2

Катя была почти уверена, что от волнения за свою будущую судьбу не уснет до утра, но дорожная усталость взяла свое. Она отключилась, едва коснувшись головой подушки.

За ночь выспалась и отдохнула, значит, не было причин откладывать жизнь на завтра.

Выпив кофе из цикория и ячменя с двумя кусками хлеба, Катя вышла из дому, когда соседи только еще начали просыпаться. Ей не хотелось получать очередную порцию сочувствия и житейской мудрости от Лидии Ильиничны. Да и соседка Галя, признанный авторитет в вопросах семьи и брака, тоже бы щедро одарила этим продуктом, благо ресурс неисчерпаем, чем больше даешь, тем больше остается. Галя была счастливо замужем за сотрудником сберкассы, тихим, как тень, и только двое детей-дошкольников подтверждали реальность его существования. В принципе Кате были давно известны секреты женского счастья в Галином понимании: держать в ежовых рукавицах, гонять дружков, на пушечный выстрел не подпускать подружек, пивко по выходным, водочка по праздникам. Если это и была истинная формула успеха, Кате не хотелось ее применять даже теоретически.

Она ушла, надеясь, что за утренними кухонными хлопотами соседки вдоволь обсудят ее расставание с мужем и сами придумают такую душераздирающую легенду, что спрашивать самое Катю уже потеряет всякий смысл.

Хотелось прогуляться по родному городу, но на улицах было промозгло и сыро, воздух полнился мелкой водяной пылью, и кое-где под ногами еще лежала снежная каша.

Не самое лучшее время для прогулок и воспоминаний. Впрочем, плохая погода никогда не пугала Катю, если быстро идти, то холода и не чувствуешь, гораздо хуже, что темные улицы с мокрыми, будто продрогшими домами напомнили ей зиму, когда они с Владиком шатались по Ленинграду все вечера напролет.

Так, ежась то ли от сырости, то ли от противных воспоминаний, Катя добрела до туберкулезной больницы. В скверике росли елочки с уютной пушистой хвоей, и окна корпусов светились, где по-утреннему бодро, а где мертвенной ультрафиолетовой голубизной.

Катя решительно прошла в ворота. Отдел кадров, конечно, был еще закрыт. Редкие сотрудники спешили по своим делам, не обращая на нее внимания, и Катя стеснялась их отвлекать. Ходила по территории, заглядывая в окна, пока по бестеневым лампам не опознала операционную. Значит, хирургическое отделение в этом корпусе, решила она и вошла.

В вестибюле ее встретила нянечка и, узнав, зачем пришла Катя, чрезвычайно оживилась и лично провела к старшей оперблока. Та оказалась очень пожилой, даже, пожалуй, старой сухопарой дамой. Катя знала такой тип женщин, которым бог за беззаветное служение людям дает мало земных благ, зато наделяет силой, выносливостью и долголетием.

Старшая говорила довольно сухо и неприветливо. Спросила, почему отчислили из института, почему уволилась с такой хорошей работы в академии. На первый вопрос Катя ответила честно, а на второй пришлось промямлить «по семейным обстоятельствам».

Старшая поджала губы, и Катя поняла, что с таким шлейфом проблем ее не возьмут на работу даже сюда. И только она приготовилась извиниться за беспокойство и встать, как старшая резко спросила:

– Дренаж по Бюлау знаешь что такое?

Катя рассказала.

– Ну пойдем тогда в кадры, – вздохнула старшая.

Катя послушно засеменила вслед за ней по извилистым коридорам, вымощенным метлахской плиткой. Вдоль стен стояли каталки с биксами, с кипами белья, две санитарки, такие же пожилые, как старшая, везли больного с землистым изможденным лицом. На руке, лежащей поверх клетчатого больничного одеяла, Катя заметила густую замысловатую татуировку. Колесо, видно, заедало, потому что каталка споткнулась, санитарка чертыхнулась, а больной засмеялся, показав черный щербатый рот.

Катя улыбнулась ему в ответ, радуясь, что возвращается в привычную больничную жизнь.

