одно странное правило: он никогда не вел списков и не отмечал отсутствующих. Кто хотел — шел к наукам, кто нет — сидел дома, и учитель не преследовал прогульщиков. Но была в этом одна загвоздка: стоило тебе переступить порог его класса — и ты попадал в ежовые рукавицы строжайшего порядка, где малейшее отступление от правил считалось преступлением.