5

Кате казалось, что жизнь налаживается. Таточка совершенно освоилась в Нижнем, была в восторге от новой работы и от Антонины Алексеевны, а больше всего, кажется, радовалась неожиданно обретенной свободе. Сомнений нет, она любила внучатую племянницу не меньше, чем родная мать, но любила и свою независимость, к которой наконец смогла вернуться.

Все на первый взгляд было хорошо, но неожиданно тучи стали собираться на той стороне горизонта, откуда Катя не ждала никаких проблем.

Она боялась, что не справится на новой работе. Все же в академии она была протеже самого Воинова и самой Тамары Петровны Холоденко, а здесь обычная медсестра с улицы, не знающая особенностей фтизиохирургии. К тому же еще с сомнительным происхождением. Первые дни она каждую минуту ждала то выговора, то увольнения, но вскоре поняла, что при внешней суровости и строгости коллектив относится к ней неплохо. Ее поставили дежурной сестрой, по графику сутки через трое. В теории. А на практике из-за нехватки рабочих рук приходилось выходить сутки через двое, а то и сутки через сутки. Плюс к этому Катя по собственной инициативе оставалась в дни плановых операций и наблюдала за особенностями их проведения. Но только она стала вникать в тонкости работы, как ведущий хирург Михаил Кузьмич, тишайший и добрейший человек, от которого никто не слышал дурного слова или повышенного тона, вдруг страшно накричал на нее, что она злостно нарушает все нормы трудового законодательства, санэпидрежим и технику безопасности. «После дежурства, – громовым голосом вещал Михаил Кузьмич, – операционная сестра имеет право делать две вещи: пить молоко и гулять в парке». При этом его ничуть не смущало, что сам он после суточного дежурства остается на полный рабочий день.

В общем, на службе все складывалось хорошо. В близкие подруги никто не навязывался, зато и в душу не лезли. Пришла, отработала, ушла, в свободные минуты – чай со светскими разговорами. Никому не было дела до Катиного происхождения, до ее мужа, настоящий он или нет, и какое происхождение у него, и ее партийная принадлежность тоже никого не интересовала. Партячейка и комсомольская организация в больнице были, потому что без них нельзя, но руководители вели себя со сдержанным достоинством, никому не навязываясь. Лишь при поступлении Кати на работу комсорг Верочка Малышева сказала: «Приходи, у нас интересно», и больше не пыталась обратить новенькую в свою веру.

Кате быстро стало ясно почему. Некоторое время она считала молоденькую и очень хорошенькую, в стиле французской гризетки, Верочку медсестрой, и только на третьей неделе работы с огромным изумлением узнала, что Малышева вовсе не Верочка, а Вера Михайловна и является заведующей, а также единственным врачом эмпиемного отделения.

Там лежали самые тяжелые, самые безнадежные больные, как правило БК плюс, и Катя восхищалась, как у хрупкой Верочки хватает сил отвоевывать своих пациентов у смерти и одновременно руководить комсомольской ячейкой.

После того, как Михаил Кузьмич строго призвал Катю к порядку, она как-то незаметно для себя самой прибилась к Верочке. Стала помогать ей на пункциях, а вскоре научилась делать их сама. Выслушивать легкие, простукивать грудную клетку, определяя, где надо сделать прокол, чтобы попасть в скопление жидкости, обезболить, откачать гной, понять, когда надо прекратить процедуру, чтобы не устроить пневмоторакс или шок от смещения средостения. Все это были навыки, граничащие с искусством, и Катя усердно ими овладевала.

Вера была счастлива, что у нее появилась помощница. По штату полагался еще один врач, но его никак не удавалось найти. Узнав, что Катя отучилась три курса в институте, Вера обещала походатайствовать перед главврачом, чтобы тот в свою очередь похлопотал о Катином восстановлении, если она обещает остаться в эмпиемном отделении.

Катя согласилась. Эта работа мало походила на ее детские мечты. Много рутины, много опасностей, много смертей, мало благодарностей. Но медицина вообще такая, здесь если и потемнее, то совсем чуть-чуть. Зато тут она нужна, ее уважают и не интересуются ее социальным происхождением и взглядами на жизнь.

Главное, Кате страстно хотелось учиться. Она чувствовала, что становится компетентной и грамотной операционной сестрой в общей хирургии, а скоро освоит и торакальные операции. Но хотелось ей не подавать инструменты, а работать с больными, ставить диагнозы и назначать лечение.

