4

Мура плелась домой во власти совершенно противоположных чувств. Точнее, ее мучила разница между тем, что она должна бы испытывать, и тем, что испытывала на самом деле. Сейчас ей следовало бы радоваться, как подсудимому, которого оправдали в самый последний момент и вместо эшафота отпустили на все четыре стороны, но радость возвращения к жизни омрачало сознание, что идти особенно некуда, а плаха не убрана, и палач ждет.

Карпова ясно сказала, что это не оправдание, а отсрочка.

Ах, если бы просто исключили из партии и забыли про нее! Она бы пошла… А собственно, куда? Не так-то много она умела делать настолько хорошо, чтобы люди за это ей платили. Разве что инструктором в школу верховой езды? Там профессиональные тренеры, для самоучек места нет. Снова кастеляншей? Работа не слишком сложная, но за много лет она и ее подзабыла. В техникум на старости лет или в домашние хозяйки податься? Очень сомнительно, что Виктор придет в восторг от перспективы содержать жену… Впрочем, это все пустые мечты. Исключенный из партии – это изгой, социальный мертвец.

Мура вдруг засмеялась, кажется, напугав шедшую навстречу молодую маму с ребенком лет пяти. «Прогрессивный строй, а порядки даже не как при феодализме или там рабовладении, а как при первобытно-общинном, – веселилась она, жалея, что нельзя произнести это вслух, – изгоняют тебя из племени, и все. Скитайся по лесу и жди, когда волк сожрет».

Впрочем, этот коротенький всполох веселья быстро потух под гнетом тяжелых предчувствий. С одной стороны, бюро, вынеся такой мягкий приговор, скорее всего, постесняется направить материал в НКВД, чтобы самим не заработать статью. С другой – этот донос явно не последний. И там уж райкомовцы отыграются на Муре за проявленную слабость. С третьей стороны, Елена Егоровна, не добившись желаемого результата (если она автор доноса, что весьма вероятно, но не точно), вполне может написать новую бумагу, но уже в обком. На что на что, а на это ума хватит. Черт возьми, но неужели тем, кто придумал эту систему, самим не страшно? И ужас не только в том, что иммунитета нет и змея кусает собственный хвост, а что по доносам дураков и подлецов убирают умных и порядочных. И кто тогда будет лечить, учить, строить? Остальное все делать? Умных голов хватает в Советском Союзе, не переведутся? Допустим, но ведь в любой работе порядочность не менее важна, чем ум. Честно докладывать начальству, не утаивать, не раздувать, не подтасовывать, не наводить потемкинских деревень, не драть три шкуры с подчиненных ради хороших показателей, уметь принять на себя ответственность, а не сваливать на происки врагов – все это необходимо, и все это исчезает, как снег весной. Но если следующей зимой вновь наметет сугробы, то порядочность сама собой не вернется.

Ладно, сама она не та фигура, исчезновение которой нанесет академии сокрушительный удар. Будем честны, на клинической и научной работе это вообще никак не отразится. А вот если Гуревича уберут… Мура вздрогнула. Он беспартийный, и вроде бы на бюро удалось доказать, что никакой крамолы он не говорил. Во всяком случае сейчас бюро не вынесло резолюции проверить их с Воиновым, а что дальше будет, куда повернет изворотливая пролетарская мысль и большевистская сознательность – неизвестно.

Мура вздрогнула, будто от мороза. Господи, как ужасно будет, если его возьмут, а она ничем не сумеет помочь, даже передачи собрать не сможет, потому что принимают только от родственников.

Нет, нет, даже думать об этом нельзя, чтобы не накликать беду! Гуревич – уникальный специалист, он нужен людям, в том числе и власть имущим.

Мура вздохнула. Снявши голову, по волосам не плачут, такая, вообще говоря, страшная волна надвигается, что тут бы жизнь сохранить, а зрение – вопрос десятый. Заступаешься за врага – сам враг, так что, когда впереди маячит вполне реальный срок или расстрел, про какую-то там гипотетическую катаракту думать не будешь.

Гуревич охотно обучал молодых докторов и студентов всему, что знал и умел, но, чтобы стать таким же мастером, как он, кроме желания важны и личные качества, и физиологические характеристики. Труд этот такой же, как труд балерины, художника или оперного певца. Если не наделила тебя природа гортанью особого строения, то можешь хоть сто лет учиться вокалу, толку не будет. Зато если наделила, и ты попал в руки опытного педагога, то будешь петь так, что весь мир ахнет.

