Глава 94 · Возможности войны

Когда сотня с лишним кандидатов томилась в парадном зале канцелярии, сам городничий все не являлся.

Алексей сидел, низко опустив голову. Его ум, обычно ясный и острый, был занят не грядущим испытанием, а той грозой, что собиралась над приморскими губерниями. Он мучительно искал решение: что может сделать один человек, пусть и наделенный знаниями будущего, против стихии народного бедствия и вражеского нашествия?

Дмитрий Орлов, заметив отрешенность соперника, внутренне возликовал: «Видно, перегорел голубчик! Что ж, не обессудь — сегодня победа будет за мной, и победа блестящая!»

Наконец, в зал вошел письмоводитель и сухо объявил: — Его Высокоблагородие ожидает вас в саду. Пожалуйте за мной.

Канцелярский сад, в отличие от северных губерний, уже вовсю дышал весной. Молодые листья ив трепетали под легким ветерком, касаясь зеркальной глади пруда. Но городничий, сидевший в беседке, казался чужим этому празднику жизни. Он кутался в тяжелую шинель на вате, лицо его было землистого цвета, а глаза слезились — простуда и государственные заботы окончательно подкосили старика.

Когда кандидаты, выстроившись в ряды, отдали положенный поклон, городничий хрипло заговорил: — Из-за… кхм… последних тревожных известий господин Попечитель не смог прибыть в наш город. Он ожидает вас уже на губернском туре, там и проверит вашу состоятельность… Кха-кха! — он зашелся в долгом, надрывном кашле. — Как видите, я не в силах вести долгие беседы. Сегодня обойдемся без формальностей. Напишите-ка мне стихотворение. Тема вечная: «Времена года и человеческие судьбы». Обязательно используйте слова: весна, лето, осень, зима, горесть, радость, разлука и встреча.

Студенты переглянулись в замешательстве. Старожилы уверяли, что городничий обожает эти приемы, всегда заказывает обильное угощение и ведет беседы до сумерек. А тут — ни столов, ни стульев, ни даже доброго слова.

Письмоводитель раздал по два листка бумаги. На робкий вопрос: «А где же писать, Ваше Благородие?», он лишь развел руками: — Вся канцелярия на осадном положении, господа. Пишите как бог на душу положит.

И вот, будущие чиновники Империи, гордость губернии, вынуждены были опуститься на колени или вовсе лечь на землю, подкладывая под бумагу собственные картузы или планшеты. Дмитрий Орлоав, превозмогая унижение, строчил быстро и вдохновенно. Он выбрал самый строгий, классический размер, вплетая слова в изящное кружево метафор. Однако, наученный прошлым горьким опытом, он решил не спешить с подачей работы. Заметив, что Алексей сидит неподвижно, Даниил тоже принял позу стоика: «Не надейся, я усижу дольше тебя!»

Время шло. Солнце припекало, колени немели, а животы кандидатов начали издавать предательские звуки — многие из бедных студентов со вчерашнего вечера ничего не ели, рассчитывая на обещанный казенный банкет.

Городничий принимал работы одну за другой, едва взглянув на строки. Если стих звучал складно — он кивал, и кандидат был свободен. Когда же некоторые задерживались, надеясь на традиционное приглашение к столу, городничий окончательно вышел из себя: — Ну, чего стоите столбами? Сдали — и ступайте восвояси! Или вы обеда дожидаетесь? У нас война на пороге, не до пиров нынче!

Разочарованные, голодные и смущенные «будущие столпы общества» потянулись к выходу. Алексей же продолжал сидеть, словно погруженный в транс, и на его листке до сих пор не было ни единой капли чернил.

Прошло еще полчаса. Сад почти опустел. Дмитрий Орлов чувствовал, что его хваленая выдержка дает сбой. В животе не просто урчало — там бушевала буря, а внизу живота назревала катастрофа иного толка. «Если я просижу тут еще хоть пять минут, — в ужасе подумал он, — то опозорюсь на всю губернию так, что никакие аттестаты не помогут».

Стараясь сохранить остатки достоинства, он осторожно поднялся, согнулся в три погибели и, крадучись, словно побитый кот, подошел к городничему. Тот поднял на него мутные от жара глаза и вскрикнул: — Дмитрий, голубчик! Что с тобой? Неужто и ты со вчерашнего дня крошки во рту не держал?

Дмитрий, чье семейство владело поместьями и лавками, покраснел до корней волос. Признаться в истинной причине своей позы было выше его сил, поэтому он лишь судорожно кивнул: — Сил… нет… Ваше Благородие. Позвольте идти… откушать… а то замертво упаду. — Ступай, ступай! — замахал руками городничий. — Твои способности мне известны, не мучай себя.

Про себя же городничий разочарованно подумал: «И это наша золотая молодежь? Хлипкие какие-то нынче пошли гении».

Дмитрий выдавил кислую улыбку и бросился прочь, даже не сдав свои стихи — впрочем, у него был на них свой расчет. И только тут он увидел, как Алексей неспешно поднимается со своего места. Оказалось, всё это время наш хитрец сидел на своем кожаном портфеле, предусмотрительно подложенном под мягкое место.

