Глава 99 · Мачеха

Промелькнуло время, и наступило восьмое число. Глава дома Морозовых вместе с сыном, подготовив добрые подарки, поутру отправились в экипаже к родовому гнезду Алексея, что на западной стороне Преображенской слободы.

Николай не бывал здесь с самого начала перестройки. В его памяти еще жили картины прежнего упадка: забор, поросший бурьяном, облупившаяся штукатурка, из-под которой сиротливо выглядывал желтый саман. Старые ворота тогда казались такими ветхими, что страшно было лишний раз качнуть створку — того и гляди рухнут.

Однако, когда он помог отцу выйти из экипажа, от прежней разрухи не осталось и следа. Вместо саманных стен высилась добротная ограда из красного кирпича под аккуратной черепицей, а на месте гнилых досок красовались тяжелые дубовые ворота, покрытые густым черным лаком. Каменные наличники и ступени крыльца были на четверть выше и шире, чем у соседей.

Прохожие лишь завистливо косились: по закону только домам потомственных дворян и заслуженных ученых мужей дозволялось так высоко поднимать порог.

У входа их встретил малый в новеньком синем кафтане. Увидев гостей, он расплылся в улыбке и поклонился: — Нижайший поклон вашему благородию! Дозвольте узнать ваши имена и чины, дабы я мог доложить хозяевам по всей форме… — Договорить он не успел, получив легкий подзатыльник от Алексея, вышедшего из ворот. — Ваня, я же просил тебя не разыгрывать из себя столичного мажордома!

— Виноват, барин, — Ваня потер затылок и повинился. — Но старый барин сказывали, что раз уж мы теперь дом ученый, так и прислуге надобно выражаться деликатно.

Алексей со вздохом потер висок и отвесил поклон главе рода: — Простите, батюшка, слуги еще не привыкли к новому порядку.

Морозов добродушно рассмеялся: — Пустое, Алексей. Малый-то забавный, пускай старается.

Алексей лишь покачал головой: — Ему еще учиться и учиться. Прошу в дом!

Войдя во двор, гости увидели просторный пятистенный флигель из добротного кирпича под темной крышей. Стены были выбелены до сияющей чистоты. Ряд высоких окон с изящными переплетами на каменных подоконниках впускал в комнаты море весеннего солнца.

Двор, размером саженей в пять, был выложен плиткой и выметен до соринки. Кроме могучего старого тополя в углу да каменного стола со скамьями под ним, ничего не загромождало пространство. Двор казался необычайно светлым и просторным.

Морозов, привыкший к тесной и затейливой застройке центральных кварталов, при виде такого простора почувствовал, как на душе стало легко. — Славно! — трижды повторил он. — Ох, как славно!

Вышедший навстречу Николай Павлович буквально светился от гордости. Он смиренно поклонился брату: — Благодарю за доброе слово.

Морозов хотел было добавить похвалу, но Николай Павлович уже тянул его за рукав: — Передний двор — это всё Алешка мудрил. Пойдемте-ка за дом, я вам покажу, во что я свою душу вложил!

Пройдя через резную калитку, они оказались во втором дворике. Там, вдоль восточной стены, была устроена небольшая горка из дикого камня, поросшая цветами и кустарником — маленький уголок дикой природы среди городских стен. Дальше зеленела небольшая березовая рощица, в которой шелестел весенний ветерок. Дорожка, выложенная речной галькой, петляла между кустами сирени и жасмина, а по углам красовались кадки с олеандрами и гортензиями. Стиль этого сада разительно отличался от строгого парадного двора.

— Все эти деревья мы только в прошлом месяце пересадили, — с гордостью сообщил Николай Павлович. — Скажи, брат, ведь и не заметно, что они не здесь выросли?

Морозов искренне удивился: — Как же они так дружно принялись? — Он оглядел сочную зелень, среди которой не было ни одного увядшего листочка. — Видно, само место благодатное, добрая здесь аура.

Миновав березки, они вышли к небольшой пристройке, перед которой под сенью старой липы был устроен крохотный прудик с чистой водой, где мелькали золотые рыбки.

В густой тени дерева уже был накрыт стол. Четыре тяжелых кресла, две фарфоровые вазы с ароматным чаем и несколько блюд с закусками: тут были и крохотные расстегаи, и ватрушки, и медовые пряники, и ягодная пастила. У стола дежурила дородная горничная.