Лазарь Аронович говорил, что у Кати есть необходимые данные, и был готов заниматься с нею, но девушку выгнали из института, потом запугали до крайней степени, что она теперь голову лишний раз поднять боится и о карьере офтальмолога даже не мечтает. Зато на ее место быстро найдется такой ученик, который сообразит, что зачем стараться, овладевать мастерством, которое, может быть, тебе и не пойдет в руки, если можно написать на своего учителя донос и сразу занять его место. А пациенты потерпят.

Так и прервется цепь, искусство, передаваемое из рук в руки, будет утрачено навсегда.

Розалия Станиславовна призналась, что больше не сможет защитить Муру. И Мура больше не сможет никого защитить. Даже ценой своей должности, даже ценой жизни, все равно не сможет. Что остается?

«Забеременеть! – вдруг тихо и твердо сказал внутренний голос. – Быстро беременей, вставай на учет, бери в консультации справку, что тебе нужно на легкий труд, и тихонько исчезни, не привлекая к себе внимания. Охрана материнства и детства – это у нас пока еще святое. Виктор не захочет? А кто будет его спрашивать? Что он, в конце концов, сделает? Разведется? Ты его тогда выгонишь из комнаты и подвесишь на алименты на двоих детей. Нет, Виктор все же ИТР, считать умеет. И Ниночку он любит, так что полюбит и нового малыша».

Однако кандидат в отцы второго ребенка встретил ее холодно.

– Ты поздно, – процедил он, едва она вошла в комнату, – и табаком несет от тебя, просто кошмар.

– Да, извини. Задержалась на бюро.

– И снова оставила семью без ужина.

Мура пожала плечами. Они говорили тихо, якобы чтобы не потревожить Нину, которая у себя за шкафом якобы спит, но Мура знала, что дочь не спит и все слышит.

– Ой, прости, совсем забыла, – сказала она, примирительно улыбаясь, – но вы же с Ниной нашли выход из положения, не сидели голодные?

– Да, попили чаю с хлебом.

– Ну вот и хорошо.

– Мура, я женатый человек, отец семейства, а из-за тебя вынужден жить, как какой-то безалаберный студент! – шепотом закричал Виктор. – Питаться черт знает чем, самому следить за своей одеждой и бельем.

– Ах, бедный, утомился следить! – таким же еле слышным шепотом огрызнулась Мура. – А я всего лишь стираю и глажу!

– После того, как я десять раз тебе напомню! Давай посмотрим правде в глаза, Мура, ты не справляешься со своими главными обязанностями – жены и матери!

«В принципе – да», – вздохнула Мура и возражать ничего не стала.

– Давно тебе говорю, если сама не успеваешь, подключай Нину, а то такая же неряха растет!

Пожалуй, на сегодня напрасных обвинений было довольно. Сняв ботики, Мура прямо в прокуренном костюме упала на кровать и закинула ноги на железную спинку. Сталь приятно холодила лодыжки сквозь чулки.

– Мария!

– Раз я неряха, чему ты удивляешься?

Виктор вскочил с кресла:

– Нет, я положительно тебя не узнаю! Откуда ты вообще набралась этого хамства? Видит бог, Мария, я не хотел ссориться с тобой, но, согласись, муж имеет право сделать замечание жене, когда остается без ужина! С твоей стороны хватило бы простого извинения, но когда я в ответ получаю такой демарш…

Он картинно развел руками и возвел очи горе.

– Бедный страдалец, – фыркнула Мура и пошевелила ступнями, которые после целого дня, проведенного на ногах, гудели, как трансформаторные будки.

После того, как сегодня в райкоме она буквально прошла по лезвию ножа, Витины наскоки не слишком впечатляли. Кроме того, она сообразила, что если они сейчас крепко поссорятся, то муж не будет приставать до тех пор, пока они не помирятся, точнее говоря, пока Мура не извинится, а она уж постарается оттянуть этот момент. Правда, вопрос со вторым ребенком подвиснет, ну да ничего. Двенадцать лет жили, можно еще пару недель потерпеть.

Встав над ней так торжественно, будто она лежала не на кровати, а в гробу, Виктор все еще негромко, но уже не шепотом вещал, в чем состоят обязанности хорошей жены. Видно, решил, что вреда не будет, если Нина тоже послушает эту познавательную лекцию.

