Глава 100 · Судьба Лукова

Адмирал Луков — человек, чья слава гремела от запада до востока, — закончил свой путь трагически.

Многие шептались, что он пал жертвой столичных интриг и не угодил военному министру. Но Алексей видел ситуацию иначе. Он понимал, что Луков расшиб лоб о два слова, ставшие проклятием империи: «Закрытие портов».

Эта политика была уникальной чертой российской действительности того времени. В то время как другие державы стремились к экспансии и свободной торговле, Империя вдруг решила запереть свои морские ворота. Причины Алексей исследовать не хотел, но факты были налицо: череда указов, начавшаяся еще в прошлом веке, шаг за шагом превращала побережье в «железный занавес».

Сначала запретили частным лицам выходить в море без особого дозволения, затем наложили вето на торговлю с иностранными державами в «неуказанных портах», и, наконец, объявили любую заграничную коммерцию вне государственных монополий едва ли не государственной изменой.

Говорили, что самодержцы видели в море три угрозы: вольнодумство, контрабанду и заразу.

Правда, во времена «либеральных веяний» в начале века гайки чуть отпустили. Но наследники, лишенные той уверенности, предпочитали держаться за «старинные устои» — так им спалось спокойнее. В итоге портовый контроль усилился до предела.

Однако жизнь не стояла на месте. За десятилетия запретов цены на заграничные товары взлетели до небес, и контрабанда расцвела пышным цветом. Береговая стража была куплена морскими дельцами с потрохами; если офицеры сами не конвоировали суда с нелегальным грузом, это уже считалось верхом служебного рвения. Это были «золотые годы» для южных торговых родов, именно тогда сформировались те теневые капиталы, что теперь правили краем.

Где же был Государь? Государь был занят. Ему было не до контрабандистов — он занимался парадами, укреплением «вертикали» и борьбой с внутренними смутами.

Раз император не вмешивался, всё решали министры. Видя, что частную торговлю не искоренить, они решили возглавить процесс: ослабили гайки, признали часть оборотов легальными, чтобы хоть как-то пополнять казну и собственные карманы. Порты ожили, иностранные купцы потянулись к берегам, и политика изоляции начала фактически разваливаться.

Но нынешний Государь оказался самым «упрямым» из всех. Он придавал огромное значение легитимности и букве закона. Чтобы доказать верность заветам предков, он пошел на крайние меры: вновь ужесточил правила, закрыл почти все порты, кроме Кронштадта и пары южных гаваней, приказал уничтожать подозрительные суда и полностью запретил частный торг.

Но мир изменился. Он не был императором-завоевателем прошлого, способным казнить тысячи вольнодумцев. А Россия уже не была разоренной страной — восток империи сказочно разбогател за годы относительного спокойствия.

Богатство юга требовало предметов роскоши из-за океана. Кланы черноморских торговцев нуждались в прибыли, чтобы содержать свои поместья. Иностранные компании не собирались терять огромный российский рынок. Поэтому политика «закрытых дверей» была обречена на яростное сопротивление.

Именно в этот момент на море поднялась мутная волна. Остатки разбитых флотилий, беглые матросы, авантюристы всех мастей, оставшись без честного заработка в своих странах, потянулись к российским берегам. К ним, как к грязному снежному кому, прилипли местные жители, доведенные до отчаяния запретами, и разорившиеся купцы. Возникла мощная сила — тысячи людей на сотнях судов, которых называли «пиратами», хотя на семь-восемь десятых это были свои же, российские подданные, лишенные возможности торговать легально.

Эти люди мстили обществу грабежами и убийствами, но в то же время сохраняли тесные связи с «уважаемыми» торговыми домами. Те давали наводки, сбывали награбленное и снабжали «пиратов» порохом. Возник симбиоз: вы не даете нам торговать — мы будем грабить; вы закроете порты — мы высадимся в тихой бухте под покровом ночи.

Слабость береговой обороны, продажность чиновников и интриги в столице превратили эту ситуацию в кровоточащую рану.

Когда Алексей, сопоставив сведения из Тайной канцелярии, понял, что истинная причина смуты — в самом запрете на торговлю, правда открылась ему во всей полноте. Теперь ни одно событие на побережье не могло сбить его с толку.