Кадровичка, строгая дама лет шестидесяти (вообще Катя успела заметить, что в целом здесь сотрудники были сильно постарше, чем в академии), производила впечатление настоящего «дворянского отродья» и с пониманием отнеслась к Катиным анкетным трудностям. Дождавшись, пока старшая уйдет и они останутся в кабинете вдвоем, кадровичка посоветовала Кате всюду, где только возможно, писать «сведениями не располагаю». Она росла на руках у Тамары Петровны, про которую, учитывая многолетний труд на благо советской власти, смело можно писать «из служащих», а про мать и отца сирота имеет право ничего не знать. Про родственников мужа и говорить нечего. Если он не счел нужным познакомить молодую жену со своим семейством, то откуда она узнает? Не приснятся же они…

«В изложении своей биографии проявите разумную сдержанность, ибо проверки к нам редко заглядывают. Туберкулеза боятся», – заметила кадровичка вполголоса.

«Ну да, – подумала Катя весело, – от микобактерии наганом не отмахнешься».

К трем часам дня Катя была уже полноправным рабочим человеком, даже со спецодеждой и талонами на усиленное питание.

Словно отвечая Катиному настроению, вдруг распогодилось, тучи расползлись, открыв сильное мартовское солнце. Оно заливало белым светом оконные стекла, искрилось в слежавшихся остатках сугробов, рассыпалось в лужах. Люди поднимали лица к небу, будто не знали, откуда идет этот яркий свет, щурились и улыбались.

Свернув в переулок, Катя увидела, как по тротуару бежит, бурля и сверкая, ручей, и какой-то малыш самозабвенно прыгает у самых его истоков.

От вида этой искрящей радости у Кати навернулись почему-то слезы на глаза, но она быстро взяла себя в руки и поверила, что жизнь-то, черт возьми, налаживается! После витания в облаках у нее наконец появляется почва под ногами. Есть работа. Причем опасная, можно сказать, передовая медицины. Без крайней необходимости партия и НКВД на эту передовую, похоже, не суются. Доносчики и стукачи есть везде, но все же… Чтобы работать с туберкулезом, надо быть честным и самоотверженным человеком, а эти качества плохо сочетаются с доносительством. Короче говоря, есть хороший шанс избежать внимания органов. Правда, заразиться туберкулезом тоже шанс неплохой, но, с другой стороны, от этого не застрахован никто и нигде. Если соблюдать санитарно-эпидемиологический режим, то все обойдется. Конечно, в туберкулезе своя специфика работы, которую она пока не знает, но старшая обещала поначалу ставить ее на общехирургические операции. У больных туберкулезом случаются и аппендициты, и прободные язвы, и все что угодно, но от всех недугов они должны лечиться в специализированном стационаре. Поэтому здесь есть отделение общей хирургии, в которой Катя после работы с Воиновым неплохо ориентируется, так что нянчиться с ней не придется. А в свободное время будет приглядываться и потихоньку входить в курс фтизиохирургии.

Ах, если бы можно было пойти в библиотеку академии, там столько пособий и руководств на эту тему… Но она больше не сотрудник, ее не пустят.

Но в академию все же надо сходить. Не хочется, ах, как не хочется, ноги не несут, но надо явиться в оперблок и попросить прощения за свое внезапное бегство. Естественно, Татьяна Павловна не простит, и даже приблизительно понятно, что она скажет, но придется это перетерпеть. Перенести заслуженное наказание, иначе этот незакрытый долг так и будет висеть, изматывать душу.

Остановившись возле коммерческого магазина, Катя прикинула, сколько у нее денег в кошельке. Если учесть, что она теперь рабочий человек с небольшой, но постоянной получкой и талонами на усиленное питание, то выходит не так уж и мало. Много даже выходит, Таточка не скупилась, снаряжая любимое дитя в дорогу.

Немного конфузясь своего перелицованного пальтишка, Катя вошла в магазин и купила большой кулек разных конфет, не из самых дорогих, но и не дешевых.

Раз принято угощать коллектив при увольнении или другом важном событии в жизни, то и ей надо так поступить.

Катя вошла в академию, чуть горбясь от стыда и остро жалея, что больше не является частью этого прекрасного, уже ставшего родным организма. Она была убеждена, что сотрудники презирают ее за позорное бегство и при встрече не станут это скрывать, однако все знакомые, кого она увидела по дороге в оперблок, здоровались с нею прохладно, но приветливо, как всегда, будто она и не увольнялась. Операционная сестра Катя играла в их жизни очень скромную роль, и до ее жизненных перипетий им было мало дела.