Николай Павлович пригласил брата на почетное место. Когда все расселись, горничная принялась разливать чай. Глядя на эти чудесные перемены, Морозов произнес с чувством: — Я ведь своими глазами видел, как вы, родные мои, шаг за шагом шли к этому дню… Нелегко вам пришлось, ох нелегко.

Услышав это, Николай Павлович невольно вспомнил те времена, когда они ютились в лачуге и не имели лишней копейки даже на лекаря. Глаза его увлажнились. — Да, — проговорил он охрипшим голосом, — перемены великие… Жаль только, родители наши до этого светлого дня не дожили.

Кинюша, видя, что дядя готов прослезиться, поспешил сменить тему: — В такой радостный день стоило бы созвать всех друзей и знакомых, чтобы отпраздновать как следует!

Алексей улыбнулся и кивнул: — Я и сам так думал, но батюшка рассудил иначе.

Николай Павлович утер глаза и неловко улыбнулся: — Алешка наш на двух испытаниях первым стал. В следующем месяце — главный экзамен, вот после него и закатим пир на всю губернию. А если сейчас шуметь, то подумают, что мы хвастаемся. К чему это?

Морозов одобрительно кивнул: — Верно мыслишь. Семья наша — люди ученые, скромность нам к лицу.

Они еще немного поговорили о делах, наслаждаясь чаем. В какой-то момент Морозов отставил чашку и внимательно посмотрел на Николая Павловича, а затем на Алексея. — Раз уж мы в тесном кругу, — начал он, переглянувшись с Кинюшей, — хочу спросить ваше мнение по одному важному делу.

Отец и сын внимательно слушали. Морозов усмехнулся и подтолкнул Кинюшу: — Давай, сын, скажи им.

Кинюша хитро прищурился и посмотрел на Алексея: — Алеша, скажи честно: ты не против, если у тебя появится мачеха?

Алексей как раз отхлебнул чаю и, услышав такое, поперхнулся — едва не забрызгал весь стол. Он поспешно утерся салфеткой, виновато улыбнулся Морозову, а затем в упор посмотрел на Кинюшу: — Это что еще за новости?

Морозов взял слово, добродушно посмеиваясь: — Дело житейское, Алеша! Решили мы твоему отцу партию подыскать, дом-то вон какой отгрохали — хозяйка нужна. Ты как на это смотришь?

Алексей про себя подумал: «Плохо я на это смотрю». Жили вдвоем, горя не знали, и тут — чужой человек в доме. Он покосился на отца: Николай Павлович сидел ни жив ни мертв, глядя на сына с какой-то жалкой надеждой. — Так вы, значит, втроем сговорились? — догадался Алексей.

Троица заговорщиков лишь хитро переглянулась.

Алексей вздохнул. Он понимал: отец мужчина еще в самом соку, дом — полная чаша, чины и почет впереди. Рано или поздно это должно было случиться. — Ну, из каких краев невеста? Чьих будет?

— Скажу тебе прямо, — подхватил Кинюша, — заприметил твой батюшка дочку купеческого сына из Соборного ряда, Худобатова. Семья почтенная, девица скромная. Ждем только твоего слова, чтобы сватов засылать.

— И сколько ей лет? — прищурился Алексей.

— Да уж в возрасте девка, — вполголоса пробормотал Николай Павлович.

— «В возрасте» — это сколько?

— К осени восемнадцать минет, — Николай Павлович опустил глаза. По меркам того времени, если девица в восемнадцать не замужем — это почти старая дева, так что отец формально был прав.

Но Алексея эта логика не утешила. Почти ровесница! В голове загудело, и он, впервые за долгое время потеряв самообладание, отрезал: — Ты себе жену ищешь, а мне — мачеху-сверстницу! — Он сердито отвернулся, не желая продолжать разговор.

Николай Павлович густо покраснел и замолчал. Морозову пришлось взять на себя роль миротворца: — Алеша, ты же человек рассудительный. Пойми, отцу твоему всего тридцать шесть. Не вековать же ему бобылем? К тому же, ты вот-вот в Петербург уедешь, в министерство или послом в заграницы, а его одного в пустом доме бросишь? Сердце болеть не будет?