Поэтому он с такой уверенностью сказал Максиму, что адмирал Луков погубил себя сам. Его жесткая политика — «сжигать лодки, карать пособников, ловить заговорщиков» — была лишь попыткой сильнее затянуть петлю на шее края. Он боролся с симптомами, не понимая сути болезни.

История Лукова была наглядным уроком: как только он своими действиями серьезно ущемил интересы местных магнатов, те немедленно подкупили столичных вельмож. На адмирала посыпались доносы. Сначала его полномочия ограничили, назвав их «избыточными», затем обвинили в «самоуправстве и казнях без суда», и в итоге блестящий офицер был раздавлен государственной машиной.

После его смерти чиновники и вовсе перестали заикаться о наведении порядка. Береговая оборона окончательно пришла в упадок, а «пираты» обнаглели настолько, что стали диктовать свои условия всему югу.

Если судить по этой истории, Николай I потерпел сокрушительное поражение — он был не в силах больше удерживать морские ворота запертыми.

План Максима по «усилению флота и береговой обороны» неизбежно задел бы натянутые нервы южных магнатов и столичных воротил. Какой губернатор рискнул бы вызвать огонь на себя? Кто из министров осмелился бы доложить об этом Государю?

Когда Алексей, шаг за шагом, разложил свои выводы перед Максимом, тот сидел в оцепенении добрых полчаса. Затем, не говоря ни слова, он схватил свою «Стратегию спасения востока» и разорвал ее в клочья. А после — небывалое дело для гордого Лозы — едва не рухнул перед Алексеем на колени, прохрипев: — Научи меня, Алеша. Покажи мне правду.

Алексей поспешно поднял его, но увидел, что на глазах неисправимого остряка блестят слезы. Горечь за судьбу отечества захлестнула обоих, и они долго сидели в тишине, подавленные осознанием масштаба катастрофы.

Слышен плач над волною морскою,

Восток в огне, и не видно конца.

Кто с железной и честной рукою

Сменит в штабе седого лжеца?

На вершинах седого Кавказа

Ветер рвет опаленные флаги.

Где же воля — единым указом

Дать простор для народной отваги?

С того дня их дружба стала нерушимой. Алексей брал у Максима уроки высокого штиля, философии и военной истории; Максим же жадно впитывал знания Алексея о политических интригах, искусстве компромисса и даже о таких вещах, как экономика и точные науки. Иногда они спорили сутками напролет. В итоге Алексей велел Ване привезти вещи и обустроить ему комнату в доме Максима — благо места хватало, а хозяин был только рад компании и не требовал платы за постой.

Алексей не возвращался домой вовсе не из жажды знаний. Он просто не мог заставить себя принять происходящее. Он понимал отца, знал, что тому одиноко, что иметь молодую хозяйку в доме — дело почетное… но принять это как факт своей жизни он не желал. «Что ж, — решил он, — будем жить врозь. Меньше видишь — крепче спишь».

В тихом доме Максима он нашел покой. Сидел под яблоней с книгой, спорил о высоком, кормил огромного черного пса Максима по кличке Пират и чувствовал, как тревоги отступают. «Здесь куда лучше, — думал Алексей. — Пусть Максим хоть на трехлетней женится — это его дело, меня не касается».

Так прошло несколько дней, пока на пороге не появился Николай.

Увидев его вороватую физиономию, Алексей крикнул: — Ваня, запирай ворота! Ваня, уже вышколенный барином, мгновенно задвинул засов.

Кинюша, оставшись по ту сторону, озадаченно спросил: — Это зачем еще? — Чтобы спустить собаку! — отрезал Алексей и действительно отцепил Пирата. Пес, прикормленный Алексеем лучшей колбасой, с яростным лаем бросился на гостя.

Кинюша взвизгнул, заметался по двору (он успел проскочить в калитку раньше засова) и в мгновение ока взлетел на старую липу, чудом увернувшись от клыков. Пират, разочарованный потерей добычи, встал на задние лапы, царапая кору и оглашая окрестности грозным рыком.

Кинюша молил о пощаде, но Алексей был неумолим. Наконец Николай выкрикнул: — У меня радостная весть для тебя! — Не желаю слышать, — холодно бросил Алексей, хотя знак псу подал — тот замолчал.