Возле дверей в операционную Катя остановилась. Посторонним вход в святая святых клиники строго запрещен, а она теперь именно посторонняя здесь. Не воспользоваться ли этим предлогом, чтобы удрать, а конфеты просто передать через нянечку?

К счастью, судьба не дала ей смалодушничать. Дверь распахнулась, и из нее вышла Татьяна Павловна собственной персоной.

Сердце Кати сжалось, но старшая вдруг широко улыбнулась:

– Катя! Какими судьбами!

– Хочу извиниться…

– За что?

– Уволилась так резко, подвела вас.

– Ой, Кать, не бери в голову, – отмахнулась Татьяна Павловна, – все мы люди, все всё понимаем…

Сердце предательски екнуло. Неужели приходили все-таки из НКВД за нею?

– В каком смысле? – спросила Катя сипло.

– Любовь для женщины превыше всего. А когда такой жених, так не только про службу забудешь…

– Простите, пожалуйста, – повторила Катя.

– Тем более мы давно видели, к чему все идет! – старшая лукаво засмеялась.

– Да?

– Ну конечно! Шила в мешке, знаешь ли…

Катя подала Татьяне Павловне кулек с конфетами:

– Возьмите, пожалуйста. От чистого сердца.

– О, так у нас девичник намечается?

– Я просто так…

Но Татьяну Павловну было уже не остановить. Она стремительно сбегала за ключом от заброшенной аудитории, расположенной в торце оперблока, но куда можно было войти не через стерильную зону. Аудитория была маленькая, неудобная, и из-за своего расположения на отшибе избежала ремонта, так и осталась напоминанием разрухи двадцатых. От стен пузырями отходила краска, оставляя причудливые наскальные рисунки, в которых человек с воображением мог угадать бизона или кита, парты были почти все разломаны, частично на дрова, частично просто так, учебные плакаты с видами кишечного шва и схемами кровоснабжения внутренних органов пожелтели и выгорели, но продолжали стойко нести свою вахту в простенках. Из-за какой-то архитектурной ошибки здесь всегда было холодно, поэтому занятий давно не проводили, и сестры оперблока использовали это помещение для собраний и таких вот стихийных сборищ, какое намечалось сейчас.

Катя сбегала за кипятком, Татьяна Павловна достала из секретной тумбочки чашки и стаканы и отправила делегата во второй оперблок с сообщением, что Катька Холоденко, которая больше не Холоденко, зовет на девичник.

Она думала, что никто не придет, но внезапно появились почти все сестры, с которыми она работала, обнимали ее и поздравляли так тепло и искренне, что Катя чуть не прослезилась, и сделалось очень стыдно за скромный кулек конфет.

Устроились вокруг преподавательского стола, длинного и узкого, и Катю посадили во главу, отчего она совсем сконфузилась.

– Ладно, ладно, тихоня! – смеялись сестры. – Не смущайся!

– Молодец, что пришла, – сказала Татьяна Павловна, поднимая чашку на манер бокала, – равняйтесь, девочки, на Катю. Такая важная стала дама, а не зазналась! Жаль нам тебя потерять, конечно, но ты правильно сделала, что уволилась. Когда жена начальника клиник работает простой сестрой, это для всех неудобно. Тебе слова в простоте нельзя было бы сказать, чтобы не прослыть барыней, а нам тоже не расслабиться… Ведь у жены от мужа секретов нет!

Начались расспросы, впрочем, касались они в основном внешней стороны дела. Как делал предложение, была ли свадьба, кого приглашали, шила ли Катя платье, и, самое главное, покажи наконец кольцо!

На эти вопросы Катя могла отвечать, почти не кривя душой. Александр Николаевич сделал предложение внезапно, когда она меньше всего этого ждала, они просто расписались в загсе в присутствии одной Тамары Петровны, и одета она была точно так же, как сейчас. Про кольца просто забыли.