Наверное, если бы Владик оказался хорошим человеком, а не подлецом и первая любовь не закончилась бы так бесславно, то Катя, став женой и матерью, совершенно примирилась бы со своим средним образованием. Но жизнь вела ее в одиночное плавание, и хотелось посвятить себя любимому делу, к которому Катя стремилась с детства.

К тому же новое поприще, выбранное наполовину случайно, наполовину от безысходности, вдруг как-то само по себе, без активного Катиного участия, становилось призванием, делом жизни.

Катя влюблялась во фтизиатрию, как влюбляешься в человека. Сначала он может даже оттолкнуть, показаться некрасивым и угрюмым, потом вдруг замечаешь, как он улыбается, потом узнаешь о нем что-то хорошее, потом замечаешь заинтересованные взгляды…

В общем, каждый знает, что такое любовь.

Катя влюблялась в чтение рентгенограмм, в серологические пробы, в радость победы, когда больной после года лечения выписывался с рубцом вместо каверны, в саму атмосферу борьбы, ибо бацилла Коха была настоящим коварным врагом, хитрым и изворотливым, маскирующимся под личиной мнимого здоровья, и врага этого следовало изобличить и уничтожить, пока не натворил бед.

И Кате хотелось быть в первых рядах этой борьбы, командирским, а не сержантским составом.

У Верочки в отделении она впервые почувствовала, каково это – быть нужной людям, ощутила себя не ученицей, а настоящей боевой единицей.

Вера засчитывала Катину помощь как общественную нагрузку, на комсомольских собраниях хвалила ее, как пример истинно коммунистического труда, и агитировала вступить в стройные ряды, но Катя боялась привлечь к себе ненужное внимание. Хотя при восстановлении в институте членство в ВЛКСМ, наверное, очень бы помогло.

В общем, на службе все складывалось как нельзя лучше. От страха заразиться Катя избавилась в первую же неделю, рассудив, что технику безопасности не просто так придумали, и если люди, которые ее соблюдают, не заболели, то и с ней ничего не будет. А потом началась такая интересная работа, что некогда стало бояться.

Опасность более суровая тоже, кажется, исчезла. Никто не вызывал повесткой, не подкарауливал на улице. Оставалось только досадовать на свое малодушие и приступ паники, перевернувший всю их с Таточкой жизнь. Пусть и больше к добру, чем к худу, но совершенно напрасный.

Круг общения у Кати был невелик, но все ее знакомые и сослуживцы оставались на своих местах, и в конце концов она решила, что всемогущество органов несколько преувеличено народной молвой. Да, она пошла наперекор, отказалась стучать, и, наверное, НКВД хотел бы наказать ее за своеволие, но, пока она не совершила никакого преступления, руки у них связаны. Если не лезть в политику и не кричать на каждом углу «Долой Сталина!», то не смогут доблестные чекисты ее прижучить.

Страх ушел, как всегда бывает, когда много работаешь на пользу людям, и Катино воображение рисовало ей упоительные картины, как она получает диплом врача и становится полноправной коллегой Верочки, сама назначает лечение, а сложные случаи представляет на комиссию, и не спеша, добросовестно собирает материал для диссертации (Таточка всегда говорила, что у нее научный склад ума). Катя не совсем представляла себе, что это такое, но Таточке верила.

О том, что официально она замужняя дама, Катя почти не вспоминала.

Так, в трудах и мечтах, проходили дни, и Катя долго не замечала, что в квартире отношение к ней переменилось.

Много лет она прожила в уверенности, что с соседями им с Татой необычайно повезло. Никаких гулящих женщин и вечно пьяных отцов семейства, а что еще надо людям, которые практически живут на работе? К счастью, квартиру, которую они занимали до революции, поделили на две, из этой половины Тамаре Петровне с «девочкой» оставили самую большую комнату, а остальные три уплотнили приличными людьми. Лидия Ильинична, бухгалтер в университете, произвела на Таточку такое хорошее впечатление, что она без борьбы уступила ей почетный пост ответственной квартиросъемщицы. Галю с семейством Таточка не любила, но внешне никак этого не показывала. Катю же перипетии квартирной жизни вовсе не волновали.

