3

Муру вызвали на бюро райкома. Теоретически она могла бы и не ходить, все же райком – не тот уровень, на котором должен оправдываться партийный лидер организации всесоюзного масштаба. С другой стороны, завод Красный Путиловец, ныне Кировский, тоже организация всесоюзного значения, и ничего. Бегают секретари в райком, каются как миленькие. Нет, не стоит обострять, а то сразу навесят какой-нибудь ярлык, уклонистки там или зазнавшейся, благо таких штампов в партийных органах целый арсенал на любой случай.

Было еще очень противно идти на бюро вот почему: ей не сказали заранее, в чем она провинилась, по поводу какой конкретно оплошности ее собираются «проработать». В сущности, мелочь, пустяк, но очень унизительно. Будто они помещики, а она дворовая девка, которую неопределенностью угрозы заставляют вспомнить все свои прегрешения. Раньше тоже бывало всякое, и у отца в кружке тоже «разбирали» товарищей, если они имели неосторожность оступиться, но всегда им заранее сообщали суть претензии, чтобы они могли оправдаться, если обвинения несправедливы, или хотя бы осознать свои ошибки и искренним раскаянием вернуть доверие товарищей. Во всяком случае на публичную порку это никогда не было похоже.

Ей же просто позвонили из райкома и равнодушно бросили, что в четверг ждут к восемнадцати ноль-ноль на заседании бюро, где будут рассматривать ее вопрос. Когда Мура робко поинтересовалась, в чем именно заключается вопрос, трубка буркнула: «Придете и узнаете», и немедленно разразилась длинными гудками.

Звонок раздался в понедельник, и до четверга Мура терялась в догадках. Черт возьми, по партийной линии она чиста, как ангел! Если, конечно, коммунисту дозволительны такие выражения. Ни одного слова отсебятины, ни единой собственной даже самой крохотной точечки зрения, ни звука критики генеральной линии. Все выверено по линеечке, извилины в голове лежат ровненько, как строки передовицы «Правды». На партсобраниях и общих собраниях коллектива она только эту передовицу и пересказывает максимально близко к тексту. Докладчики у нее тоже проверенные, от врачей Бесенков, который просто любит звук своего голоса и готов хоть тысячу раз повторять одно и то же, от среднего медперсонала восходящая звезда Антипова, которая в своем карьерном рвении скорее язык себе откусит, чем сболтнет что-нибудь не то. Больше никто на трибуну не рвется, руководителей лучших подразделений приходится силком на нее затаскивать, чтобы рапортовали о своих достижениях, и всем видно было, на кого должен равняться коллектив.

Господи, да все заняты настоящим делом, лечат людей! Мысли только о медицине вообще и о пациентах в частности. Все же в академические клиники поступают в основном сложные случаи, которые не сразу раскусишь. Иногда несколько дней врачи головы ломают, прежде чем поймут, чем болен человек и как его лечить. Все силы уходят на работу, и умственные, и физические, на себя, на семью остается самая крошечка. Константин Георгиевич иногда так устает, что ужинать не может, жена делает ему воду с вареньем, которую он выпивает уже в полусне. И сама Элеонора Сергеевна тоже… Сутки отдежурит, потом целый день у стола отстоит, так до дома еще как-то дойдет, а по лестнице уже еле поднимается, будто ей девяносто лет. «В каждой лодыжке по полному чайнику воды», – как-то сказала она Муре, когда та помогала ей снять ботики с распухших ног. Короче говоря, люди работают на пределе сил, где тут вникать в нюансы марксизма-ленинизма. Тем более что народ болеет при любой власти. Тут Мура запнулась. Может, ее за такие пораженческие настроения и вызывают? Ведь официально при социализме люди будут болеть гораздо меньше. Хорошо бы так. Голодать не будут, в подвалах жить не будут, от безнадеги перестанут пьянствовать и развратничать, дети станут рождаться крепенькими и расти будут в достатке и любви. Вдруг и правда народ поздоровеет?

Несмотря на тревогу по поводу предстоящего бюро, Мура улыбнулась, представив себе жизнь лет через пять-десять. Веселые люди, красивые краснощекие дети, радость кругом. Сколько ни пройдешь по Невскому, например, проспекту, ни на одном лице не увидишь отчаяния и тревоги. Все знают, что дети их будут сыты, выучены и при необходимости вылечены, а раз так, то и жизнь прекрасна. Молодым – влюбляться, жениться и рожать, а старым просто радоваться каждому дню.

Так и будет, это точно. За это она воевала, хорошо ли, плохо ли, а готова была погибнуть. За это всю жизнь боролся отец, и за это мать надрывалась на тяжелой работе. Такой путь пройден, столько сделано, столько крови пролито, что теперь нельзя, невозможно свернуть от этого счастья куда-то вбок.

И если ради этого надо вынести незаслуженный нагоняй, что ж. Она вынесет. И разоружится перед партией. Все сделает.

Так мелкая житейская тревога сменилась у Муры душевным подъемом, и на бюро она отправилась почти в хорошем настроении. Лишь оказавшись в приемной с тяжелыми бархатными шторами и строгой секретаршей, восседающей за столом из карельской березы, Мура спохватилась, что не сказала дома, куда идет, и это, пожалуй, большая ошибка. Ее ведь могут арестовать прямо на бюро, и муж с дочерью долго не поймут, куда она пропала.