Правдоподобие придавало этому вранью какой-то оттенок бесстыдства, и Катя была рада, когда товарки оставили ее в покое и переключились на воспоминания о собственных свадьбах. Только Татьяна Павловна выходила замуж до революции, со старорежимной пышностью, а остальные никто не получил той сказочной церемонии, о которой мечталось в детстве. Даже Элеонора Сергеевна загрустила, припомнив, как они с Воиновым сбегали в загс между операциями.

– Буквально расписались, пока подавали следующего больного, – мечтательно улыбнулась она, – иначе неизвестно, когда бы нам удалось выкроить свободный день, чтобы ни он ни я не дежурили.

– Толку-то во всех этих обрядах, – решительно заявила Любочка, еще незамужняя, – пережиток прошлого.

– Конечно, – кивнула Элеонора Сергеевна, – главное, выходить замуж по любви и с легким сердцем.

– Ах, дорогие мои, не знаю… – протянула Татьяна Павловна, – все эти пустячные хлопоты, они, конечно, ни на что не влияли, но, знаете ли, придавали жизни смысл. Сначала подружек замуж выдаешь, потом сама готовишься… Шьешь платье, а сердце обмирает, каково оно будет? И радостно, и страшно…

Катя сидела ни жива ни мертва. Она не имела права на все эти ласковые слова, на радость и сочувствие, на по-доброму ехидные замечания, что после свадьбы Стенбок, конечно, не стал похож на человека, но все-таки теперь напоминает каменного гостя самую чуточку поменьше. Впервые она на собственной шкуре прочувствовала, что «запутаться в паутине лжи» – это не красивая избитая метафора, а совершенно конкретное и очень неприятное состояние. Тонкая паутина, а держит крепко, не выпутаешься. И не оправдаешься перед собой, что это все ради спасения жизни и никому не причиняет вреда, значит, оправдано.

Стало еще горше, когда Татьяна Павловна принялась хвалить Катю. И работала-то она прекрасно, и с коллегами находила общий язык, и хирурги всегда были ею довольны. Настоящий бриллиант, жалко было потерять. Но все понимают, что жена такого высокопоставленного человека должна полностью посвятить себя семье. «А то бегал как дикий, везде неполадки искал, а сейчас домашнего борща поест и успокоится».

В ответ Катя только шептала: «Спасибо, но я не знаю, как у нас все сложится».

– Да сложится, сложится, не переживай! – сказала Татьяна Павловна. – Он же от тебя без ума, это сразу было понятно!

Катя потупилась.

– Да не красней! Дело-то житейское! Ты думаешь, мы бы тогда так легко с этими несчастными окнами отделались, если бы он тебя не увидел? – засмеялась Татьяна Павловна. – Получили бы по первое число! Но слава богу, Стенбока сразила стрела Амура и в полную силу он орать уже не мог!

Катя попыталась рассмеяться вместе со всеми. Неужели ей тогда не померещился тот особенный взгляд Александра Николаевича? И неужели этот взгляд, холодный, пронизывающий, даже неприязненный, со стороны казался проявлением любви? Нет, нет, это просто невозможно! Стенбок серьезный человек, умный и ответственный, он ни за что не влюбился бы в простую медсестру, не самую красивую даже среди присутствующих… Господи, какая глупость! Если бы он влюбился, то так бы честно и сказал сразу. На плечах Александра Николаевича вся клиническая работа академии, у него просто нет времени на любовные томления и прочие охи-вздохи!

Татьяна Павловна говорит это, потому что хочет казаться очень проницательной и мудрой, вот и все. Не стоит обращать внимания.

Конфеты почти все исчезли, но Любочку все равно послали к титану за новой порцией кипятка, и, глядя на добрые улыбающиеся лица, Катя поняла, что нескоро еще найдет благовидный предлог, чтоб уйти.

Вдруг дверь аудитории распахнулась, и на пороге появился Стенбок, тяжелой поступью и суровым взглядом действительно напомнивший Кате каменного гостя.

– Так, – сказал он голосом неумолимого командора, – что здесь происходит?

– Всего лишь запоздалый девичник, Александр Николаевич, вашей, между прочим, супруги, – засмеялась Татьяна Павловна, – рабочее время кончилось, имеем право.

Он кивнул и посмотрел на Катю таким ледяным взглядом, что она поежилась.

