Глава 62 · Торговля котом и пером

Услышав слова Долговязого, Толстяк вмиг приободрился. Он ткнул пальцем в сторону скамьи Алексея и заверещал: — Кот у меня туда запрыгнул, Васька мой! Я только кота своего и хотел достать!

Тут Николай не выдержал и, сверкнув глазами на Долговязого, прикрикнул: — Послушай, полно тебе воду мутить! Коли там и был кот, так от нашего шума он давно в сад убежал, поминай как звали!

— А это мы сейчас поглядим, — с ехидной усмешкой отозвался Долговязый. — Коли совесть твоя чиста, так чего ж ты осмотру противишься? Не успел он договорить, как Толстяк, всё еще сидевший на полу, вдруг истошно взвизгнул: — Ой, батюшки! Беда! Как же это ты, изверг, кота-то моего священного задавил⁈ Совсем уморил животинку!

Алексей, который и сам уже ждал подобной подлости, приподнял скамью. Под ней и впрямь лежал здоровенный черный котяра — мертвее некуда. Алексей лишь холодно усмехнулся: «Ну, началось представление».

Николай, глядя на солнце, всё больше тревожился. Вот-вот явится учитель, и тогда Алексею несдобровать. — Подумаешь, кота задавили! — вмешался он. — Мы тебе за него заплатим. Говори, сколько стоит твоя скотина?

Хитромордый, видя, что рыбка заглотила наживку, расплылся в ядовитой улыбке: — Заплатите? Боюсь, кошельков ваших не хватит! Кот этот — не просто бродяга подзаборный. Его сам отец-настоятель из дальнего монастыря прислал, чтобы нечистую силу из нашей школы выживать! Коли миром разойтись хотите — гоните пятьсот рублей серебром да десяток лучших певчих сверчков в придачу!

— Да ты в уме ли⁈ — Николай аж подпрыгнул на месте. — Ты на меня зуб точишь, так на новичка не задирайся! Да за такие деньги во всей губернии всех котов скупить можно! Это грабеж среди бела дня!

В классе поднялся гул. Самый старший из учеников, степенный юноша по фамилии Тютчев — сын самого учителя, — подошел к ним и примирительно сказал: — Степан, полно тебе. Негоже так над новым товарищем измываться.

Долговязый обернулся. Спорить с сыном наставника ему было не с руки, но и отступать он не собирался. Сделав суровую мину, он отрезал: — Николай сам вызвался платить, так что не извольте беспокоиться, сударь. Затем он снова навис над Алексеем: — Ну что, малый? Либо деньги на стол, либо к городничему потащим за потраву церковного имущества. Выбирай!

Алексей на своем веку и не таких вымогателей видывал, так что угрозы на него не подействовали. — Что ж, платить — так платить, — невозмутимо согласился он.

— То-то же! — Толстяк вскочил с пола, и глаза его алчно заблестели. — Коли заплатишь, так и быть, затрещину твою прощу.

Алексей развел руками: — Только вот при себе у меня сейчас ни гроша. Послезавтра занесу.

— Хочешь время потянуть? — Степан с размаху хлопнул ладонью по столу. — Знаем мы эти уловки! В «хитрости» и мы играть умеем!

— Да право слово, нет денег, — Алексей продолжал улыбаться. — Кто же на уроки по двадцать фунтов серебра в ранце таскает? Товарищи по классу смотрели на него с невольным восхищением, думая про себя: «Нашел время шутить! Либо безумец, либо вовсе дурак».

— Пиши долговую расписку! — Хитромордый немного подумал и скрестил руки на груди. — Поставишь подпись, приложишь печать, и тогда, так и быть, подождем пару дней. А про себя злорадно предвкушал: «Как только бумага будет у меня, ты, голубчик, из моих рук до конца дней не вырвешься. Всю шкуру с тебя спущу!»

Николай был вне себя от ярости и уже готов был кинуться на Степана, но прихвостни держали его крепко. Даже рассудительный Тютчев возмутился: — Это уж чересчур, господа!

Хитромордый и ухом не повел, сверля Алексея взглядом: — Ну? Будешь писать?