«Господи, я не хочу детей от этого мужчины, – вдруг пришло Муре простое и ясное понимание, – Нину люблю, а больше не хочу».

– Незачем тогда замуж было выходить, если тебе так нравится пропадать на работе! – заключил Виктор.

Мура села и пригладила волосы. Действительно, костюм весь провонял тоской, опасностью и безнадегой, надо умыться и переодеться. Вернуться в лоно семьи, ибо кто ты там есть, ответственный работник или враг народа, а женщину прежде всего судят по тому, какая она жена и мать.

Если не вышла замуж, делай что хочешь, изобрети лекарство от рака, расшифруй древнюю письменность, открой какой-нибудь закон природы, напиши великий роман, да хоть на Луну слетай, все равно останешься в памяти народной как старая дева, на которую не позарился ни один мужик.

А если вышла замуж и совершила все вышеперечисленное, то оно не в счет, когда дома у тебя беспорядок и супруг несчастный без ужина сидит.

«Черт его знает, но ведь у родителей не было такого, – задумалась Мура, в ванной снимая свой пропахший табаком доспех, – ни разу я не слыхала, чтобы отец маму упрекнул. Наоборот! Только и слышно было: отдохни, переведи дух, полежи. А когда папа сидел без работы, то не вставал в первую позицию, а как-то понимал, кто тут сейчас глава семьи и кормилец. Если не искал, где подкалымить, то дома не гнушался и полы помыть, и белье постирать. Во всяком случае, я узнала, что такое упреки за домашние дела, только когда сама замуж вышла».

Раздевшись донага, она залезла в ванну и ополоснулась холодной водой. Телу стало легче, но зато табачная вонь от одежды стала ощущаться гораздо острее.

Стараясь не шуметь, Мура достала из-под ванной свой тазик, быстренько простирнула блузку и белье и задумалась, что делать с костюмом. Стирать его нежелательно, и в любом случае до завтра не высохнет, а смены у нее нет.

Давно нужно было получить ордер на ткань в партийном распределителе и пошить что-нибудь в закрытом ателье, по должности она имела на это право, но Муре казалось, что все равно она будет выглядеть, как попрошайка. Или того хуже, мошенница, которая боролась за благо всего народа, а получила блага только для себя.

«Ладно, сегодня повешу между оконных рам, авось выветрится, – решила она, – а если нет, пойду завтра по клиникам, проведаю дражайшую Елену Егоровну, узнаю, как поживает она сама и ее доносная муза, и пропитаюсь ароматами лекарств. А лучше на кафедру анатомии к Сосновскому зайду. Там в одну секунду так провоняю формалином, что табака никто не услышит. А формалин что же, рабочий запах, не стыдный. Если Гуревич меня встретит, то поймет, где я была, и ему не будет противно».

Когда она, умытая и свежая, в чистом ситцевом халатике вернулась из ванной, Виктор уже лежал в постели. Мура огляделась. Она с удовольствием провела бы ночь отдельно, но больше подходящих горизонтальных поверхностей в комнате не имелось, равно как лишних подушек и одеял.

Пришлось устраиваться рядом с мужем. Виктор неохотно подвинулся, давая ей место.

– Слушай, Вить, а давай я уйду со службы, – сказала она, ласково гладя его по плечу, – стану домохозяйкой, тогда тебе точно не придется никогда без ужина сидеть.

– Тебе для приготовления ужина необходим целый рабочий день? – буркнул он.

Мура примирительно улыбнулась, хотя в этот момент больше всего на свете ей хотелось взять подушку и опустить на надутое лицо мужа.

– Нет, но дома дело всегда найдется. Будете с Ниночкой у меня каждый день как на параде, чистые, наглаженные… Шить научусь, вязать… – шептала Мура и сама не верила в этот рай, – сыночка тебе рожу… А, Вить?

– И будем вчетвером жить на одну мою получку? – прервал муж ее сладкие мечты.

Приподнявшись на локте, Мура округлила глаза:

– Ой, а разве моя получка имеет значение?

Виктор резко к ней повернулся:

– В каком смысле? Мы втроем на две получки живем очень небогато, а вчетвером на одну вообще ноги протянем. Кроме того, я уже сто раз говорил, что тебе могут дать отдельную квартиру как партработнику, а мне, простому инженеру, – нет. Согласись, такой шанс глупо упускать.