Дмитрий едва не взвыл от досады, но природа требовала своего. Он скрылся в густых зарослях парка, чтобы наконец дать волю измученному организму.

Алексей же, глядя вслед убегающему сопернику, лишь пожал плечами: «Видно, пирожки в буфете вчера несвежие были». Он подошел к столу и протянул городничему свой листок.

Городничий принял бумагу без всякого энтузиазма, ожидая увидеть очередные жалобы на «разлуку с домом» или «холодную весну». Но, вчитавшись в первые строки, он замер. Это была не просто поэзия — это был плач по уходящему веку, пропитанный горьким осознанием грядущей бури:

Лист кувшинки всплывает, нежен и чист, как дитя,

Вешний ветер уходит, листвою в саду шелестя.

Сердце плачет моё, видя мира сего увяданье,

Словно водопад слез — в тихом небе немое страданье.

Неужто рок мой — в нужде и в упадке дожить?

Дни летят чередой, перемен нам ничем не сдержать.

На скамье замер дрозд, что лишился в бою оперенья,

С грустью смотрит на мир, на его суету и броженье.

Всё живое — лишь прах. Что осталось?

Забыть о невзгодах и в бокале вина утопить горечь прожитых годов.

Городничий дошел до строк про «дрозда, лишившегося оперенья», и две скупые слезы невольно покатились по его морщинистым щекам. Он узнал в этом образе себя — старого чиновника, который видит гибель привычного мира и ничего не может изменить. Спешно смахнув слезы, он посмотрел на Алексея: — Ты написал… очень глубоко. Пожалуй, я сам предложу тебе ту чарку вина, о которой ты просишь в стихах. Алексей вежливо поклонился: — Смиренно благодарю за честь, Ваше Благородие.

В час пополудни на стене уездной управы вывесили долгожданный список. Толпа смяла бы часовых, если бы те не выставили штыки. На самом верху, крупными буквами, красовалось одно имя: Алексей Морозов.

Он был признан единственным кандидатом высшего разряда. Ниже шли девятнадцать человек первого разряда, среди которых значились Дмитрий и Николай. Остальные распределились по вторым и третьим разрядам.

Теперь победителю и лучшим из списка предстояло самое сложное испытание — большая Губернская аттестация, до которой оставалось всего два месяца.

В сумерках уездной управы, в задних покоях, на небольшом столике у изголовья кровати теснились нехитрые закуски да стоял запотевший графин. Алексей сидел по-турецки напротив городничего, слушая, как старик, отбивая такт палочкой по краю чашки, негромко напевает старинный романс:

'С ветром и ливнем умчалась весна поутру,

В старом саду не осталось цветов на ветру…

Горечь без края, тоска в одиноком дому,

Год пролетел — и зачем он был дан, не пойму…'

Алексей узнал мотивы серебряных поэтов — «Песнь старика». Это был плач человека, который на склоне лет оглядывается назад и видит лишь пепел своих надежд. Горький портрет чиновника, чей путь в канцеляриях Империи подошел к тупику.

Городничий осушил кубок, вытер капли вина с седых усов и с глубоким разочарованием произнес: — Я подготовил прошение об отставке. Завтра же подам его в Петербург. — Но, Ваше Благородие, вы еще полны сил, — осторожно заметил Алексей, хотя и знал подоплеку. — К чему такие крайности?

Городничий посмотрел на него тяжелым взглядом: — Ты ведь знаешь, что губернатор уходит? И что новый префект уже стоит лагерем за городом, ожидая «доброго знака», чтобы въехать в свои палаты? Мне пятьдесят один год, Алексей. Я упустил последний шанс на повышение. В нашей системе это означает конец — доживать век в заштатном уезде под началом какого-нибудь молодого выскочки.

Алексей слегка улыбнулся: — Не всё так однозначно. Слышали ли вы притчу о старике, что потерял лошадь? Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. На мой взгляд, то, что вы не получили это место сейчас — ваше великое счастье. — Не шути со мной, — нахмурился городничий. — Я всегда покровительствовал тебе. — Позвольте объясниться, — мягко перебил его Алексей. — Ходят слухи, что Государь намерен учредить пост особого генерал-губернатора над шестью приморскими губерниями для окончательного решения вопроса с «морскими волками». Это так?

Городничий удивленно вскинул брови: — Откуда у тебя такие сведения? Да, в столице велись такие разговоры, но окончательного указа еще не было. — Будет, — уверенно кивнул Алексей. — Пираты стали слишком наглыми. Они бьют в стыки между нашими губерниями, зная, что один генерал не имеет права преследовать врага на земле соседа. Единое командование — это вопрос недель. А теперь посмотрите на недавние назначения: один герой вернулся из опалы в строй, другого переводят командовать артиллерией на юге, знаменитый стратег Давыдов назначен в приморскую крепость… Что это значит, по-вашему?

