Глава 93 · Беженцы

На следующий день Алексею спешить было некуда. Он провалялся в постели до самого полудня, наслаждаясь редким моментом покоя, и только к обеду выбрался к столу. Степан уже ждал его с новостями: заходила Глаша и передала, что Семен Вениаминович сдержал слово. Он навестил дом Ивановых, признал свою «ошибку», и инцидент был исчерпан. Отец Глашы и остальные эксперты теперь вне подозрений.

Алексей сидел у стола в накинутом на плечи халате, помешивая горячую кашу. — Интересно, — пробормотал он, глядя на пар, — пойдет ли теперь наследница Иванова на мировую с конкурентами?

Степан, как обычно, мало что понял из рассуждений друга, но слушал с тем самым вниманием и преданностью, за которые Алексей его и ценил. Степан был идеальным слушателем: всё впитывал и ничего не выносил за порог. — Знаешь, — вздохнул Алексей, обхватив ладонями теплую чашку, — раньше я гадал, какой должна быть госпожа, чтобы воспитать такую преданную девушку, как Глаша. Теперь я вижу: наследница Ивановых обладает великим талантом. Будь она мужчиной, её имя гремело бы в истории.

— Так её дело и сейчас не назовешь маленьким, — резонно заметил Степан. — Раньше дом Ивановых знали только в пределах нашего города, а под её началом они стали заметными игроками во всей области. Степан редко кого хвалил, но об успехах этой девушки говорил с нескрываемым уважением. Многие ждали, что после смерти матери она пустит семейное состояние по ветру, но она лишь укрепила империю.

— И какой в этом толк? — Алексей вдруг почувствовал странный укол беспокойства при упоминании «наследницы Ивановых». Он быстро склонился над тарелкой, пряча лицо. — Всё равно ведь в итоге всё перейдет кому-то другому. Он сам удивился своим словам: «С чего это я вдруг заговорил как старый консерватор?»

Степан лишь философски вздохнул: — Это верно, жаль, что она женщина. Но говорят, — он хитро прищурился, — старик Иванов ищет зятя, который вошел бы в семью и продолжил дело. Если найдет подходящего человека, проблема будет решена. — Глупая затея, — отрезал Алексей, сам не понимая, почему эта мысль ему так неприятна.

Даже Степан заметил перемену в его настроении и предположил, что между другом и госпожой Ивановой пробежала кошка. Но не успел он развить мысль, как дверь бесцеремонно распахнулась.

— И что же в этой затее «глупого»? — раздался ехидный голос. В комнату ввалился вездесущий названный брат, чья улыбка в этот момент не предвещала ничего доброго. Судя по всему, он подслушивал под дверью с самого начала.

— Ого, вы тут косточки наследнице Ивановых перемываете! — он бесцеремонно уселся рядом и хрустнул яблоком, взятым со стола. — Да она же просто нимфа, спустившаяся с небес! Красота неописуемая, сердце доброе, а уж хватка какая… Тот, кто войдет в её дом, считай, в чан с золотом провалится. И жена — красавица, и приданое — полгорода.

Он заговорил с набитым ртом: — С тех пор как ей исполнилось шестнадцать, очередь из сватов вокруг города можно было трижды обернуть. Только траур по матери всё притормозил. Но через полгода срок выйдет, и вот тогда начнется настоящее безумие. Очередь станет вдвое длиннее!

— Это еще почему? — удивился Степан.

— Ого, да ты совсем от жизни отстал! После окончания траура госпоже Ивановых исполнится восемнадцать. Её отец наверняка поспешит с замужеством, иначе такая партия «уплывёт» к другим. И, скорее всего, он устроит такой же открытый отбор, как и два года назад. Представляешь, сколько желающих попытают счастья в мутной воде?

Будь это обычный день, Алексей обязательно бы подколол брата: «Неужели и ты собрался нырять за этой рыбкой?». Но сейчас он лишь молча уткнулся в свою тарелку. Зато Николай с интересом спросил: — А ты сам пойдёшь?

Алексей про себя подумал: «Этот бабник точно не пропустит такое событие». Но, к его удивлению, Кинюша покачал головой: — Нет, я не пойду. — Это ещё почему? — Алексей наконец подал голос, и в нём, на удивление, прозвучали нотки облегчения.

Николай посмотрел на него многозначительно и надул губы: — Жениться нужно для того, чтобы наслаждаться жизнью. А жизнь должна быть спокойной. Чтобы она была такой, жена должна быть кроткой и послушной… Такую сильную женщину, как госпожа Иванова, я точно не обуздаю. Рядом с ней постоянно будешь чувствовать себя неполноценным — какой уж тут статус «главы семьи»?

Он с притворным горем вздохнул: — Эх, госпожа Иванова… Видно, не судьба нам быть вместе в этой жизни. Буду лишь стоять на ветру и тайно вздыхать о тебе.