Алексей помолчал, чувствуя, как гнев сменяется горьким пониманием. — Я всё понимаю, батюшка. Одному ему нельзя. Но нашли бы кого-нибудь… посоответственнее, что ли? Тридцать шесть и восемнадцать — это же два конца одной палки.

— А кто «соответственнее»? — осторожно спросил Николай Павлович.

— Вдову бы взял благородную, — буркнул Алексей. — Я бы и пасынка принял, слова бы не сказал.

— Помилуй, Алексей! — всполошился отец. — Мы же семья почтенная, ученая. Как можно вдову в дом вести? Мещане засмеют, репутацию твою подмочим.

Алексей закатил глаза. «Вдовцу можно, вдове нельзя — ну и порядки в отечестве», — подумал он, но вслух лишь проворчал: — Ну так ищите «перезрелую» девицу из обедневших дворян.

— Зачем же обижать человека? — вставил Кинюша. — У твоего отца всё есть: и чин, и дом. С чего ему брать ту, которую никто не взял?

— Значит, подавай вам непременно юную и невинную? — Алексей скрестил руки на груди, лицо его стало каменным.

— Тебе ведь ее матерью звать не обязательно, — заискивающе улыбнулся Николай Павлович. — Будешь звать просто по имени-отчеству. Она девица добрая, обиды тебе не чинит.

— Лишь бы тебе было ладно, — Алексей раздраженно махнул рукой. — Делайте что хотите, я умываю руки.

Он посидел еще немного для приличия, а затем, сославшись на срочную встречу с приятелем-художником, покинул застолье.

Николай Павлович печально посмотрел ему вслед: — Не ожидал я, что он так вспылит. Всегда такой спокойный был…

— Со временем притерпится, — утешил его Морозов.

— Не думаю, — покачал головой Кинюша. — Если уж Алеша что-то вбил себе в голову, его не переубедишь.

— Что же делать? — затревожился Николай Павлович. — Я ведь, грешным делом, задаток за приданое уже передал…

Кинюша почесал в затылке, и его тут же осенила идея: — А вот что! Надо и ему невесту присмотреть. Клин клином вышибают!

Николай Павлович, будучи человеком своей эпохи, видел в этом браке единственный верный путь. Но Алексей, хоть и вжился в роль русского интеллигента XIX века, в глубине души всё еще оставался человеком свободным и не собирался мириться с тем, что в его доме появится почти сверстница в роли «хозяйки».

Ваня, новый слуга Алексея, семенил следом, так и лучась услужливостью: — Барин, дозвольте я мигом пролетку кликну! — и, не дожидаясь ответа, припустил к перекрестку.

Алексей проводил его взглядом, и на душе у него чуть посветлело. Он невольно усмехнулся: «Надо же, и у меня теперь свой денщик завелся».

В те дни город наполнился беженцами. Многие, потеряв всё, шли в кабалу к горожанам за кусок хлеба. Николай Павлович через старых знакомых в управе присмотрел смышленого малого Алексею в помощники, да еще взял дородную девку — на кухне хлопотать да в доме прибирать. Хотя дела семьи и пошли в гору, заводить собственного кучера пока не решались: овес нынче дорог, да и конюшня — трата немалая. Проще и дешевле было нанять извозчика, когда приспичит.

Ваня обернулся быстро — не прошло и десяти минут, как к воротам подкатил легкий экипаж.

Доехав до Преображенского переулка, Алексей велел слуге расплатиться и подождать снаружи, а сам направился к дому своего приятеля — вольного художника и острослова, известного в узких кругах под псевдонимом Лоза.

У калитки Алексей замер: к столбу была привязана рослая кавалерийская лошадь под офицерским седлом. Пока он раздумывал, не помешает ли, кто-то хлопнул его по плечу. Обернувшись, он увидел самого Лозу, который так и лучился лукавством.

Друг его в последнее время пребывал в философских раздумьях. Он всё гадал: почему такой талант, как он, до сих пор прозябает в мелких чинах? В конце концов он решил, что всё дело в имени. Старое имя казалось ему слишком «легковесным», и он решил сменить его на Максим. «Максим — значит великий, предел возможного», — объяснял он Алексею.