Вернувшись домой, она полагала, что станет жить как прежде, тихо и незаметно, но почему-то вышло совсем иначе.

Прежде всего Лидия Ильинична стала набиваться ей в наставницы. По первоначальной версии соседки, бедняжка ушла от мужа из-за его измены, но после того, как Катя, которой не хотелось возводить напраслину на Стенбока даже в таких мелочах, сто раз повторила, что муж ни в чем не виноват, Лидия Ильинична сменила пластинку. Новая легенда гласила, что это муж выгнал жену, потому что она не понимала основных принципов семейной жизни, ибо не судьба была впитать их с молоком матери, а «Тамарка старая дева, что с нее возьмешь?». Оставалось только удивляться, как быстро уважаемая Тамара Петровна превратилась в Тамарку, и стараться впитать в себя поменьше женской мудрости, на которую Лидия Ильинична не скупилась. Катя старалась быть вежливой, но такого пренебрежительного отношения к Таточке терпеть было нельзя, она сделала Лидии Ильиничне замечание со всей возможной аккуратностью, но все равно из бедной девочки немедленно превратилась в «слишком гордую, хуже бабки. Тамарка со своим гонором никого себе не нашла, и ты намаешься. Вот поймешь, кто тебе хотел добра, да поздно будет!»

После этого пророчества соседка перестала с ней здороваться, а Катя наконец вспомнила, что буквально накануне отъезда Таточка и Лидия Ильинична всерьез поссорились.

Катя не вникала в жизнь соседей, но знала, что у Лидии Ильиничны какие-то сложные отношения с сестрой, да в принципе и со всем человечеством, которое на все ее хлопоты и заботы неизменно отвечало черной неблагодарностью.

Она часто изливала душу Таточке, нимало не заботясь, нравится ли той роль утешительницы, но Тата терпела, боясь развязать коммунальную войну.

Зимой сестра как-то особенно распоясалась, что стоило Лидии Ильиничне нескольких бессонных ночей, а Таточке – многих часов соседкиных излияний. Наконец она не выдержала. Когда Лидия Ильинична в очередной раз пожаловалась, что совершенно не спит из-за гнусностей сестры, Таточка сказала: «У меня есть хорошее средство от такой бессонницы, но боюсь, что вам оно не подойдет». Лидия Ильинична, конечно, потребовала рецепт, и Тата после некоторого колебания дала его: «Когда я не могу уснуть от злости или от обиды, я сразу начинаю думать, а нет ли и моей вины? Может быть, я это заслужила? Или просто требовала от человека слишком много? И когда понимаю, что да, засыпаю, как младенец». Лидия Ильинична взвилась и завопила, что это какая-то поповская чушь, что Тамара Петровна сама должна понимать, что это сестра во всем виновата, а не проповедовать тут идиотское смирение! Утираться, когда тебя кровно оскорбили – ага, сейчас, нашли дуру! Таточка только руками развела: «Я предупреждала, что это средство вам не подойдет», – и ушла в комнату, оставив соседку кипеть от негодования.

Радость победы быстро омрачилась у Таточки угрызениями совести, что кухонная война все-таки развязана, и развязана ее собственными руками. «Если мы не хотим есть картошку с хозяйственным мылом и носить пятнистое белье, придется падать ниц перед противником, когда он немного успокоится», – вздохнула она. Собиралась купить примирительных конфет, но тут Катю вызвали в НКВД, и проблема соседки сразу потеряла актуальность, а вскоре и вовсе забылась.

Теперь вот вспомнилась.

Презрительное молчание Лидии Ильиничны было неприятно, но не слишком волновало Катю. Она неукоснительно соблюдала график уборки квартиры, пользовалась ванной и туалетом строго в отведенное ей время, на кухне в основном грела чай, а если готовила, то в пределах своего стола. Точек соприкосновения с соседями почти не оставалось, и на общей площади Катя была почти так же незаметна и бесплотна, как Галин муж.

Увы, хрупкое равновесие продержалось недолго. Однажды Галя подкараулила ее на кухне и, сладко улыбаясь, спросила, не трудно ли ей одной платить за такую большую комнату.

– Тамара Петровна-то выписалась, и у тебя теперь лишние метры, – вздохнула она с сочувствием.

Катя не сразу сообразила, куда ветер дует, и сказала, что все в порядке, она отлично зарабатывает.