Его комично-страдальческая мина заставила Алексея и Степана расхохотаться. Кинюша, ожидавший сочувствия, обиженно махнул рукой: — Да ну вас! Не об этом сейчас речь. У меня для вас новости поважнее… Наш губернатор уходит в отставку. Новый префект уже прибыл и ждёт за стенами города благоприятного дня для торжественного въезда.

Алексей искренне удивился: — Не может быть! Совсем недавно городничий хвастался мне, что губернатор представил его кандидатуру ко двору для повышения. — Неужели «блатные» перебежали дорогу? — Николай задумчиво почесал подбородок. — В наше время ничему удивляться не стоит.

Алексей вздохнул: — Городничий относился ко мне неплохо, надеюсь, он воспримет это спокойно. — Есть ещё кое-что, — Николай понизил голос. — Вчера наши люди выехали за город собирать долги, но их развернули у ворот. И по реке тоже не пускают. — Почему? — Степан напрягся. Для него, занимающегося логистикой, закрытие путей было вопросом выживания бизнеса. Завтра как раз должен прийти караван с солью.

— Говорят, за стенами собрались толпы беженцев, которые пытаются прорваться в город. Губернатор приказал закрыть все входы и выходы, и сухопутные, и водные, — мрачно сообщил Николай.

Алексей отставил чашку с кашей. Аппетит пропал мгновенно. — Это беженцы из-за набегов пиратов? Николай кивнул: — Наверняка. Сейчас не сезон паводков, откуда ещё взяться такому количеству людей?

Уже месяц в городе ползли слухи о возвращении морских разбойников, но власти упорно их опровергали, призывая население к спокойствию. — Вечно они всё скрывают! Прячут голову в песок! — возмутился Степан, с силой ударив по столу. — Теперь беженцы уже у порога, посмотрим, как они это скроют!

От удара капли соуса пачкали рукав Алексея, но он даже не обратил внимания, нахмурившись: — Сейчас время межсезонья, запасы у людей на исходе. Если проблему не решить немедленно, начнутся голодные смерти. — Это точно, — печально подтвердил Николай.

Степан глухо спросил: — У нас же склады в городе ломятся от зерна. Почему не открыть их и не начать раздачу каши? — Пока новый чиновник не вступит в должность, даже не надейся, — покачал головой Николай. — Уходящий губернатор не станет брать на себя лишнюю ответственность и лишние хлопоты.

Если кто и обладает сверхъестественным чутьем к переменам в судьбе Отечества, так это купеческое сословие. Это чутье проявляется не в мистических предчувствиях, а в холодном и беспощадном языке цифр. Всего за сорок восемь часов цена на зерно в губернском городе удвоилась; соль же — эта первейшая жизненная необходимость — совершила безумный скачок с трех копеек до восьми.

Рост цен породил мгновенный, почти животный ужас. Толпы осаждали хлебные лавки и соляные амбары, в то время как купцы, почуяв неслыханную наживу, заперли двери под циничным предлогом «недостатка товара». Они затаились, решив приберечь припасы до тех пор, пока народное отчаяние не достигнет апогея и цена не станет золотой.

Напряжение вскоре переросло в насилие. Шайка отчаянных сорвиголов в щепки разнесла дубовые двери крупного склада, и толпа, обретя смелость в первом акте грабежа, в мгновение ока вымела всё подчистую.

Губернатор, при всей своей ненависти к «осложнениям», и уездный исправник, несмотря на свою привычную летаргию, поняли: взор отводить более нельзя. Если эта искра раздует настоящий пожар, они рискуют потерять не только эполеты, но и головы. По приказу Его Превосходительства жандармерия была поднята по тревоге, и беспорядки были подавлены с холодной решительностью штыка.

Чтобы успокоить обывателей, были вскрыты казенные закрома. Даже семейство Ивановых, имея огромное влияние в Купеческой гильдии, принудило частных торговцев возобновить дело, опасаясь, что голодный люд направит свои вилы на их собственные богатые особняки. Кризис был временно обуздан.

На этом мрачном фоне начался последний этап уездных испытаний или личное собеседование. Для большинства кандидатов это была лишь формальность: случай предстать перед взором городничего, дабы тот убедился, что экзамен сдавали не подставные лица, а затем — праздничный обед, знаменующий окончание мучений.

Однако для некоего Дмитрия Орлова это был день священной мести.

Посмотрите на Дмитрия: юноша, который в три года читал псалтырь, в шесть — постиг основы Государственного Права, а в девять — писал глубокомысленные стихи. В тринадцать лет он был отправлен в престижный Лицей под крыло прославленного Академика. Пять лет он «жег полночную свечу», и честолюбие его было острым, как бритва. Он мнил себя преемником легендарных «золотых медалистов» прошлого — тех титанов, что собирали все академические лавры Империи.