— У тебя гости? — вполголоса спросил Алексей. Максим Вениаминович заглянул в калитку и недовольно буркнул: — Неужто еще не убрался?

— Незваный гость? — Скорее, чудак с претензиями, — шепнул Максим Вениаминович. — Какой-то мелкий чиновник из особых поручений, возомнил, что я пойду к нему в секретари. Не в нахлебники, заметь, а в помощники по «важным государственным делам».

Алексей насторожился: — Не тот ли это ревизор из Петербурга?

Максим кивнул: — Некий Суховеев. С самого утра сидит, засел как клещ. Я уже и так, и эдак намекал — мол, дела у меня, гулять ухожу… А он сидит! — Максим сердито засучил рукава. — Ну, сейчас я ему устрою «радушный прием».

Алексей не успел его придержать и был вынужден последовать за ним во двор.

Там, под сенью старой яблони, на каменной скамье сидел человек. На вид ему было лет сорок: лицо волевое, взгляд цепкий, соколиный. Было в его осанке нечто такое, что выдавало привычку командовать, — человек явно не робкого десятка.

Но на Максима это не произвело впечатления. Он подошел вплотную, заложил руки за спину и принялся сверлить гостя яростным взглядом.

Человек, не меняясь в лице, произнес спокойным, глубоким голосом: — Максим Вениаминович, прошу вас, примите моё предложение. Его говор был странным: в нем мешались столичный прононс, южный южнорусский акцент и резкие нотки, характерные для офицеров, долго служивших на окраинах. Видно было, что этот человек легко впитывает чужие привычки.

Тут Максима «понесло». Он начал что-то быстро и гневно выговаривать гостю на местном, сугубо провинциальном диалекте, пересыпая речь такими словечками, что даже Алексей понимал его через слово.

Бедный «ревизор», окончательно запутавшись в этом лингвистическом лабиринте, беспомощно посмотрел на Алексея. — Позвольте узнать, что ваш друг изволит говорить?

Алексей деликатно кашлянул: — Если вкратце, то он сказал: «Хоть сто раз повторите — проку не будет».

— И это всё? — Суховеев недоверчиво приподнял бровь. — Он распинался добрых пять минут! — Остальное было… для выразительности. Местное наречие весьма богато на эмоциональные связки, не имеющие прямого смысла, — со сдержанной улыбкой пояснил Алексей.

Лицо Суховеева на миг потемнело, но он быстро взял себя в руки. — Скажите, Максим Вениаминович, что должно случиться, чтобы вы согласились послужить Отечеству вместе со мной?

Максим пробурчал что-то совсем нечленораздельное под нос. Алексей переспросил, и тот повторил тише: — Вот когда из порученцев в губернаторы выйдет, тогда и поговорим.

Суховеев горько усмехнулся: — Если вы придете ко мне сейчас, когда я мал и небогат, — это будет соратничество. А если я достигну вершин и позову вас тогда — это будет лишь милость к прихлебателю.

Максим снова выдал тираду на диалекте. Алексей перевел: — Сокол выбирает достойное дерево для гнезда.

Суховеев медленно поднялся. Он был невысок, но в этот момент казался выше всех присутствующих — сказывалась выправка, закаленная в пограничных стычках. Он кивнул Максиму: — Я еще вернусь. Затем он внимательно, изучающе посмотрел на Алексея и, не говоря ни слова, стремительно вышел со двора.

Когда стук копыт затих в переулке, Алексей не выдержал: — И кто поверит, что ты, признанный мастер слова, вдруг «забыл» русский литературный язык?

Максим невесело усмехнулся: — Это была самооборона. У этого человека голос такой… убедительный. Я в какой-то момент поймал себя на мысли, что уже готов собирать чемоданы и ехать с ним хоть на край света. Пришлось прикинуться деревенщиной, чтобы не поддаться чарам.

Алексей кивнул, задумчиво глядя на пустую скамью. — Мелкий чиновник пытается заполучить в секретари самого известного острослова губернии… Это либо неслыханная дерзость, либо великая прозорливость. Как ты думаешь?

Максим пригласил друга сесть. — Первый раз вижу такого субъекта. У меня чувство, Алексей, что если он в кого вцепится, то уже не отпустит.

— А почему он выбрал именно тебя? — спросил Алексей.