– Всегда поражался женской способности по любому поводу немедленно пить чай, – процедил он.

– А лучше мужская немедленно пить водку? – фыркнула дерзкая Любочка, входя с полным чайником. – Осторожно, Александр Николаевич, не обожгитесь.

Стенбок отступил и помог Любочке поставить тяжелый чайник на стол.

– Что ж, раз законных оснований прекратить это у меня нет, разрешите откланяться.

– Стойте, стойте, Александр Николаевич, – Татьяна Павловна поднялась и взяла его за локоть, – садитесь с нами.

– На каком основании? Я ведь не девица.

– А наш девичник плавно перейдет в свадьбу! Давайте, давайте!

Катя сидела ни жива ни мертва, не зная, как прийти ему на помощь. Какой предлог, какое вранье защитит его от напора Татьяны Павловны?

– Право… – начал Стенбок.

– Нет уж, мы вас так просто не выпустим! Рабочее время кончилось и у вас! Садитесь! Катя сказала, что вы не праздновали, так вот и сыграем свадебку!

– Вы слишком много себе позволяете, дорогая Татьяна Павловна, но, черт возьми, почему бы и нет? – вдруг сказал Стенбок.

Катя оглянуться не успела, как рядом с нею поставили табуретку и усадили Александра Николаевича. Теперь они были как настоящие жених с невестой на деревенской свадьбе, сидели в торце стола рядышком, соприкасаясь плечами.

Любочка проворно достала жениху чашку, налила заварки и кипятку, пододвинула блюдечко с остатками конфет. Катя улыбнулась ей. Расторопная Любочка ей нравилась, и жаль, что из-за увольнения они никогда не станут подругами.

С появлением Стенбока радостная непринужденность угасла, сестры сидели чинно, выпрямив спины, и пили чай маленькими глоточками.

Кате больше всего на свете хотелось куда-нибудь исчезнуть, испариться без следа. Было очень стыдно, что она своим появлением спровоцировала этот фарс и заставляет хороших людей поздравлять ее с тем, чего не существует. И Александру Николаевичу приходится терпеть… Она робко покосилась на своего фиктивного мужа. Он пил чай с непроницаемым лицом, но наверняка под ледяной оболочкой бушевала злость на бестолковую Катю, которая поставила его в ложное и неприятное положение.

В воцарившейся за столом тишине Стенбок вдруг постучал ложечкой о край чашки и поднялся:

– Дорогие дамы, – сказал он торжественно, – благодарю вас за ваш труд, без которого никакая деятельность в академии была бы невозможна. Благодарю за ласковое отношение к моей жене, что приняли ее в коллективе и воспитали из нее хорошего специалиста. Мы все, весь врачебный состав и администрация, чрезвычайно вас ценим и очень любим, и, вероятно, неправильно, что почти никогда вам об этом не говорим. Спасибо вам, сестры! И хочу заметить, что сейчас, в данной диспозиции, я не ваш начальник, а счастливый новобрачный, поэтому прошу вас временно забыть о субординации. Раз у нас праздник, так давайте праздновать, черт возьми.

С этими словами он сел на место и взял с блюдечка самую маленькую и невзрачную конфетку.

– Ой, товарищи дорогие, – Татьяна Павловна вдруг схватилась за голову, – а что это у нас чай такой горький, скажите на милость?

– Да-да, – засмеялась Любочка, – и конфеты горькие, прямо есть невозможно.

– Горько, горько, – подхватили сестры, глядя на Катю и Стенбока в радостном ожидании.

Катя сидела ни жива ни мертва, понимая, что Александр Николаевич если и не готов был немедленно придушить ее собственными руками, то уж точно сто раз проклял свое великодушие. Она надеялась, что сейчас он снова заморозит обстановку, ледяным взглядом успокоит расходившихся сестер, но Стенбок вдруг поднялся, повернулся к ней лицом и подал руку, чтобы она тоже встала.

Что ж, ничего не оставалось другого.

Катя поднялась. Она впервые поняла, что почти одного роста с Александром Николаевичем, его холодные светлые глаза оказались почти вровень с ее собственными и смотрели внимательно и равнодушно. В какую-то секунду ей показалось, что Стенбок подмигнул ей, но так быстро, что, наверное, это просто привиделось из-за сильного волнения.