– Ты с мужем-то жить не собираешься, что ли?

На это Катя только плечами пожала.

– А то смотри, давай поменяемся с тобой. И тебе меньше платить, и мы вздохнем свободнее. А? Подумай, Катя!

Катя сказала, что предпочтет оставить все как есть, потому что Тамара Петровна может вернуться в любую минуту, как только ей тяжело станет работать.

Зачем-то оправдывалась, хотя простого «нет, спасибо» было бы достаточно.

Галя ушла с недовольным «ну, как знаешь», но идеи этой не оставила. Подослала ответственную квартиросъемщицу Лидию Ильиничну, которая полчаса увещевала Катю, как несправедливо, что Катя роскошествует, а Галя ютится, и, в конце концов, непорядок, когда одна девчонка сидит на двадцати метрах, хотя вообще должна жить с мужем и прописаться у него, и когда жилкомиссия с этим разберется, то Катя поедет уже не в комфортабельную Галину комнату, а в какую-нибудь конуру, а то и за сто первый километр.

«Когда разберется, тогда и посмотрим», – ответила Катя, помня совет Таточки, что угрозы и крик – оружие бессильного.

Жилкомиссия по Катину душу не пришла, но дамы развернули военные действия. Галя страстно вожделела комнату, а Лидия Ильинична хотела насолить строптивой соседке совершенно бескорыстно.

Началось с того, что Галя заняла половину ее кухонного стола, потому что для одной целый стол слишком жирно. «И только тронь тут что-то, сразу привлеку за хулиганство и порчу имущества!»

Что ж, половины стола Кате было вполне достаточно.

Повинуясь каким-то новым законам физики, Катино белье падало с веревок на пол, огонек примуса разгорался, стоило ей на секунду отлучиться из кухни, впрочем, Катя больше не оставляла свою еду без присмотра, опасаясь, что милые соседки насыплют ей соли или, того хуже, плюнут.

В общем, шла классическая кухонная война. Половина стола превратилась в четверть, а однажды, вернувшись с работы, Катя обнаружила, что вся ее утварь сброшена на пол, а Галя весело раскатывает пирог на всей поверхности стола.

«Иди к мужу, там и готовь! – заявила она в ответ на Катино немое возмущение. – Одну свою дворянскую жопу ты на два стула не усадишь, не позволим!»

Кате очень не хотелось опускаться на уровень коммунальных дрязг, поэтому она многие свои потребности перенесла на работу. Там было где постирать и помыться, и многие девочки, не имея собственной ванной, пользовались больничными удобствами. Катя присоединилась к ним. Ела она и так в основном в столовой, кухня дома была нужна только чай вскипятить, но вскоре и этого ее лишили.

Откуда-то соседкам стало известно, что она работает в туберкулезной больнице, и война из позиционной перешла в горячую фазу. Соседки теперь открыто гнали ее из мест общего пользования, как зачумленную, орали, чтобы она убиралась к мужу и там микробами харкала, а тут нечего! Тут дети! Напрасно Катя объясняла, что за здоровьем сотрудников строго следят и, даже если ей не посчастливится заразиться, туберкулез выявят до того, как она станет БК плюс. Все было бесполезно.

Катя теперь стирала и мылась на работе, посещала баню, купила себе маленькую спиртовку для кофе и стала подумывать о том, чтобы пользоваться ночным горшком.

Соседки нажаловались на нее в жилкомиссию, но там оказались на удивление нормальные люди и сказали, что пока у Кати нет открытой формы туберкулеза, она может проживать на своей площади совершенно спокойно.

Легче от этого не стало, военные действия продолжались, и однажды вечером к ней в комнату постучал участковый милиционер.

– Вот полюбуйтесь! – прошипела Галя из-за его спины. – С мужем не живет, по ночам где-то шляется! Вы уж разберитесь, товарищ милиционер!

Белобрысый парень с тонкой шеей коротко козырнул, неразборчиво представился и попросил документы.

Катя подала.

Он вошел в комнату, а Галя с Лидией Ильиничной замерли на пороге, как вампиры, которые не могут зайти в дом без приглашения, как бы ни страдали от жажды.

– Прописка в порядке, – сказал милиционер, – а что ж вы, гражданочка, дома не ночуете?

Катя объяснила, что работает дежурной операционной сестрой.