Когда Мура, подойдя к столу, назвала секретарше свою фамилию, та нахмурилась и указала ей на ряд стульев у стены. Там уже сидело несколько человек. Один, с красивым, классической лепки лицом, сидел нога на ногу и читал журнал. По хорошо пошитому костюму и свободной позе его можно было бы принять за иностранца. Еще один, с широкими лацканами полосатого пиджака и усами, сгорбился на стуле, прижимал к груди, как щит, портфель с замочком. Был еще военный моряк, почему-то похожий на пирата, и полная женщина, по виду учительница. Мура села на крайний стул.

Воцарилось молчание. Через несколько минут в приемную вошли члены бюро. Что-то оживленно обсуждая между собой, они, не обращая ни малейшего внимания на компанию в приемной, вошли к секретарю райкома. Дверь за ними закрылась, и снова стало тихо.

Мура попыталась поймать хоть чей-нибудь взгляд, но все смотрели куда угодно, только не друг на друга.

Первой секретарша вызвала полную даму. Та решительно промаршировала в кабинет и плотно закрыла за собой дверь. Прислушиваться было бесполезно.

Моряк встал, прошелся по красной ковровой дорожке, пересекающей приемную, хотел подойти к окну, но секретарша кашлянула так громко и убедительно, что он покорно сел на место.

«Как на скамье подсудимых, – поморщилась Мура, – будто мы не такие же коммунисты, как и те, за дверью, а какие-то жалкие воришки. Или попрошайки в крайнем случае».

Она понимала, как это глупо, но с каждой секундой волновалась все больше и больше, будто за этой дверью сейчас должно было решиться, жить ей или умереть. Кажется, не одну ее охватило это чувство. С морячка слетело все его пиратское очарование, усатый так стискивал ручку портфеля, что на его красных натруженных руках ясно проступили белые костяшки. Даже вальяжный псевдоиностранец вроде бы сидел так же расслабленно и спокойно, но Мура не заметила, чтобы он хоть раз перевернул страницу своего журнала.

Внезапно, и, вероятно, не слишком кстати всплыло в памяти заученное на рабфаке стихотворение Некрасова «Размышления у парадного подъезда».

Нет, не подходит сюда по смыслу, однако липкое волнение и страх в приемной – что это, если не холопский недуг? Казалось, советские люди вылечили его навсегда, побороли, как тиф, а не прошло и двух десятков лет после революции, как вот, пожалуйста, получите рецидив.

Мура усмехнулась. Да, в детстве не переболела, а теперь подхватила, и, видимо, в тяжелой форме, как все детские болезни протекают у взрослых людей.

Черт возьми, она не откроет ногой эту тяжелую дубовую дверь с медной ручкой, украшенной то ли гроздью винограда, то ли шишечкой, отсюда не видно, и не гаркнет с порога «Какого черта вы меня оторвали от работы?» так молодецки, что всему бюро захочется встать по стойке смирно. Нет, она войдет робко, пригибаясь и расшаркиваясь, и сядет там, где ей прикажут. И не потому, что боится, точнее, не только поэтому. Просто вся обстановка давит, внушает, что ты жалкое и неразумное ничтожество.

Мура выпрямилась, поправила воротничок блузки, огляделась и встретилась взглядом с морячком. Он улыбнулся и спросил негромко:

– Товарищ, а вы по какому вопросу?

Она пожала плечами:

– Мне не сообщили.

Секретарша постучала карандашом по столу, будто учительница:

– Товарищи, тише! Мешаете работать!

Мура с морячком переглянулись и послушно затихли, как робкие второгодники.

Тут дверь распахнулась и на пороге появилась полная дама. На лице ее было написано торжество. Так она и пронесла это торжество, не расплескав, до самых дверей в коридор. Слушая ее гулкие чеканные шаги, Мура задумалась было, что могло так обрадовать женщину, но тут секретарша бросила небрежно «Павлова, проходите», и пришлось переключиться на собственные горести.

Мура вошла, стараясь держаться прямо, но на пороге остановилась в нерешительности, не понимая, что делать дальше. Ей частенько приходилось протирать юбку на собраниях и заседаниях в горкоме и обкоме, но на бюро райкома она оказалась впервые и понятия не имела, как у них тут принято вершить аутодафе.

Бюро выдержало эффектную театральную паузу, и, только насладившись растерянностью Муры, председатель молча указал ей на одинокий стул, стоящий чуть поодаль от стола для заседаний. Видимо, он играл здесь роль костра для еретиков.

Мура повиновалась, натянула юбку на колени и скрестила ноги так, чтобы не было видно штопку на чулке. Огляделась.

После убийства Кирова многие старые товарищи исчезли, вместо них появились незнакомые, по большей части молодые лица, и райком не стал исключением. Уцелел каким-то чудом секретарь, да живая легенда Розалия Станиславовна Карпова, сухая старуха с внешностью классной дамы, глядя на которую никогда не подумаешь, что в Гражданскую она была комиссаром фронта. Смотрела она на заблудшую овцу с неприязнью, что, впрочем, Муру не насторожило. Весь обком знал, что Карпова терпеть не может женщин, чьи биографии хоть немного похожи на ее собственную.