– Да я-то соглашусь, Витя. То есть, получается, моя работа это не просто моя прихоть и бессмысленное занятие, которое отвлекает меня от домашних дел? Значит, я тоже вношу свою лепту в семейный бюджет и благосостояние?

Виктор пожал плечами.

– Получается, – наседала Мура, – как бы скромно мы ни жили, но без моей получки будем жить хуже, чем живем сейчас?

Виктор уставился в потолок.

– Молчание знак согласия, – у Муры вдруг вырвался какой-то искусственный, оперный смех, – а раз так, то убери, пожалуйста, с лица оскорбленное достоинство и с благодарностью принимай ту заботу, которую я сочту нужным тебе оказать. И чтобы я больше никогда не слышала воплей насчет лишней пылинки и недосоленных котлет, ясно тебе?

– Какая муха тебя укусила? Что это за борьба за права женщин в отдельно взятой кровати?

Мура снова засмеялась, на сей раз искренне. Улыбнулся и муж.

– В сущности ты права, Мурочка. Просто порой так хочется семейного уюта, который только женщина может создать, – добрым голосом произнес Виктор, – вот я и придираюсь по пустякам.

Мура напряглась, что сейчас он захочет скрепить мир актом любви, но Виктор только поцеловал ее в губы, отвернулся и почти мгновенно уснул.

Хороший человек, хороший муж, жаль только нельзя рассказать ему про сегодняшнее заседание бюро и вообще поделиться своими опасениями. Мура знала, что услышит в ответ: не болтай, не водись с подозрительными людьми, выполняй вышестоящие указания, и все будет отлично. Забирают строптивых и своевольных, а исполнительным и преданным дают отдельные квартиры и повышают по службе. Но если ее все-таки арестуют, Виктор мигом отречется. Скажет, что предостерегал, предупреждал, а баба дура, не послушалась. А может, просто покается, что сам не донес. Ниночку уговорит тоже отречься, хоть что-то хорошее сделает. Дочь пусть отрекается, ей жить свою жизнь, не нужно вступать в большой мир с грузом родительских ошибок, но, когда родной муж предаст, это, черт побери, обидно. С другой стороны, какая разница? Ну не предаст, начнет бить себя в грудь, что жена ни в чем не виновата, а продолжит уже в тюрьме. Следователь, такой же молоденький, как сегодняшний райкомовец, с таким же деревянным личиком, скажет, дорогой товарищ, точнее, гражданин, вы ведь жили со своей женой, так видели, наверное, чем она занимается, с кем общается, какую почитывает литературку! Не могли вы не знать о ее вражеской деятельности, так почему не сигнализировали в органы? Неужели ставите свое семейное счастье выше интересов партии и всего советского народа? Что это еще за мелкобуржуазное сознание? Сейчас мы его у вас из головы-то выбьем! Кулаками если не получится, так пуля точно поможет.

Так что ладно, не будет она обижаться на мужа. Пусть отрекается, так Нина вырастет с отцом, а не полной сиротой.

Вздохнув, Мура улеглась поудобнее, и тут обнаружилось, что этот длинный, до отказа наполненный событиями и переживаниями день никак не хочет кончаться. Сон не шел. Не наступало даже блаженной полудремы, Мура чувствовала себя бодрой, как утром.

Поворочавшись немного и посчитав овец, она вдруг сообразила, что последний раз ела в час дня, а с тех пор во рту не было ни крошки, если не считать крошек табака от жуткой папиросы Розалии Станиславовны. Мура облачилась в халатик и побрела на кухню. Сытый желудок – лучшее снотворное.

Только попить в тишине чаю с хлебом ей не удалось. Возле подоконника примостились Воиновы и при свете тяжелой, вкатывающейся почти в самую форточку зеленой луны пили водку.

– Простите, что помешала, – пробормотала Мура и хотела ретироваться, но Константин Георгиевич быстро встал и пододвинул к подоконнику табурет.

– Садитесь с нами, Мария Степановна.

Вскочила и Элеонора, достала из буфета третью стопку и с тяжелым стуком поставила на подоконник, где кроме бутылки была еще маленькая тарелочка с кусочками черного хлеба и тончайше, до прозрачности, нарезанным луком.

Мура покорно села, не исключая, что все это, и пьянствующие Воиновы, и тревожно-яркая луна, ей только снится.

Константин Георгиевич поставил стопки в ряд и налил всем поровну. «В последнее время я только и делаю, что пью, – вздохнула Мура, – как бы не привыкнуть».