— Твой отец решил и тебе невесту подыскать! Сваха уже в доме сидит, ждет, когда тебя приведут на смотрины! — выпалил Николай с дерева. — Передай отцу, пусть на обеих сразу женится, — процедил Алексей. — Иди отсюда, предатель!

Николай осторожно сполз с дерева, косясь на собаку. — Да я сам только сегодня узнал, когда задаток уже был отдан! — оправдывался он.

Алексей остановился и обернулся. Гнев его немного поутих. — Ладно. Возвращайся и скажи батюшке: я на него зла не держу. Это его выбор, и я его уважаю.

— Тогда почему ты не идешь домой? — удивился Николай. — Считай, что мы разъехались. Будем жить разными домами, — Алексей пожал плечами. — Всё равно рано или поздно пришлось бы это сделать. Так лучше сейчас — честнее и спокойнее.

Алексей всё же беспокоился, что отец примет всё слишком близко к сердцу, и решил вернуться домой вместе с Кинюшей.

Едва он переступил порог, как к нему подскочила сваха. Расфуфыренная, в яркой шали, она так и расплылась в приторной улыбке: — Ах, батюшки мои! Посмотрите-ка на Алексея Николаевича! Такого статного красавца во всей губернии не сыскать, хоть десять уездов обойди!

— Вон! — Алексей даже не взглянул в её сторону. Голос его был холоднее льда. — Ваня!

Ваня, уже знающий крутой нрав молодого барина, подскочил мигом и, засучив рукава, вежливо, но твердо выставил старую сплетницу за дверь.

Кинюша поспешил следом за ними, и в комнате остались только Николай Павлович и Алексей.

Глядя на отца, который места себе не находил от неловкости, Алексей сохранял полное спокойствие. Он плавно поправил полы сюртука и медленно опустился на колени. — Батюшка, виноват я перед вами. Прошу, не серчайте, не губите свое здоровье из-за моей вспыльчивости.

Николай Павлович бросился к сыну, пытаясь его поднять, но Алексей словно прирос к полу — не сдвинуть. Он перехватил руки отца и тихо произнес: — Непутевый сын говорит горькие слова… Если я буду стоять перед вами, мне будет еще тяжелее на душе.

У Николая Павловича глаза покраснели от подступивших слез: — Алеша, голубчик, ну что ты такое творишь? Ты же меня стыдом выжигаешь! Всё, что у нас есть, всё, что я человеком себя снова почувствовал — это же твоя заслуга!

Алексей едва заметно покачал головой: — Одно с другим не путайте. Я не из тех, кто помыкает родителями, кичась своими успехами. Но в этом деле я и впрямь поступил несправедливо.

— Да в чем же несправедливость? Это я должен был первым с тобой посоветоваться! — лицо Николая Павловича пошло красными пятнами. — В управе наговорили, сосватали… Я и сам понимал, что разница в летах велика, всё не знал, как тебе признаться. А там люди ушлые, за моей спиной задаток передали, и я оказался меж двух огней. Пришлось к старшему брату идти, Кинюшуа звать, чтобы вместе с тобой потолковать. — Николай Павлович поспешно добавил: — Ты только на дядю не сердись, он ведь только о нас с тобой заботился.

— В этой истории никто не виноват, кроме меня, — Алексей вздохнул. — Вы вдовец уже три года, и имеете полное право на счастье. Даже если бы вы вдову присмотрели, её родня могла бы воспротивиться. Я всё обдумал: ваше право на личную жизнь неоспоримо, и я не вправе вас судить.

Николай Павлович почувствовал, как огромный камень свалился с его плеч: — Значит, не сердишься?

— Не сержусь, — Алексей выдавил слабую улыбку.

Николай Павлович утер глаза и просиял: — Ну и ладно! Я вот что решил: сначала мы тебе невесту пристроим, а уж потом я своим делом займусь. Так оно правильнее будет, и тебе не так неловко. — Он снова потянул сына за руки.

Но Алексей остался недвижим. Взгляд его стал стальным: — Батюшка, у меня есть две просьбы. Прошу вас, уважьте их.

— Говори, Алеша, всё исполню! — Николай Павлович был готов на радостях пообещать что угодно.

— Во-первых, когда вы женитесь, мне в доме станет… тесно. Прошу вашего дозволения поселиться отдельно. Мне нужно сосредоточиться на науках, подготовиться к экзаменам.