— Ну, — Максим самодовольно хмыкнул, — слава о моих талантах бежит впереди меня. К тому же он наверняка знает, кто мои учителя.

Алексей сразу всё понял. Учителя Максима были известными людьми, чье слово имело вес в Петербурге. Видимо, Суховеев, прибыв в губернию и наткнувшись на холодный прием местных властей, решил зайти с фланга — через людей талантливых, независимых и имеющих связи.

Однако Максим не спешил давать ответ. За его маской провинциального остряка скрывалась позиция многих влиятельных людей губернии: пока ситуация в столице и в штабе нового командования не прояснится, связывать себя обязательствами — значит идти на неоправданный риск.

Разговор плавно перетек на сводки с фронта. Пользуясь неразберихой при смене командования, вражеские отряды и пиратские флотилии устроили настоящий террор на побережье. Особенно тяжело приходилось Николаеву и Нижнедару — из-за обилия шпионов и задержек с подкреплением города буквально задыхались в осаде.

Алексей пришел к другу, чтобы отвлечься от домашних неурядиц, но при упоминании о страданиях соотечественников его лицо потемнело. — «Поэт в России — больше, чем поэт», говорят… Но сейчас я чувствую, что мы, люди пера, совершенно бесполезны, — с горечью произнес он.

Максим хмыкнул: — Ну, Алеша, ты зря так. В нашей истории военачальники-литераторы не редкость. Вспомни хоть Дениса Давыдова или Грибоедова — разве их муза мешала им служить Отечеству?

— Знаю я всё это! Но «далекое эхо» не лечит раны! — Алексей в сердцах хлопнул ладонью по столу. — Враг бесчинствует в нескольких верстах отсюда, а мы сидим и рассуждаем. Это бессилие сжигает меня изнутри.

Максим улыбнулся: — В такие моменты всегда тянет лично броситься в атаку с саблей наголо. Но поверь, найти верную стратегию для спасения востока — это не меньший подвиг. Он поднялся, зашел в дом и вынес увесистую папку с рукописью. — Я тут набросал план по усмирению неприятеля. Хочу подать его новому губернатору. Взгляни своим свежим глазом, покритикуй.

Алексей углубился в чтение. Стратегия Максима была радикальной: он предлагал «вырвать проблему с корнем». Основной удар должен был нанести флот — уничтожить базы снабжения врага на островах и отрезать пути к отступлению. Максим настаивал на том, что «оборона побережья начинается в открытом море, и один боевой корабль стоит десяти сухопутных полков».

В конце рукописи Максим даже приложил воодушевленное стихотворение:

«Один оплот среди морской пучины,Сколько надежд в огне его сгорело?Но новый вождь ведет свои дружины,И гордый флот берется вновь за дело.В пылу боев весна проходит мглою,И в шуме волн погоня не стихает.Победа ждет! С надеждой и мольбоюНас край родной на подвиг вдохновляет!»

Алексей усмехнулся про себя: «А Максим-то мастер льстить, когда хочет. Одной строфой умудрился воспеть и Истомина, и Корнилова, и всех адмиралов разом». Но после месяцев изучения ситуации Алексей понимал: надежда Максима на то, что враг будет разбит уже к следующему лету, — утопия.

При всей гениальности замысла, Максиму не хватало понимания бюрократических интриг. — Твой план хорош, — мягко начал Алексей, — но чтобы его исполнить, нужно увеличить флот и сосредоточить всю власть в одних руках. А это значит — забрать деньги у местных олигархов и лишить влияния портовых магнатов, которые кормятся с контрабанды. Кто же тебя поддержит?

— Я предлагаю это ради блага России! — упрямо буркнул Максим. — Губернатор обязан меня поддержать!

— Не поддержит, — отрезал Алексей. — Судьба адмирала Лукова еще слишком свежа в памяти. Губернатор не захочет повторить его путь.

При упоминании имени Лукова Максим заметно сник. Адмирал Луков был начальником обороны этих мест несколько лет назад. Он действовал решительно: железной рукой навел порядок в портах, разогнал спекулянтов и, собрав все силы в кулак, нанес сокрушительный удар по вражеским гнездам. Он побеждал, он был героем… но его активность задела интересы столичных дельцов, имевших долю в приграничной торговле. В итоге героя обвинили в превышении полномочий, и он едва избежал каторги.