Остальных членов бюро Мура не знала, но заметила, что большинству этих холеных, сытых мужчин едва ли исполнилось тридцать, стало быть, в годы революции и Гражданской войны они были еще совсем дети. Возможно, помогали чем-то взрослым, но вряд ли выстрадали Октябрь, вынесли его на своих плечах. Вряд ли, вряд ли… У настоящих революционеров не бывает таких деревянных лиц. «Лица деревянные, души бумажные», – хмыкнула она про себя, чтобы приободриться и потому, что стол секретаря действительно был завален документацией на любой вкус. Тут тебе и скоросшиватели, и папки с засаленными тесемками, и бумаги россыпью, и желтоватые листки, и зеленоватые, и машинопись, и от руки, и даже тетрадные листки с кляксами. Заглавная буква «С» на одном таком листке напоминала сломанное колесо.

Оглядев собрание повнимательнее, Мура заметила, что только Розалия Станиславовна может сравниться с нею в скромности внешнего облика, и то потому, что не хочет расставаться со своим дореволюционным гардеробом. Председатель еще во френче, но это маскарад, мол, смотрите, какой я боевитый и преданный народу. А молодежь вся в добротных костюмах, так что Муре вдруг сделалось стыдно за свой видавший виды пиджачок и стоптанные туфли, оказавшиеся на виду у этих холеных товарищей.

Сидевший к ней ближе всех райкомовец достал пачку папирос и закурил с таким видом, будто настолько взволнован проступками товарища Павловой, что только табак поможет ему хоть чуть-чуть прийти в себя. Закурила и Розалия Станиславовна, оторвав фильтр у крепчайшего «Казбека» и вставив обезглавленную папиросу в длиннейший мундштук.

Мура по-балетному вывернула носки, надеясь, что так убожество ее обувки меньше будет бросаться в глаза.

– Итак, товарищ Павлова, поступил сигнал, – начал председатель внушительно, – что вы укрываете врагов трудового народа.

– Я? – воскликнула Мура, от удивления забыв, где находится. – Да никогда в жизни!

– Верно, верно, – пророкотал председатель, – мы знаем вас, товарищ Павлова, как настоящего коммуниста и преданного борца за дело революции, но сигнал поступил, и мы обязаны на него отреагировать.

– Где же я их укрываю? У нас на семью одна комната в коммуналке, и никто посторонний у нас не живет. Пойдемте, проверим, если хотите.

– Ах, Мария Степановна, врагам, к сожалению, есть где жить, пока они маскируются под честных советских граждан, – вздохнул председатель, видимо сокрушаясь, что у него нет лакмусовой бумажки, с помощью которой он мог безошибочно определять врагов среди честных граждан, выводить их на чистую воду и лишать прописки и жилплощади.

– В любом случае я не совершала ничего, что шло бы против политики партии и правительства, – отчеканила Мура.

– Ох, так ли это, товарищ Павлова? – Председатель тоже закурил, но не взволнованно, как его младший товарищ, а степенно и рассудительно. – Вы, возможно, и правда не чувствуете за собой вины, между тем нам стало известно, что вы не доложили в НКВД о злобных выпадах ваших сотрудников в адрес товарища Кирова, хотя это входит в ваши прямые обязанности. Я проверял, в обкоме вас ознакомили под роспись, что вы лично и вся ваша парторганизация в целом должны следить за настроениями в коллективе, смотреть, как относятся трудящиеся к убийству товарища Кирова, и сообщать о любых вражеских выходках. Вы не выполнили этот приказ. Почему?

«По кочану, – мысленно огрызнулась Мура, пытаясь отогнать затапливающую сердце холодную тоску. – Донесли все-таки… Кто? Антипова? Но зачем ей, я ведь устроила ей место парторга в терапии и обещала быстрый рост… Ну сковырнет она меня этим доносом, придет новый человек, который везде поставит своих людей, и склочная и тупая Елена Егоровна ему ни на черта не сдалась… Или она надеется, убрав меня, сама занять мое место? Неужели не понимает, что не доросла пока? Надо лет пять поработать на ячейке, покрутиться, примелькаться перед начальством, проявить себя, а потом уж только освобождать себе заветное кресло. С другой стороны, умом мадам не блещет, может и не понимать… А если Катя? Я ведь сама вызывала ее как свидетельницу болтовни Воинова с Гуревичем, может, она и доложила, что никуда дальше это не пошло».

От этого предположения Муре стало так противно, что появился даже мыльный вкус во рту. Нет, Катя Холоденко хорошая, порядочная девушка, но, с другой стороны, ведь вернулась в город. Вдруг донос на Муру был ее входным билетом обратно в ленинградскую жизнь? И как осудить бедного ребенка, ведь прятаться и мыкаться всю жизнь по чужим углам ой какой не подарок? Бродяжничество и лагерь или донос, который по сути и не донос, а правда, что из этого выберет молодая девушка?

Мура сглотнула. Мыльный вкус никуда не делся.

– А откуда это стало известно? – спросила она хрипло.

– Что? – не понял председатель.

– Вы говорите, стало известно. Но не могло же это произойти само собой, во сне там или наваждение, или на стенке вдруг проступили письмена…

– Что вы себе позволяете, Павлова? – райкомовец вскрикнул коротко и сухо, как сучок треснул под ногой.

Розалия Станиславовна внезапно засмеялась. Впервые в жизни увидев улыбку на ее лице, Мура оторопела.

– Отвечайте по существу вопроса, – бросил председатель.

– Я бы с удовольствием, но я пока ничего не знаю, – сказала Мура, решив, что терять ей нечего, – скажите, в чем меня обвиняют и кто выдвигает обвинения, и я все объясню.