Николаю Павловичу не хотелось разлучаться с сыном, но он понимал, что так всем будет спокойнее — меньше поводов для неловких встреч с молодой мачехой. Он нехотя кивнул: — Что ж, поживи отдельно, коль так нужно. Но обещай заходить часто!

— Каждые три дня буду являться с поклоном, — пообещал Алексей. — И вторая просьба: пожалуйста, не спешите меня сватать.

— Неужто зазноба есть на примете? — хитро прищурился Николай Павлович.

— Нет никого. Просто сейчас душа к этому не лежит. Может, через год, может, через два… Не тревожьтесь об этом.

Николай Павлович рассудил, что сыну всего шестнадцать — время терпит. Он легко согласился: — Хорошо. Прямо сейчас велю сваху рассчитать и прогнать.

На этом семейная буря утихла.

Алексей перебрался к Максиму. До главного экзамена оставался месяц, и он с головой ушел в книги. Под его влиянием даже вечно гулящий Максим взялся за дело и начал писать скучные казенные сочинения, которые раньше и в грош не ставил. Алексей, просмотрев пару его работ, ахнул: — Послушай, да если бы в столице так писали, у нас бы все законы были как поэмы! Он никак не мог взять в толк, почему человек с таким слогом раз за разом проваливался на экзаменах.

Максим, который теперь доверял Алексею как брату, поведал ему свою печальную сагу. Максим был гением — и он это знал. Когда он впервые пошел сдавать на чин, его сочинение было коротким, острым и блестящим. Он был уверен в триумфе. Но он забыл, что бюрократическая машина требует объема — не меньше пятисот слов. Экзаменатор, увидев, что листок исписан лишь наполовину, даже читать не стал, припечатав: «Кратко до скудоумия», и завернул работу.

Три года спустя Максим вернулся. И надо же было такому случиться — попался тот же самый чиновник. Обида вскипела в Максиме. Он решил «дать объема»: расписал все пороки государственной службы так ярко и подробно, что места на бумаге не хватило. Он дописывал на столе, на стульях… Когда пришло время сдавать работу, он втащил мебель в зал. Экзаменатор в ужасе закричал: «Милостивый государь, держите себя в руках!». А Максим ответил: «Вам было мало? Кушайте теперь полной ложкой!». Итог был предсказуем: его выставили вон за «бесчинство и нарушение порядка».

В третий раз он писал чинно, но горечь и сарказм так и сквозили между строк. Экзаменаторы, прослышавшие о его «подвигах», видели в нем опасного смутьяна и снова провалили.

Выслушав это, Алексей горько усмехнулся: — Друг мой, если ты в ярости — не иди в чиновники. А если идешь — запри свою ярость на замок. Иначе этот круг никогда не разорвется.

— Я и сам это понимаю! — воскликнул Максим. — Но стоит мне увидеть их постные лица, как кровь в голову ударяет!

— Тебе сейчас не сочинения писать надо, а нервы лечить, — серьезно сказал Алексей. — Поживи спокойно.

— И как же? Есть верное средство? — заинтересовался Максим.

— Есть. Каждый день подметай комнаты, готовь обед, поливай цветы и гуляй с Пиратом. Вот увидишь — дух твой станет мирным.

Максим со смехом замахнулся на него: — Знал я, что ты шельма та еще! Хочешь моими руками свое хозяйство обустроить?

В этот момент раздался стук в дверь. Максим крикнул: — Открыто! Кому надо — заходи, кому не надо — прикрой плотнее!

В комнату ворвался густой аромат дешевых духов, и раздался звонкий смех. Алексей обернулся и… лицо его позеленело. Это была та самая сваха. — Да как же ты нас и здесь выследила⁈ — в сердцах воскликнул он.

Сваха, увидев Алексея, поначалу тоже оторопела, но быстро взяла себя в руки и, вздернув нос, прошествовала мимо него.

— Я, между прочим, не к вам, молодой человек, — бросила она через плечо и, расплывшись в медовой улыбке, обратилась к хозяину дома: — Я к вам, Максим Вениаминович!

Максим усмехнулся: — Неужто и мне решили партию подыскать?