– Горько, горько, – скандировали сестры.

Руки Александра Николаевича осторожно легли Кате на затылок. Это были теплые, неожиданно мягкие ладони, от которых по всему Катиному телу вдруг прошла волна спокойствия. Среди постоянных тревог и волнений неожиданно выпал миг уверенности, будто она не одинока и в жизни все, конечно, не будет хорошо, но делается именно так, как и должно делаться.

Но не успела она насладиться этим мгновением, как Стенбок поцеловал ее троекратно, как раньше целовались на Пасху. Не было в этом ни похоти, ни страсти, но целовал он обстоятельно и неторопливо теплыми, сухими, чуть шершавыми губами. И Катя вдруг поняла, что отвечает ему. Что губы ее прижимаются к его обветренной щеке, а руки вдруг сами по себе оказались у него на груди. Как только она это осознала, сразу отдернула руки, но Александр Николаевич уже сам отпустил ее.

Катя быстро села и потупилась в тщетной надежде, что никто не заметит, как она покраснела.

Посидели еще минут сорок, не так весело, как до прихода Стенбока, но вполне приятно, а потом слово взяла Татьяна Павловна:

– Как ветеран семейной жизни, хочу напутствовать молодых, – произнесла она серьезно. – Совет да любовь желают обычно, и совет тут не зря на первом месте. Всякое будет, всякое ждет, и горе и радость, и хорошее и плохое, будьте готовы и решайте проблемы! Главное – решайте проблемы! Не отмалчивайтесь, не заметайте под коврик, а решайте! Любая нерешенная проблема – это хронический гнойник со всеми вытекающими. Интоксикация, истощение, ну да что я вам рассказываю, вы лучше меня знаете.

Стенбок усмехнулся:

– Татьяна Павловна, я не практикующий врач, а всего лишь организатор здравоохранения, так что вряд ли я знаю это лучше вас. За совет благодарю, он бесценен. Спасибо за прекрасный вечер и разрешите откланяться.

С этими словами он подал Кате руку, и она послушно последовала за ним до самого его кабинета.

– Простите, Александр Николаевич, – начала она сразу, как только они вошли, – поверьте, когда я шла сюда, то не думала, что так получится.

– Ничего, Катя, – сказал он холодно и пододвинул ей стул. Она села. Стенбок устроился напротив и внимательно смотрел на нее. В его светлых, почти прозрачных глазах ничего нельзя было прочесть.

– Я просто зашла в оперблок извиниться за свое внезапное увольнение, а дальше как-то само покатилось…

– Все в порядке, – повторил он, кажется, с досадой, – я даже почувствовал себя живым. В сущности, это я должен перед вами извиняться, что воспользовался случаем и сорвал поцелуй, но я не видел способа его избежать, не оскорбив коллектив. Надеюсь, я не позволил себе лишнего?

– Нет, что вы…

– Хорошо. – Стенбок коротко кивнул. – Вы молодец, Катя, что пришли, потому что я сам хотел повидаться с вами.

– Да? Зачем?

Он усмехнулся:

– Мы с вами женаты, если помните.

– Александр Николаевич, ради бога, простите, что я вовлекла вас в эту авантюру. Тогда я просто обезумела от страха. Поддалась панике…

Стенбок прервал ее бестолковое бормотание:

– Катя, если бы вы обезумели и поддались, то вы бы согласились стать осведомительницей. Но вы устояли, а в наших дальнейших действиях я вижу только разумную предосторожность, в которой нет ничего постыдного ни для вас, ни для меня.

От его спокойных слов Кате становилось легче, но взглянуть ему прямо в глаза она все же не решалась.

– Вы попали в беду, Катя, и я просто помог, чем мог, – продолжал Стенбок, – прошу вас смотреть на это так и никак иначе.

– Я вечно буду вам благодарна, Александр Николаевич, только я, наверное, преувеличила опасность….

– Ничуть, – перебил он, поднялся, подошел к двери и плотно закрыл ее. Потом приблизился к Кате почти вплотную, склонился над ней и шепотом повторил: – Ничуть. Органы не прощают своеволия и с удовольствием наказывают одного, чтобы остальным неповадно было. Одна надежда, что в связи с убийством Кирова у них там такой переполох, такая внутренняя грызня, что действительно стало не до простых людей. Но это, сами понимаете, до поры до времени. Сейчас вам нужно затаиться.