– Извольте. Я не хотел повторять этих мерзких слов, особенно в стенах, которые помнят самого товарища Кирова, но раз вы увиливаете, не хотите признаться, то, видимо, придется напомнить, что вам, Павлова, было известно, что двое сотрудников подведомственного вам учреждения, Гуревич и Воинов, публично заявили, что Сергей Миронович заслужил смерть и хорошо, что его убили.

Тут председатель глубоко затянулся, будто с помощью табака уничтожал в своей ротовой полости осадок от этих кощунственных слов.

Райкомовец нервно загасил папиросу в тяжелой латунной пепельнице и откашлялся:

– Даже будучи простой советской гражданкой, вы обязаны были заявить об этих страшных словах в НКВД! – воскликнул он. – Ну а уж когда секретарь партийной организации молчит о злобных выпадах врагов, то это можно расценивать только как вредительство!

«А может быть, Воинов или Лазарь Аронович? – в тоске думала Мура. – Вдруг их прижали доблестные работники НКВД, как они умеют? Сказали, признавайся или в лагерь поедешь, а семья в ссылку… Трудно устоять перед такой альтернативой…»

– Хорошо, суть я поняла, но скажите, кто меня обвиняет? – спросила Мура, понимая, что на этот вопрос ответа точно не получит.

– Вы не о том беспокоитесь, Павлова, – сказал райкомовец, – не обвиняют, а сигнализируют о вашем поведении честные и бдительные граждане, этого для вас довольно.

Мура поморщилась. Человек человеку друг, товарищ и брат, провозглашает советская власть, но как дробит, как шатает все человеческие связи… Сначала родственные, когда надо было публично и официально, через собрание коллектива и газетное объявление отрекаться от родителей и супругов, если те имели неподходящее происхождение или жили нетрудовыми доходами. Или отрекайся, рви по живому, или сам тони в канаве на обочине жизни вместе со своей неподходящей родней. А если супруга или родителей взяли по политической статье, то тем более надо отрекаться. Публично, с помпой, с пафосом. Мать убийцы имеет право пожалеть сына и послать ему в лагерь передачу, а мать троцкиста – нет. Недостойны эти выродки участия даже от самых близких.

Расшатала власть, разорвала все семейное и родовое, теперь вот за простые человеческие отношения взялась.

Раньше тоже всякое бывало, но если один большевик обвинял другого, то он выходил открыто и обличал от своего имени. Правильно ли это было по сути, вопрос десятый, главное, что обвиняемый знал, кто идет против него. А теперь, со всеми этими «поступил сигнал» и «стало известно», ты никогда не поймешь, кто на тебя донес. Будешь подозревать всех, соответственно и доверять не сможешь никому, а какая дружба без доверия? Да ладно дружба, это роскошь по нынешним временам, даже простые трудовые отношения без доверия выстраивать очень тяжело. Когда ты знаешь, кто тебя предал, то и тебе легче, да и человек, выступивший с открытым забралом, все же не до конца предатель. А теперь… Теперь ты знаешь, что предателем может оказаться кто угодно из твоего окружения, и с этим чувством и самому сделаться предателем гораздо легче. С волками жить, как говорится…

Мура сглотнула.

– Когда вся наша партия, весь народ призывает к усилению бдительности, партийный руководитель проявляет вопиющую беспечность! – Райкомовец слегка переборщил с патетикой и пустил петуха, но быстро откашлялся и перешел на нормальный тон: – Хотелось бы верить, что это беспечность и некомпетентность, но больше похоже на действия врага!

«Сюда бы сейчас парочку доцентов с кафедры психиатрии, – с тоской подумала Мура, – они бы вам быстро объяснили, что такое паранойя и как с ней бороться». Вслух она снова ничего не сказала. Опыт подсказывал, что сначала надо дать всем спустить пар, продемонстрировать свое негодование и верность Ленину-Сталину и только после этого начинать оправдываться. Вопрос-то и правда щекотливый, тут надо на холодную голову. Странное у нее сейчас было состояние: с одной стороны, совершенно ясно, что с ней все уже кончено, и если не прямо отсюда она поедет в лагерь, то ночью за нею точно придут, но в то же время сквозь это мертвящее понимание пробивался какой-то жульнический цыганский азарт, острое желание обвести это дурацкое бюро вокруг пальца и выскользнуть из ледяной хватки товарищей по партии.

– И если бы только это был единичный случай! – сокрушенно покачал головой председатель.

Мура смотрела на него и не верила, что это тот же самый человек, что получал подзатыльник от ее отца за то, что называл ее Гаврошем, и угощал ее каменными пряниками с крошками табаку, прилипшими к глазури. «Хотя почему меня это удивляет? Все правильно, все идет своим чередом, и Гаврош обязательно должен погибнуть на баррикадах!»

Наверное, председатель тоже вспомнил про пряники и Гавроша, потому что вдруг отвел глаза, вздохнул и скороговоркой закончил, что, несмотря на указания вышестоящих партийных органов и директиву НКВД, от парторганизации академии не поступило в Комиссариат внутренних дел ни одного сигнала.

– Неужели ни один член трудового коллектива не высказывался отрицательно или вы решили замолчать все вражеские выпады?

Мура вздохнула, выдержала паузу, но поскольку выкриков, которые ей не хотелось бы называть верноподданническими, но другого слова она не находила, не последовало, то начала оправдываться.