– Проверим, гражданочка, – милиционер добавил в голос солидности.

– Будьте любезны, – Катя улыбнулась и приготовилась уже проводить грозного представителя закона, но тут Лидия Ильинична выкрикнула, что Катя замужем, а с мужем не живет.

Милиционер снова обернулся к Кате и нахмурился:

– Что ж вы, гражданочка?

Катя пожала плечами.

– Раз замуж вышла, с мужем и надо жить, – выкрикнула Галя, – и прописаться у него. А то что это, аферы какие-то! Мужняя жена, а живет сама, комнату занимает!

– Разберемся! – обещал милиционер совсем уж грозно. – Итак, гражданка, где ваш муж?

Катя моргнула, тряхнула головой, на секунду понадеявшись, что весь этот абсурд ей только снится. Нет, милиционер и соседки никуда не исчезли.

– Где мой муж? – повторила она. – Вероятно, дома. Или на работе.

– Дома где?

– У себя.

– То есть у вас с ним разные дома?

Катя почти физически ощутила, какая трудная работа сейчас происходит в голове юного представителя закона, и даже посочувствовала ему. Это и вправду очень тяжело, когда понимаешь – что-то не так, но вот что именно, никак не ухватишь.

– У мужа комната, у жены комната, не слишком ли жирно? – ухмыльнулась Галя.

– Разберемся, – повторил милиционер, – собирайтесь, гражданка.

– В каком смысле? – оторопела Катя.

Милиционер положил ее паспорт к себе в карман.

– Пойдем к вашему мужу.

– Господи, да зачем? Мы живем так, потому что нам удобно.

– Удобно или неудобно, а порядок прежде всего, – отчеканил милиционер, – пройдемте!

– Дайте я хоть оденусь! – Кате вдруг захотелось, чтобы Стенбок увидел ее красивой и нарядной.

Милиционер ждал в коридоре, а она неторопливо выбрала лучшую юбку и Таточкину блузку с кружевами и заново переплела косу.

Когда вышла из комнаты, суровое лицо милиционера на секунду разгладилось.

До дома Стенбока ехали на трамвае, и пассажиры, наверное, думали, что милиционер конвоирует карманницу. От этой мысли Кате становилось весело.

Трамвай звенел в сгущающихся сумерках, пах горячей ржавчиной, но не мог заглушить аромат распускающейся листвы.

– Грех в такой вечер сидеть дома, – улыбнулась Катя милиционеру, но он ничего не ответил и до самой двери в квартиру Стенбока не проронил ни слова.

Катя никогда не была дома у Александра Николаевича, и адрес его знала только по письмам, поэтому боялась сразу не найти нужную квартиру и этим лишний раз показать милиционеру, что брак их не настоящий, но представитель закона уверенно двигался к цели, ей оставалось только следовать за ним.

– Мужа может и не быть дома, – предупредила Катя, изучая табличку на двери с инструкцией, кому сколько раз звонить.

– Разберемся.

Пожав плечами, она надавила на кнопочку два раза.

Некоторое время за дверью было тихо, и Катя уже понадеялась, что Стенбока нет, как раздались четкие шаги и дверь открылась.

Александр Николаевич был в галифе и рубашке без воротничка. В руке он держал белый эмалированный чайник, из носика которого шел пар.

– О! – сказал он, слегка приподняв левую бровь. – Милости прошу.

– Здравия желаю, – милиционер козырнул и вошел.

Катя последовала за ним, горбясь от сознания, насколько идиотски выглядит со стороны их маленькая процессия.

– Катя, в чем дело? Что случилось? – спросил Стенбок негромко.

– Соседки заявили в милицию, что мы с вами не живем вместе, – буркнула она, – вот, прислали оттуда сотрудника разобраться в наших бесчинствах.

– Как мило с их стороны, – Стенбок распахнул дверь комнаты, – что ж, проходите, товарищ милиционер.

Пока Александр Николаевич показывал свои документы, Катя украдкой огляделась. Абсурд ситуации не смог потушить ее любопытства.