– Да я и так…

– Тише воды, ниже травы. Кроме того, будьте внимательны, и, если заметите что-то подозрительное, немедленно дайте мне знать.

Катя пожала плечами. Они с Таточкой порой почитывали книжки про шпионов, и всякий раз смекалка простых советских граждан приводила их в изумление. Таточка еще обладала клинической настороженностью, а Катина способность замечать что-то подозрительное была равна нулю.

– Вряд ли они будут со мной церемониться, просто заберут, да и все, – вздохнула она.

– Что ж, тогда я быстро об этом узнаю.

– Вы тогда сразу откажитесь от меня.

– Соображу, что делать, – бросил Стенбок, – ладно, не будем гадать, а займемся лучше насущными вопросами. Скажите-ка мне, любезная супруга, есть ли у вас деньги?

– Есть.

– В самом деле?

– Да, Александр Николаевич. Я устроилась на службу.

– Правда?

Катя коротко рассказала о своих утренних приключениях.

– В туберкулез? – нахмурился Стенбок. – Довольно опрометчивый шаг.

Катя пожала плечами:

– Кто-то же должен работать с этими пациентами.

– По моему глубокому убеждению, туберкулезным больным в нашем климате делать нечего. По выявлении заболевания их надо немедленно направлять в санаторий в подходящей местности, а не устраивать тут санаторий для туберкулезной палочки. Чтобы она резвилась, крепла и напрыгивала на всех подряд. Черт возьми, Катя, мне было бы спокойнее вас содержать, чем знать, что вы каждый день дышите бациллами в ленинградском климате, который и без этого благоприятствует развитию чахотки.

Слова эти показались Кате неприятны, хоть и были продиктованы искренней заботой. Она встала и сказала, что ей пора идти.

– Я провожу. – Стенбок потянулся за шинелью.

– Что вы, не стоит беспокоиться.

Процедив сквозь зубы, что будет выглядеть очень странно, если они уйдут из академии порознь, Стенбок распахнул перед нею дверь.

В молчании они дошли до гардероба, где нянечка злобно поглядывала на одиноко висящее на крючке Катино пальтишко и швырнула ей его с явным намерением присовокупить парочку нелестных слов, но тут подошел Стенбок, взял пальто, и нянечка осеклась.

Он помог ей одеться, подал руку, и они вышли из тяжелых дубовых дверей как настоящая пара.

Долгий, полный событий день, начавшийся, как казалось Кате, в незапамятные времена, подходил к концу. Ночь разливалась еле заметной каплей тьмы по акварельным ленинградским сумеркам, последние черные ноздреватые сугробы таяли на глазах, и наползающий с реки туман нес в себе надежду.

Это был промозглый, пасмурный вечер, туман подходил все ближе, сгущался вместе с темнотой, и, казалось, захватывал, растворял в себе город. Кате вдруг показалось, что она спит или перенеслась куда-то в царство призраков, и Стенбок, спокойно и молча шагающий с нею рядом, это тоже призрак.

Наверное, она просто устала и переволновалась за день, вот и все.

Катя думала, что он проводит ее только до трамвайной остановки, но Александр Николаевич вскочил в вагончик вслед за нею и доехал до самого дома. Молчание было тягостно, а о чем с ним говорить, Катя не знала, и всю дорогу оба сосредоточенно смотрели в окно, будто никогда не видели стоящих вплотную темных домов с высокими узкими окнами.

Около парадной Александр Николаевич наконец простился с нею, наказав быть внимательной и осторожной, на службе соблюдать технику безопасности и ни в коем случае не стесняться обращаться к нему за помощью.

– За любой помощью, Катя, будь то материальная или какая-то иная, – подчеркнул он холодно, по-старомодному склонил голову и удалился.

Только войдя к себе в комнату и сняв пальто, Катя поняла, как устала. В сущности, ничего не делала, но слишком много событий нес в себе этот бесконечный день.

От усталости и новых впечатлений Катя не заметила, что в кухне ее примус сдвинут на самый краешек стола.