– Товарищи, надо учитывать, что в моем ведении находится довольно специфический коллектив, – осторожно начала она и вновь притормозила, давая желающим возможность выкрикнуть, что они ей никакие не товарищи. Бюро почему-то промолчало, и она продолжила: – Всем известно, что врач – это особая профессия. Конечно, не все врачи в нашем коллективе члены партии или хотя бы кандидаты, но коммунисты в душе все до единого. Ведь в самом деле, не может не разделять наших идей человек, поставивший своей целью спасение жизней и служение людям. За средний медперсонал я тоже ручаюсь. Все члены нашего коллектива являют собой пример настоящего коммунистического труда. Это так, товарищи, все без исключения. Так принято у нас. Новые, кто приходит, или быстро включаются в работу, или так же быстро уходят, если понимают, что такая служба не по ним. Все наши товарищи работают сверхурочно, руководствуясь только интересами больного, опытные врачи приходят на помощь молодым в свое свободное время, не требуя за это никакой дополнительной оплаты. Работы очень много, и на досужие разговоры не остается ни времени, ни сил.

– То есть, Павлова, вы считаете политическую грамотность досужими разговорами?

– Ну конечно же нет! С политграмотой у нас все в порядке, мы регулярно проводим общие собрания, где разъясняем коллективу генеральную линию партии и наши главные задачи. Охват стопроцентный, это я вам могу точно сказать. Все наши сотрудники знают, что мы идем к коммунизму, и не сомневаются в нашей родной партии. А что касается смерти Сергея Мироновича… Вы поймите, что медицинский работник – это медицинский работник. Для него человеческая жизнь является высшей ценностью. Чтобы медик радовался чьей-то смерти или говорил плохо о покойном, это просто невозможно. Физически. Это барьер, который ему не переступить. Ну как приличный мужчина не будет материться в присутствии женщин и детей. Язык не повернется, и все. Поэтому нет ничего удивительного, что я не подала ни одной докладной в НКВД, ибо в медицинской среде злорадство по поводу смерти человека и хула на покойного просто невозможны, немыслимы.

– Что вы говорите… А как же Воинов и Гуревич? Они что, не медики? Не врачи?

– Врачи, и очень хорошие.

– Что же тогда случилось с их врачебной моралью? – процедила Розалия Станиславовна. – Ведь, право слово, от таких речей Гиппократ в гробу перевернулся!

– Я не знаю, что там делал Гиппократ в своем гробу, но Воинов и Гуревич, как мне удалось достоверно установить, не меньше других скорбели о смерти Сергея Мироновича. Смысл их слов был совсем иным, чем вам сообщили. Сигнал-то поступил, но сигнализация оказалась не в порядке.

Розалия Станиславовна хмыкнула:

– Каким же это образом? Они говорили не на русском языке? Неужели на латыни?

– На русском. Только они говорили о том, что товарищ Киров умер легкой смертью. Мгновенно, не успев ничего понять и почувствовать боли. И что такую смерть он заслужил своим титаническим трудом и беззаветной преданностью делу трудового народа. Вот и все.

Райкомовец, сидящий в углу и до сих пор молчавший, вдруг подался вперед:

– Ну это, знаете ли, тоже сомнительно… Какие-то уловки и увертки… все равно люди радуются смерти товарища Кирова, а легкая она или нет, вопрос десятый. Юлите вы, Павлова, не хотите разоружиться перед партией.

– Я ручаюсь, что в разговоре Гуревича и Воинова была только скорбь по погибшему, – повторила Мура с нажимом, – оба они очень тяжело переживали смерть Сергея Мироновича, и им просто было важно знать, что на его долю не выпало предсмертных мук, которые, как им известно по богатому врачебному опыту, бывают порой очень тяжелы. Смерть товарища Кирова от руки врагов – тяжелый удар для всех нас. Мы все, всем коллективом, глубоко скорбим, – Мура вдруг почувствовала, как на глаза накипают совершенно искренние слезы, – это невосполнимая потеря для города, для всех нас и для каждого ленинградца в отдельности. Мы потеряли великого человека, а он сам лишился долгих и плодотворных лет жизни по вине врагов. Это огромная трагедия для государства, но еще и большое человеческое горе. Каждому из нас Сергей Миронович был сердечно близок, почти родной… Лично я, товарищи, будто потеряла старшего брата, и уверена, что каждый из вас испытывает похожее чувство. Горечь утраты пройдет не скоро, но действительно, немного легче становится, когда знаешь, что дорогой тебе человек по крайней мере не страдал, не мучился. Вот о чем говорили Воинов и Гуревич, а ваш доносчик в случайном порядке уловил слова «Киров», «убийство», «заслужил» – и отсемафорил. Как говорится, слышал звон, да не знает, где он.

За длинным столом воцарилось молчание. Курящие засмолили по новой папироске, отчего по комнате пополз серебристый, как фата невесты, дым. Запахло горечью.

– Ну допустим, – процедил райкомовец из угла, – допустим, что эти уважаемые граждане действительно не имели в виду ничего дурного. Если вы, конечно, считаете, что смаковать, какая смерть лучше, какая хуже, это нормально. Я так думаю, что убийство есть убийство, и когда троцкистская собака стреляет коммунисту в затылок, тут никакого повода для радости не найдешь. Но пусть, хорошо. Речь не об этих болтливых гражданах, а о вас, дражайшая Мария Степановна. Объясните нам, почему вы взяли на себя такую ответственность?