— Отчего же не написать? Напишу, — спокойно ответил Алексей. Он достал из сумки лист бумаги, аккуратно разгладил его на парте, придавил мраморным пресс-папье, вынул чернильницу и принялся неспешно растирать чернила.

Видя такую степенность, старший Тютчев не удержался от похвалы: — Смотрите-ка, и впрямь — рука тверда, мазок уверенный. Истинный каллиграф!

Однако Хитромордый занервничал. Он почуял подвох: «Этот малый нарочно волынит, учителя ждет, чтоб скандал замять! Нет, надо бумагу сейчас заполучить!» Он подошел ближе и грубо бросил: — Давай я сам напишу, так быстрее будет! И он потянулся к гусиному перу Алексея.

Но Алексей с тревогой в голосе предостерег: — Осторожнее, любезный! Перо у меня одно-единственное, не сломай ненароком, оно дорогое.

Хитромордый расхохотался: — Велика важность — перо! Грош ему цена в базарный день! Ты за кота моего священного отвечай!

Тут Алексей не выдержал и холодно припечатал: — Что за чушь ты несешь про «священного» кота? Ты мне самого Архистратига Михаила в свидетели приведи, тогда и поверим!

Хитромордый от таких слов вскипел, как самовар, в одно мгновение переломил гусиное перо пополам, швырнул об пол и вплотную подступил к Алексею: — Ты что же это, щенок, долги отдавать не желаешь?

Алексей лишь указал на обломки пера у своих ног и холодно усмехнулся: — Коли ты желаешь, чтобы я за кота платил, так изволь сперва за перо со мной расчесться.

— Подумаешь, велика ценность! — буркнул Хитромордый. — Расплачусь, не обеднею. Пятак ему цена в базарный день. Он выудил из кармана медную монету и швырнул её в Алексея: — На, купи себе хоть целый пук этих перьев.

Алексей же снова смерил его ледяным взглядом: — На эти гроши ты и одной ворсинки с него не купишь.

— Да ты не зарывайся! — встрял Толстяк, смешно раздувая щеки. — Что это за перо такое золотое?

— Слушай же, коли уши есть, — звучно произнес Алексей. — Перо это не простое, а заветное. Явлено оно мне было в видении самим святым покровителем наук. Сказано было: кто этим пером писать станет, тот непременно в университет поступит, в чинах возвысится и до самого статского советника дослужится. Теперь рассуди сам — есть ли ему цена?

— И сколько же ты за него просишь? — ухмыльнулся Николай, подыгрывая другу.

— Двести пятьдесят целковых, — отчеканил Алексей. — И непременно золотом.

Степан по лицу Алексея понял, что тот не просто над ним издевается, а еще и в дураках всю их компанию выставил. Гнев его готов был уже выплеснуться в драку…

Но тут из коридора раздался суровый, низкий голос: — Это что еще за рыночная площадь⁈

Услышав этот окрик, Хитромордый, только что кипевший от ярости, мигом сдулся, точно проткнутый пузырь. Он бочком-бочком проскользнул к своей парте и сел, опустив голову, тише воды, ниже травы — чисто красная девица на выданье. Куда только делась его спесь!

Остальные трое тоже мигом присмирели и уткнулись в книги, не смея поднять глаз.

Николай потянул Алексея за рукав, усаживая на место, и зашептал: — Учитель наш всякого беспорядка не терпит. Смотри, Алёша, не вздумай ему перечить, не ровен час — выпорет.

Алексей кивнул, показывая, что понял, и осторожно глянул на дверь. Там, в дверном проеме, стоял мужчина с суровым, темным лицом и пронзительным взглядом — сам младший брат главы рода и признанный в губернии книжник.

Учитель прошел к своей конторке и, не садясь, указал на доску, где крупно были выведены слова. Голос его прозвучал гулко, как церковный колокол: — Читайте!

— «Скромность украшает разум, покой рождает мудрость», — хором отозвались ученики, заложив руки за спины. Это был их главный школьный завет.

— И часто ли вы о завете этом вспоминаете? — учитель обвел класс грозным взором. Каждому казалось, что смотрят именно на него. Наставник продолжал, понизив голос до зловещего шепота: — Я-то грешным делом подумал, что в кабак зашел или в мясную лавку! Каждому — переписать сие правило стократно! К завтрашнему утру подать мне в лучшем виде.