Мечта была возвышенной, но реальность оказалась зазубренным осколком льда. Дмитрий вышел из Лицея, ожидая стать бесспорным солнцем губернии, но обнаружил, что его затмил какой-то Алексей. В первом же туре имя Алексея стояло во главе списка, оставив Дмитрия в унизительной тени второго места.

Когда они встретились у ворот Уездной Канцелярии, глаза Дмитрия горели лихорадочной ненавистью. Алексей, пребывая в блаженном неведении о тех психологических пытках, которые он невольно причинил конкуренту, смотрел на дрожащего от ярости юношу с искренним недоумением.

«Бог мой, — размышлял Алексей про себя, — чего он так на меня уставился? Того и гляди, либо на дуэль вызовет, либо в любви признается. Видимо, экзаменационное рвение окончательно лишило беднягу рассудка».

Когда колонна из ста десяти кандидатов, преодолевших первые круги уездного испытания, вошла в ворота Канцелярии, воздух в её стенах показался им густым и наэлектризованным. Прежняя сонная неспешность провинциальной жизни испарилась. Мелкие чиновники, прежде по-обломовски медлительные, теперь мчались по коридорам, прижимая к груди пухлые кипы бумаг; стражники, привыкшие к ленивому безделью, облачились в мундиры, а их руки теперь крепко сжимали эфесы сабель. Суровые лица и холодный блеск стали ясно говорили молодым людям: мирное время, в котором они выросли, кануло в Лету.

Во главе процессии, как два лучших ученика, шли Алексей и Дмитрий. Оба были серьезны, но в головах их кипели совершенно разные думы. Дмитрий, подобно шахматисту, просчитывал ходы, как сокрушить своего соперника на экзамене. Алексей же был бесконечно далек от этих академических интриг. Накануне он нанес визит старому полковнику из своей семьи, чтобы узнать о истинном положении дел в Отечестве.

Старик долго молчал, прежде чем достать из бюро письмо, присланное по тайным каналам. — Это копия доклада из столицы, — хрипло произнес полковник. — Мои старые сослуживцы из тайной полиции рискнули головой, чтобы переписать его.

Алексей развернул плотную гербовую бумагу. Глаза его пробежали по строчкам донесения сенаторов и ревизоров. Они умоляли Государя немедленно назначить верховного главнокомандующего над шестью приморскими губерниями, стянуть войска и объявить чрезвычайный сбор продовольствия, ибо береговые пираты — эти проклятые «морские волки» — потеряли всякий страх и уже угрожают предместьям Южной столицы.

Алексей отложил бумагу, чувствуя, как она тяжелеет в руках, словно пудовая гиря. — Неужели всё настолько плохо? — голос его дрогнул. Старый полковник тяжело кивнул. — Несколько лет назад в Петербурге считали, что эти разбойники — просто мелкие банды. Теперь же их орда перевалила за десять тысяч. Но страшнее всего, — старик ударил кулаком по столу, — что к ним примкнули наши собственные отщепенцы: беглые каторжники, разорившиеся чиновники и даже недоучившиеся студенты. Они надевают их обноски, вешают их черные флаги и грабят своих же. На каждого истинного иноземного пирата приходится трое наших иуд.

Он горько вздохнул: — Раньше они только разоряли побережье. Но когда столкнулись с нашими пограничными гарнизонами, то увидели: офицеры воруют, солдаты не умеют держать ружье, а дисциплина разложилась. Теперь они ходят по нашей земле, как по собственной гостиной.

В тот вечер они долго сидели в сумерках, не в силах найти выход. В конце концов, полковник лишь подбадривающе улыбнулся: — Алексей, ты должен выбиться в люди. Получи чин, стань государственным мужем. Только в мундире ты сможешь сделать что-то для народа и Империи. В нашей стране слово чиновника весит больше, чем сабля генерала. Быть может, когда-нибудь ты сам будешь командовать полками и гнать этих псов в море.

Алексей промолчал. Он знал одну свою тайну, о которой постыдился бы рассказать даже самому близкому другу: у него была «немочь» — непреодолимый страх перед видом крови. Это был недуг его нынешней жизни, проверенный не раз: стоило ему увидеть лужу крови — человеческой или птичьей — как ноги его становились ватными, в глазах темнело, и тело отказывалось повиноваться.

Чтобы побороть этот позор, он когда-то заставил себя целый месяц ходить на бойню и смотреть, как забивают свиней. Он выучил весь процесс до мельчайших деталей, но… природа взяла свое. Страх крови остался в его жилах, словно проклятие. И теперь, идя во главе колонны будущих чиновников, он задавался вопросом: как же он сможет служить Империи, когда земля вокруг вот-вот начнет окрашиваться в красный?