– Какую?

– Не изображайте из себя дурочку! На каком основании вы решили, что сами можете определять, кто враг, а кто нет? Вы обязаны были передать заявление на Гуревича и Воинова в НКВД, и там бы уже разбирались.

– А вы считаете, что секретарь парторганизации – это почтовый голубь? – огрызнулась Мура. – Передаточное звено? Нет, товарищ, это не так. Я имею право проверить поступивший мне сигнал.

– Да? А если вы увидите, как грабят магазин, вы тоже не заявите в милицию, а потом скажете, что просто решили, будто это продавцы пришли на работу пораньше, в три часа ночи, и просто забыли ключ, а потому воспользовались топором?

– Не доводите до абсурда, – буркнула Мура.

– Вы взяли на себя ответственность… – продолжал райкомовец, но Мура уже поняла, что пропала.

Она резко встала и подошла к торцу стола:

– Вы путаете ответственность и самоуправство! – зычно перебила она, в глубине души радуясь, что снова говорит в полный голос, как в юности. – Самоуправство – это преступление, а ответственность я должна на себя брать. Мне это по должности положено, ведь я, черт возьми, ответственный работник! И моя ответственность в том, чтобы не лишать город прекрасного хирурга и уникального, единственного на весь Союз офтальмолога из-за нелепых обвинений вздорной бабы!

За столом повис дым и неловкая пауза. На Муру старались не смотреть, будто она публично обнажилась.

– Где же ваше партийное сознание, Мария Степановна? – наконец отмер председатель. – Прямо страшно слышать от коммунистки такие речи…

– Да уж, дикость какая-то, – поддакнул самый молодой райкомовец, до сей поры не раскрывавший рта, – ответработник не понимает элементарных вещей…

– Это каких это? – Муре было уже на все плевать, хотелось только отсрочить фразу «партбилет на стол».

– Ах, Мария Степановна, дорогая вы моя, – председатель закряхтел совсем по-стариковски, – ну азбучные же истины! Всем известно, что настоящие враги всегда маскируются под хороших работников.

– Чтобы потом так глупо проколоться?

– Мария Степановна, Мария Степановна… Понимать надо, что человек есть человек, а не машина. Как ни притворяйся, а суть не спрячешь. Оголтелая злоба против советской власти точит врага, и нет-нет да и прорвется сквозь оболочку честного труженика, и вы, как бдительный член партии, обязаны примечать такие моменты. Проверять надо, просто так глупость вырвалась у честного человека, или это матерый враг на секунду потерял над собой контроль. Гуревич еще туда-сюда, а в отношении Воинова вы должны были давно насторожиться. Кто он такой, откуда? Каково его социальное происхождение?

Мура пожала плечами:

– Он подкидыш, сирота.

– Это он так пишет в анкетах. А вы должны были задуматься, каким образом в царской России осуществился этот стремительный взлет из сиротского приюта на университетскую скамью!

– В приюте заметили его способности и деньги на дальнейшую учебу собрали по подписке. Потом профессор Архангельский помогал…

Председатель отмахнулся:

– Ах, не рисуйте мне тут сусальные картинки, как буржуи обеспечивали бедным сироткам достойную жизнь. Это сладкая сказочка для дурачков, за которой ваш Воинов скрывает свое истинное происхождение, и будь на вашем месте бдительный коммунист, он бы уже давно вывел на чистую воду этого гражданина.

– Я проверяла, у него все документы в порядке, – сказала Мура.

– А классовое чутье вам на что? – вякнул самый молоденький. Муре показалось, что он впервые участвует в таком серьезном заседании и ему хочется поскорее проявить себя, показать старшим товарищам, на что он способен.

– Вот именно, – кивнул председатель, и молоденький сразу приосанился, расцвел.

Мура молчала, ибо плохо представляла себе, что такое классовое чутье. Если способность уничтожать всех, кто тебе не нравится, то этой способностью она, к счастью, действительно не обладала. А что еще? Зачем чутье, когда существует закон, опирающийся на доказательства, на документы… В решении чужой судьбы на чутье полагаться нельзя.

«Господи, – подумалось ей с тоской, – тридцать секунд разговора, полного сочувствия к погибшему, разговора, который ни на что не повлиял и ничего не изменил, а сколько уже человеко-часов на него потрачено! Зачем? Ради чего?»

– Ну, товарищи, чутье тут потеряно, или присутствует злой умысел, это пусть разбираются соответствующие органы, – подал голос мрачный райкомовец из своего угла, – наша задача решить, имеет ли право человек, покрывающий врагов, еще раз подчеркиваю, не важно, по беспечности или же сознательно, оставаться членом нашей родной партии.

– Я все же не думаю, что Павлова сознательно это допустила, – сказал председатель, и, к своему ужасу, Мура уловила в его голосе заискивающие нотки.

– Да, всего лишь игнорировала прямые указания вышестоящих органов, – хмыкнул мрачный, – взяла, видите ли, на себя ответственность. Которую предлагала нам не путать с самоуправством, а сама же и перепутала. Ну что, товарищи, вопросов у нас с вами на сегодня еще много, а тут случай ясный. Предлагаю голосовать.