Сваха прикрыла рот кружевным платком и затеребила его: — Помилуйте, Максим Вениаминович! Вы же человек видный, талант, каких во всей губернии не сыскать! Негоже такому дому без хозяйки стоять. Есть у меня на примете одна девица… племянница самого господина губернатора! Красавица, шестнадцать лет, из благородного семейства. Брат губернатора, человек почтенный, весьма наслышан о ваших успехах в словесности и спит и видит вас своим родственником. Коли есть желание, завтра же и поезжайте на смотрины.

Алексей подмигнул другу: — А что, дело доброе. Давно пора тебе бабу в дом, а то зарастешь грязью по самые уши, ни один Ваня не отмоет.

Увидев, что Алексей на этот раз на её стороне, сваха воспряла духом. Они в два голоса так насели на бедного Максима, что тот, одурманенный их красноречием, сам не понял, как согласился.

На следующий день, прифрантившись, друзья в сопровождении свахи отправились в путь. Наняли лодку и вышли из города, направляясь в поместье Соколовка, где жил брат того самого важного чиновника.

Место оказалось на редкость богатым: огромный дом с колоннами, тенистый парк, дворня, снующая туда-сюда. Хозяин дома, заядлый книгочей и почитатель таланта Максима, принял их с распростертыми объятиями. Весь день они провели в светских беседах, пили отличный херес и расстались лишь на закате, весьма довольные друг другом.

На обратном пути Алексей заметил: — По-моему, отличная партия. И девица скромна, и приданое за ней — целое состояние.

— Нет, — отрезал Максим. — И речи быть не может. — Это еще почему? — изумился Алексей.

— У неё фамилия такая же, как у того подлеца-министра из Петербурга! — с пафосом провозгласил Максим. — Моя совесть не позволит мне взять в жены женщину с такой фамилией.

— У тебя точно голова перегрелась на солнце! — Алексей едва не расхохотался от нелепости этого довода.

Но как он ни убеждал друга, тот стоял на своем. За этими спорами они не заметили, как добрались до городских застав. Но вместо привычного спокойствия их встретило тревожное зрелище: из ворот одна за другой выходили роты солдат и отряды ополченцев с ружьями и саблями. По самым скромным подсчетам, из города уходило больше тысячи вооруженных людей.

Друзья в недоумении вытянули шеи, и тут же были замечены патрулем. Солдаты, подозрительно оглядев их щегольские наряды, решили, что это вражеские лазутчики, и взяли их под микитки. Алексей, понимая, что сейчас не время для гордости, громко крикнул: — Постойте! Я племянник полковника Вершинина, пришел проводить дядю!

Максим тут же подхватил: — А я близкий друг и помощник полковника, тоже прибыл к отбытию! Алексей сердито шикнул на него: «Опять за старое?». Максим лишь хитро подмигнул.

Тут из рядов ополченцев вышли местные жители: — Да это же наш Максим Вениаминович, сочинитель! — крикнул один. — А это Алексей Николаевич, его верный спутник! — добавил другой.

Конвойные, успокоившись, провели их к штабной палатке. Сам полковник Вершинин как раз заканчивал совещание. Увидев Алексея, он заметно повеселел: — Насилу вас нашли! Хоть перед самым выходом свиделись.

— Наставник, куда же вы с таким войском? — встревоженно спросил Алексей.

— Не здесь, голубчик, не здесь, — Вершинин отвел их в сторону, где не было лишних ушей. — Дело дрянь. На востоке фронт прорван, многотысячная орда неприятеля и пиратские шайки осадили прибрежные города. Адмирал Корнилов и генерал Истомин из последних сил держатся. Я собрал всех, кто может держать оружие, идем на выручку.

— А как же наш город? — севшим голосом спросил Алексей. — Мы же остаемся без защиты?

— Если восточные крепости падут, нас уже ничего не спасет, — сурово ответил полковник. — Но пока они стоят, враг сюда не сунется.

— А если враг обойдет заслоны? Если малые отряды просочатся лесами? — не отступал Алексей.

— На этот случай в каждом селе есть своя самооборона, — Вершинин положил руку на плечо Алексея. — В городе я оставил пятьсот ополченцев под командованием капитана Соколова. Вы оба — люди умные, просвещенные. Случись что — помогайте ему советом и словом. На вас надеюсь.

— Можете на нас рассчитывать! — хором ответили друзья.