Она протянула свою стопку, но Воиновы не стали с ней чокаться и выпили молча.

– Очень грустный повод у нас, Мария Степановна, – тихо сказал Воинов, – получили сегодня письмо, что нашего старого товарища больше нет в живых.

– Кострова, – еще тише уточнила Элеонора, – вы, наверное, его знали?

Мура почувствовала, как сердце сжалось в тяжелой мутной тоске. Нет, она не знала Кострова лично, но с ним был немного знаком ее отец и очень уважал, а она заочно восхищалась этим выдающимся большевиком.

– Как он умер?

Воинов с женой молча переглянулись, и Муре все стало ясно.

– А жена, Катерина, как? – спросила она, боясь услышать ответ. С товарищем Катериной она была совсем чуть-чуть знакома в те давние времена, когда будущая спутница жизни Кострова носила гимнастерку, курила как паровоз, страстно ратовала за мировую революцию и освобождение женщин и презирала институт брака как отжившую буржуазную рутину.

– Пока здорова, – Элеонора три раза стукнула по подоконнику костяшками пальцев, – едет с дочкой к какой-то родне, но нам не написала куда.

«Или ты не хочешь выдавать мне чужую тайну, – у Муры на глазах выступили слезы, наверное, от лука, которым она закусила водку, – и ей-богу, нельзя тебя за это винить».

– Вот так, Мария Степановна. Что тут скажешь… – Воинов снова наполнил стопки. – Боевой товарищ мой был. С тех пор, как его перевели в Москву, мы редко виделись и писали друг другу только на праздники, но, знаете, как бывает, жизнь разводит людей по разным сторонам Земли, куда и почта, может быть, не ходит, а связь все равно не рвется.

– И меня они оба очень поддерживали, а я так и не поблагодарила, – тихо сказала Элеонора, – скучала по ним, все думала, как-нибудь увидимся… Теперь уж не судьба.

Выпили по второй. Элеонора решительно подвинула к Муре тарелку с хлебом:

– Закусывайте, Мария Степановна. С утра всем нам на работу. Хорошо хоть у Константина Георгиевича завтра не операционный день.

Луна подошла совсем близко к окну и вдруг засияла теплым, уютным светом, как электрическая лампочка.

– Ну это сама знаешь, Леля, – вздохнул Воинов, – с утра не операционный, а через пять минут операционный.

– Да, – вздохнула Элеонора, – безответственно пить посреди недели, но иначе никак нам было не уснуть.

– А вам, Мария Степановна, что не спится? – спросил Воинов с участием, и Мура заметила, как Элеонора украдкой толкнула его в бок, что лезет не в свое дело.

Мура помедлила с ответом. Она еще не решила, стоит ли рассказывать Воиновым о заседании бюро, но если говорить, то лучшего времени и места не придумаешь.

Повисла нежная ночная тишина. Вдруг из крана полилась вода и частой дробью глухо застучала о ноздреватую эмаль раковины. Воинов, поморщившись, встал и прикрутил вентиль до упора. Снова все стихло.

Набрав в грудь побольше воздуха, Мура разрезала эту уютную тишину и рассказала все как есть.

Она подумала, раз Воиновы признались ей, что расстрелянный враг народа Костров был им другом, то имеют право на ответную откровенность.

– Да, плохо, – вздохнула Элеонора и жестом показала мужу, чтобы наполнил стопки, – плохо, что простое человеческое сочувствие теперь не только запрещено, но и непонятно.

– Ладно тебе, не запрещено, – Воинов налил по половинке, – простите, Мария Степановна, что вам из-за меня приходится столько терпеть, но, ей-богу, я никак не думал, что мои слова будут поняты так превратно.

– Крылатое выражение «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется» обретает новый смысл, – буркнула Элеонора, – скажите, мы чем-то можем помочь? Как-то загладить, вывести вас из-под удара?

Мура пожала плечами:

– Думаю, что после заступничества Карповой мне пока ничто не угрожает. Главное, вы сидите тихо. Никаких лишних движений. И следите за языком, потому что если за вас возьмутся всерьез, то цепляться будут к каждому слову. Вообще есть мнение, что вы, Константин Георгиевич, не кто иной, как тайный граф.

Переглянувшись, Воиновы засмеялись.