Мура поняла, что сейчас быстро, чтобы не сидеть до ночи, поднимутся все до единой руки, ее заставят отдать партбилет, и жизнь на этом будет кончена. Она уставилась в окно, где сквозь узкую щель между тяжелыми бархатными портьерами виднелся серебристый вечер. «В самом деле, поздно, – вздохнула она, – просто белые ночи наступают, вот и не заметно, что рабочий день закончился давным-давно, а сколько народу еще ждет своей участи в приемной… И так на меня слишком много времени потратили».

– Минуточку, товарищи, – вдруг раздался в папиросном дыму негромкий ехидный голос, – одну минуточку!

– Да, товарищ Карпова, прошу вас, – сказал председатель и поморщился.

Розалия Станиславовна встала, выпрямилась во весь свой невеликий рост и поправила камею у горла блузки.

– Прежде чем мы с вами исключим из партии товарища, до мозга костей преданного делу революции, в боях отстоявшего нашу родную советскую власть, настоящую большевичку и… – тут Розалия Станиславовна запнулась, но быстро продолжила, – и верного ленинца, я хочу, чтобы мы с вами вместе ответили на один вопрос.

Она замолчала, а Мура совершенно некстати подумала, почему женские слова коммунистка, большевичка, революционерка, даже марксистка прижились в русском языке и прекрасно себя чувствуют, а «ленинка и сталинка» никак не войдут в обиход. Верный ленинец вполне расхожая характеристика для мужчины, а в женский род нипочем не хочет. Сталинец, правда, тоже не звучит, не используется почти. Недостаточно уважительно, что ли?

«Ладно, – оборвала себя Мура, – об этом в лагере подумаю».

– Итак, товарищи, – продолжала Розалия Станиславовна, постепенно набирая тон, как разгоняется отошедший от станции поезд, – объясните мне, почему у нас ответственность всегда работает против простого человека? Почему острие нашей ответственности всегда направлено на рядового советского гражданина, то есть именно того, кому советская власть должна служить и чьи интересы защищать? Объясните мне этот парадокс.

– А мы и защищаем, выявляя врагов советской власти, – хмыкнул мрачный, – и лично я, товарищ Карпова, не вижу тут никакого парадокса.

– Поясню! Вы хотите наказать товарища Павлову за то, что она не доложила наверх о якобы врагах народа. Но если бы она доложила, а органы бы вдруг разобрались и подтвердили, что никаких вражеских и тем более контрреволюционных выпадов в словах Воинова и Гуревича не содержалось, стояла бы сейчас Павлова перед нами? Получала бы нагоняй за головотяпство, что не разобралась, поверила клевете и отвлекла органы от настоящей работы, а честным труженикам доставила много неприятных минут? Нет, товарищи, не стояла бы она с повинной головой. То-то и оно!

– Бдительность нужна, товарищ Карпова, бдительность! – добродушно заметил председатель. – А это такая штука, что лучше перестраховаться, знаете ли.

– Да, знаю не хуже вашего, – отрезала Розалия Станиславовна, – бдительная санитарка или кто там доносит, не разобравшись в сути дела, бдительный парторг отправляет донос в НКВД, потому что зачем же брать на себя лишнюю ответственность, в НКВД выясняют, что в этом злосчастном разговоре не было ничего криминального, но тоже не хотят брать на себя ответственность и на всякий случай передают дело в народный суд, где судья, может, и хороший, и честный человек, и не дурак, и именно потому, что не дурак, не желает принимать на грудь весь этот ком ответственности, от которого предыдущие инстанции благополучно открестились. Лучше уж влепить гражданам по году лагерей, чем наживать себе проблем. За осуждение брать на себя ответственность не страшно, а за оправдание – страшно, вот в чем, товарищи, беда.

Мура слушала старую большевичку, изо всех сил стараясь, чтобы в душе не вспыхнула и не разгорелась надежда. Ничего не изменится от нежданной защиты Розалии Станиславовны.

– Ну конечно, врага оправдаешь, а он потом теракт на радостях устроит! – усмехнулся молоденький.

– А лишить город двух отличных врачей не теракт, по-вашему? – срезала Розалия Станиславовна. – А вдруг через неделю выяснится, что враги не Воинов и Гуревич, а тот, кто на них донос накатал? А? Вдруг это задача врага была такая – с помощью клеветы уничтожать квалифицированные кадры, чтобы трудящиеся не могли получать медицинскую помощь, а студенты – профессиональные знания в полном объеме? Как мы, товарищи, тогда с вами запоем? Как будем объяснять в обкоме, что выгнали из своих рядов человека, не клюнувшего на удочку врага и сорвавшего его планы?

– Тем более Павловой следовало доложить в НКВД. Там бы разобрались и вывели настоящего врага на чистую воду. Пусть бы в рапорте указала все как есть. Так, мол, и так, поступил сигнал такой-то, а я установила, что Воинов и Гуревич говорили то-то. Как раз не для почтового голубя дело, а для ответственного работника. – Мрачный райкомовец засмеялся, показывая плотные сахарные зубы. – А то вы, Павлова, замяли дело, и как ни крути, а выходит, что враг орудует у вас под носом. Или эти ваши великие целители ведут подрывные разговоры, или санитарка напраслину наводит, чтобы дезорганизовать медпомощь населению.

– Да какой она враг, просто завистливая дура! – вырвалось у Муры.

– Это уж, простите, не вам решать.