Городничий выпрямился, хмель мгновенно выветрился из его головы: — Это значит… что Империя ставит борьбу с захватчиками во главу угла. Мы собираем кулак. Теперь старик слушал юношу почти с почтением: — Выходит, новый губернатор должен быть не просто администратором, а военным человеком? — Именно, — подтвердил Алексей. — Наш город — ключ к южным путям, важнейший стратегический узел. Случись завтра прорыв, и с губернатора спросят как с фельдмаршала.

Алексей сделал паузу и вкрадчиво спросил: — Ответьте мне честно, Ваше Благородие: искушены ли вы в тактике, знаете ли вы, как строить каре под огнем или командовать батальонами?

Эти слова подействовали на городничего как ледяной душ. Обида, копившаяся в его сердце, мгновенно сменилась осознанием того, от какой пропасти он только что отошел. Он с силой хлопнул себя по лбу: — И то правда! Слава Богу, миновала меня чаша сия! В мирное время это почетный пост, а в военное… я ведь старый штафирка, я и полка в атаку не выведу. Ответственность бы меня раздавила!

Сказав это, он горько и коротко рассмеялся: — Лишь о мундире пятого класса и грезил, совсем позабыв, в какое время живем. Алексей, признаю: в делах государственных ты смыслишь поболее моего.

Алексей покачал головой: — Ваше Благородие, вы — внутри круга, в самой гуще событий, потому и взор затуманен. Я же смотрю со стороны, из тени, вот и вижу чуть яснее. Не стоит и помину.

Эти слова пришлись городничему по сердцу. Он помолчал, собираясь с мыслями, а затем произнес с непривычной торжественностью: — Коли наступили для России лихие годины, я присягавший Государю и отечеству, долг свой исполню. Пока берега наши от врага не очищены, буду тянуть эту лямку городничего, чего бы мне это ни стоило.

В этом пафосе дворянина старой закалки крылась и горькая доля безысходности. В условиях надвигающейся войны город становился прифронтовой зоной. Подать в отставку сейчас — значило дезертировать с поля боя. За такое не в деревню на покой отправляют, а в казематы Петропавловской крепости под всеобщий позор и проклятия потомков.

— Ваше Благородие, это поступок истинного мужа! — Алексей почтительно поклонился, не скупясь на лесть, а затем добавил: — Времена смуты — лучший трамплин для карьеры. Если за три года вы покажете себя ревностным исполнителем воли центра, то и пост губернатора покажется лишь малой ступенью.

Война — это лестница, по которой чиновники взлетают вверх, если, конечно, не ломают себе шею. Городничий лишь грустно улыбнулся: — Я не о чинах теперь пекусь, а о том, как бы пользу принести. Но скажи мне, Алексей… каков наш следующий шаг?

— Нужно создать у нового губернатора блестящее первое впечатление, — вкрадчиво прошептал Алексей. — Вы должны стать его правой рукой, его опорой. Он прибыл сюда с чрезвычайными полномочиями, и его власть будет куда шире, чем у обычного губернатора. Подстройтесь под этот ритм.

Городничий согласно кивнул. Когда человек признает чей-то авторитет, он невольно начинает лениться думать сам. — Справедливо. Но с чего начать конкретно?

Алексей понял: пора открывать карты. — Если вы намерены идти в одной связке с Его Превосходительством, то и его главная головная боль — теперь ваша забота. — Какая же у него беда? — Городничий на секунду задумался и тут же прозрел: — А! Беженцы за стенами!

— Именно так, Ваше Благородие, — подтвердил Алексей. — Губернатор под пристальным взором Петербурга. Если он начнет службу с беспорядков или массового мора у ворот, его репутация в глазах министров будет безнадежно испорчена. Но если вы решите эту проблему до его вступления в должность, вы преподнесете ему бесценный дар. Он этого не забудет.

Лицо городничего менялось в цвете, в глазах зажегся огонь решимости. Наконец он грохнул кулаком по столу: — Решено! Вскрываем запасные магазины, начинаем раздачу хлеба! Он резко поднялся: — Доедай, Алексей, не спеши. А мне должно немедля выехать за город, навстречу новому губернатору.

— Но позвольте, — притворно удивился Алексей, — разве это по протоколу? — Плевать на протокол! Сам же сказал — время чрезвычайное! — городничий махнул рукой и порывисто вышел из покоев, выкрикивая на ходу: — Письмоводителя ко мне! Сбор стражи! Есть срочные распоряжения!

Глядя в спину суетящемуся старику, Алексей с облегчением выдохнул. Все эти тонкие политические маневры он затеял не ради благодарности городничему. Его целью были те несчастные люди, что гибли от голода за городским валом. У каждого были свои методы: госпожа Иванова гнала в город баржи с зерном, Степан по ночам сбрасывал со стен узелки с едой… Но Алексей знал: его метод — системный, бюрократический — окажется самым действенным. Накормить тысячи людей можно только волей государства.

Он неторопливо подцепил вилкой кусок буженины, запил глотком вина и с чувством выполненного долга закрыл глаза.