– Ну это, кстати, совершенно не исключено. – Константин Георгиевич поднял стопку, они впервые за сегодняшний вечер чокнулись, и кухня огласилась веселым стеклянным звоном.

Мура выпила и почувствовала, как оживает сердце, закаменевшее от долгого молчания и партийной работы.

– Совершенно не исключено, – повторил Воинов, – я ведь подкидыш, так что в теории могу оказаться кем угодно. Разве что не негром преклонных годов, да и то…

– Вот именно из-за таких шуточек вы и загремите, – мрачно предрекла Мура, – если бы сейчас на моем месте сидела более сознательная гражданка, то уже побежала бы строчить в НКВД о том, что Воинов тайный аристократ.

Элеонора поморщилась:

– Ага, просто заранее, с адской хитростью и прозорливостью новорожденного младенца, предвидел великую Октябрьскую революцию, поэтому сбежал от матери прямо из родильной палаты и спрятался в приюте под видом подкидыша.

– Под каковой личиной успешно скрывался до зрелых лет, чтобы, войдя в силу, начать неистово вредить советской власти, – подхватил Воинов.

– Товарищи, я серьезно вас прошу, будьте осторожны! Не стоит сейчас позволять себе даже такие невинные шутки.

Элеонора улыбнулась:

– И то правда, Мария Степановна, в атмосфере всеобщего страха первым погибает чувство юмора.

– Короче говоря, не расслабляйтесь! Я не знаю и не хочу знать ничего о вашем происхождении, Константин Георгиевич, но, если есть какие-нибудь вещи, подтверждающие хотя бы косвенно ваши аристократические корни, спрячьте их где-нибудь вне дома, если уж рука не поднимается уничтожить. И молчите, молчите!

Воинов поднял бутылку и посмотрел на свет луны:

– По чуть-чуть еще осталось. Что ж, давайте выпьем за молчание, только вот уж не знаю, чокаясь, не чокаясь?

– Чокнемся, пока живы.

Элеонора улыбнулась Муре, и той стало почему-то весело.

– Кстати, а с Лазарем Ароновичем как поступим? Надо бы его тоже предупредить, – тихо сказал Воинов.

Мура пожала плечами. Ей почему-то не хотелось, чтобы Гуревич знал, как она его защищала.

– С одной стороны, praemonitus, praemunitus, то есть предупрежден – вооружен, – улыбнулся Воинов, – а с другой – мы же ничего не можем сделать. Как защититься?

– Может быть, уехать куда-нибудь, перевестись? – промямлила Мура. – С глаз долой, все и забудется.

Воинов покачал головой:

– Ах если бы… Но мы с Лазарем Ароновичем люди военные, где прикажут, там и служим.

Элеонора поднялась с табуретки, хотела собрать пустые стопки, но Воинов мягко придержал ее руку:

– Отдыхай, Леля, я сам приберу. Заодно покурю еще, подумаю…

Мура тоже встала, стараясь не греметь ножками табуретки по кафельному полу.

– Спокойной ночи, дамы, – Воинов потянулся за папиросой, – надеюсь, бессонница вас отпустит.

В дверях Элеонора вдруг придержала Муру за плечо своей теплой рукой:

– С вашего разрешения, я поговорю завтра с Гуревичем, – шепнула она, – я часто к нему заглядываю согласовать инструменты, так что вопросов ни у кого не возникнет. Аккуратно обрисую положение дел, и вашего имени, Мария Степановна, упоминать не стану. На всякий случай.

Мура поблагодарила, пожелала супругам спокойной ночи и вернулась к себе. Виктор спал, тихо и уютно посапывая. Луна осталась на той стороне дома, и в комнате было совсем темно. Ощупью добравшись до кровати, Мура легла. Сон упал на нее как теплый мамин плед, под которым она в детстве пряталась от всех тревог и страхов. А повзрослев, накидывала на голову, когда папа долго засиживался за чтением, чтобы огонек керосиновой лампы не светил в глаза. Все равно он мерцал сквозь толстые перекрещенные нити, и от этого снились хорошие, радостные сны.

Где-то между сном и явью Мура успела подумать, что в этот трудный, наполненный опасностью и настоящим горем день случилось и хорошее. Она доверилась тем, кому можно доверять. Ведь, в сущности, это и есть настоящий семейный уют – когда знаешь, что сам не предашь и тебя не предадут. А всякие там домашние ужины, кружевные салфеточки, накрахмаленные рубашечки, все это мишура, дым.