– Что ж, товарищи, время и вправду позднее, поэтому предлагаю товарищу Павловой первый раз поставить на вид, – сказала Розалия Станиславовна, – за излишнюю самоуверенность. Мария Степановна у нас кадр проверенный, надежный, жаль лишать партию такого солдата из-за маленькой ошибки. Я лично готова за нее поручиться.

Надежда все-таки вспыхнула в Мурином сердце.

Сквозь эту мучительную надежду и густой папиросный дым она как во сне смотрела на кислые лица райкомовцев, как правые руки их дрогнули, но все же тяжело и неохотно поднялись вслед за председателевой рукой.

Почему Розалия Станиславовна за нее вступилась, было Муре решительно непонятно, а почему ее поддержал председатель… Хотелось бы верить, что вспомнил Гавроша и пряники, но вероятнее, просто испугался Карповой. Должность у нее официально была невеликая, но как живая легенда и валькирия революции, Розалия Станиславовна открывала двери ногой в любые кабинеты. И боевые товарищи ее огненных лет теперь сидели на самом верху, в ЦК.

– Вот и славно, – подытожила Карпова и кивнула Муре, у которой ноги тряслись от изумления, что отделалась всего лишь «на вид». Не исключением, даже не выговором, фантастика просто!

– Прежде чем перейти к следующему вопросу, давайте проветрим, – сказала Карпова, – а то накурили так, что голова не работает. Пятнадцать минут перерыв.

Она быстро подошла к двери и распахнула ее.

Мура вышла в приемную и жалобно улыбнулась морячку, дядечке с портфелем и псевдоиностранцу. Ей было неловко, что так долго решался ее вопрос, а отделалась она всего лишь «на вид». Теперь, наверное, бюро отыграется на этих людях, влепит им максимально суровое наказание.

– Перекур, товарищи, – объявила Розалия Станиславовна, выходя вслед за Мурой.

Мура обернулась, чтобы поблагодарить Карпову и распрощаться, но та вдруг решительно взяла ее за локоть и повела к черной лестнице.

– Пойдем на улице постоим, подышим.

Мура повиновалась.

Без пальто стоять на черном крыльце с рассыпающимися от старости ступенями было холодно, но очень хорошо после душного кабинета. Глядя в таинственную даль сумерек, расцвеченную желтыми, как одуванчики, фонарями, не хотелось верить, что все эти «на вид», враги и борьба с ними существуют в реальности, а не являются коллективной галлюцинацией.

Карпова молча протянула ей пачку папирос, в которой сиротливо перекатывались, шелестя бумажными мундштуками и рассыпая табак, последние три штуки.

– Бери, бери, – сказала Розалия Станиславовна, – в меня сегодня больше не полезет.

Мура послушалась. Карпова щелкнула огромной медной зажигалкой. Пламя поднялось высоко, едва не опалив Муре брови.

– Аккуратнее, – бросила Карпова и закурила сама, по-солдатски примяв бумажный мундштук.

– Спасибо, Розалия Станиславовна, – промямлила Мура.

– А! – та махнула рукой, и с огонька папиросы посыпались искры. – Учти, что это последний раз. Больше я ничем тебе не смогу помочь. Кончилось наше время.

– Простите?

– Кончилось, кончилось. Мне-то ладно, я жизнь прожила, а ты молодая, тебя жалко. Самый лучший возраст для работы, но не сможешь ты вместе с этими крючкотворами и доносчиками.

Мура пожала плечами.

– Не сможешь, – повторила Карпова, – и они это знают и сожрут тебя при первом же случае.

– Ничего, поборемся.

– Ну-ну, – Карпова сухо и коротко рассмеялась, – ну-ну! Маяковского, что ли, не читала? Единица – ноль, единица – вздор!

Мура улыбнулась:

– И то правда.

– Главное, бюрократия кругом адова! На любой микроскопический вопрос тысяча решений-постановлений и миллион подписей, так что для новых бумажек лес не успевает вырастать. И лишь в одной отрасли все идет как по маслу, без задержек – в уничтожении людей. Тут ни малейших проволочек. Исключить из партии – пожалуйста, расстрелять – сию секунду! Вот бы сапоги так споро тачали…

С этими словами Розалия Станиславовна выставила носочек изрядно стоптанного ботиночка, такого ношеного, что даже нельзя было сразу догадаться, какого он цвета.

Не зная, что тут можно сказать, Мура молча затянулась и смотрела, как дым исчезает в небе, синем, как ободок фарфоровой тарелки.

– Учти еще, что больше ты за своим дореволюционным партстажем и боевыми заслугами не спрячешься, – сказала Карпова негромко, – так, для красного словца это еще работает, а по сути только во вред тебе пойдет.

– Как это?

– А вот так это. Кому нужен твой партстаж, когда все знают, что революцию делал один товарищ Сталин, а остальные только вставляли ему палки в колеса да говорили под руку? – Розалия Станиславовна коротко и сухо рассмеялась. – Новое поколение приходит, жадное, беспринципное, зачем им делиться с тобой властью, когда можно тебя просто уничтожить? Толково, конечно, придумано, но не понимают, дураки несчастные, что иммунитета от доноса нет ни у кого, и когда напишут на них самих, то за них тоже никто не заступится.

– Я все-таки надеюсь… – начала Мура, но Карпова отмахнулась и достала из кармана изящные золотые часики.

– О, перекур-то уже кончился! Все, Мура, иди! Мотай на ус и делай выводы.