Если милиционер что-то понимал в жизни, то при виде комнаты Стенбока все его сомнения должны были развеяться. Это было типичное холостяцкое обиталище без малейших следов женской руки. У одной стены стояла высокая и узкая кровать с никелированными спинками, застеленная без единой складочки, как в казарме. Подушка в белой наволочке возвышалась строгой геометрической пирамидкой. В центре стоял круглый стол на массивной львиной ноге, застеленный газетами, а у другой стены притулилась вешалка с одеждой, небольшая тумбочка и ряд книжных полок из грубой доски. Пара стульев с плетеными сиденьями довершали обстановку. В комнате было чисто, но солдатской, а не домашней чистотой.

Ни одна нормальная женщина дольше пяти минут не вытерпела бы в этой спартанской обстановке, и Кате вдруг стало стыдно перед милиционером, что она не создает своему мужу домашнего уюта.

– Простите, товарищ милиционер, но я никак не предполагал, что супружеская жизнь теперь входит в сферу интересов органов правопорядка, – сказал Стенбок холодно. – Подскажите, возможно, уже спущен план на исполнение супружеского долга, а я не знаю? И если да, то можно ли выдвинуть встречный план? Приветствуется ли перевыполнение? И с кем вступать в соцсоревнование, в конце концов?

Катя не удержалась, фыркнула. Уголок рта милиционера тоже пополз вверх, но он быстро взял себя в руки.

– Закон – это вам не шуточки, – пробасил он.

– Вы правы. Но, впрочем, где мои манеры? Позволите ли предложить вам чаю, товарищ милиционер?

– Я на службе.

– Жаль. У меня превосходная заварка и чайник как раз поспел. Ну нет так нет. Прошу садиться.

Он указал милиционеру на стул, Катю усадил в ногах кровати, а сам прислонился к подоконнику, холодно и равнодушно глядя на своих гостей.

– Непорядок, – сказал милиционер, – муж и жена, а вместе не живете.

– И?

– Что и?

– А что что?

– Непорядок.

Стенбок тяжело вздохнул:

– Вижу, беседа закольцевалась. Ладно, дорогой товарищ, попробую разрешить для вас это затруднение. Вы видели мою прописку в паспорте, убедились, что я по ней проживаю, тут никаких нарушений нет, верно? Равно как и моя дорогая жена живет по месту своей прописки, что законом не только не возбраняется, но и горячо приветствуется. Пока нас не за что ругать, не правда ли?

Милиционер пожал плечами.

– Да, конечно, у государства всегда найдется чем прищемить хвост своему гражданину, но по части паспортного режима мы с женой чисты. Теперь давайте откроем кодекс законов о браке, семье и опеке, по счастью, он у меня где-то был. Видите ли, товарищ милиционер, я руководящий работник, и мне необходимо иметь под рукой основные правовые документы. – Стенбок подошел к полкам, поискал взглядом и с усилием вытащил из плотного ряда книг тонкую брошюрку. Полистал. – Вот, извольте, глава третья, статья девятая. Оба супруга пользуются полной свободой выбора занятий и профессии. Порядок ведения общего хозяйства устанавливается по взаимному согласию супругов. Мы же с вами, душенька, установили наш порядок по взаимному согласию, не так ли?

– Совершенно верно, – кивнула Катя, улыбаясь оттого, что ее назвали душенькой.

– И вот еще, – продолжал Стенбок, – перемена места жительства одного из супругов не создает для другого супруга обязанности следовать за ним. По-моему, все ясно. Мы с женой живем строго согласно кодексу о браке и семье, а тот, кто хочет нам помешать, напротив, плюет на закон и, больше того, умаляет достижения советской власти, освободившей женщину и давшей ей право на свободный выбор образа жизни даже в браке. Вы со мной согласны, товарищ милиционер?

Парнишка смотрел так растерянно, что Катя пожалела его:

– Может быть, все же выпьете чаю? – спросила она, тут же пожалев о своей наглости.

– Я на службе, – повторил он с достоинством.

– Я вас очень хорошо понимаю, товарищ милиционер, ибо по собственному опыту знаю, как тяжело реагировать на идиотский сигнал, – вздохнул Александр Николаевич, – когда видишь, что перед тобой совершеннейшая нелепость, а все-таки должен дать на нее разумный и четкий ответ. Это бывает очень нелегко, а порой практически невозможно. Подозревать нас в фиктивном браке, дорогой товарищ, тоже не имеет смысла. Мы с женой не получаем от государства никаких материальных благ в связи с нашим союзом, так что тут претензий быть не может.

– Да я уже понял, что все по закону.

– Вот и отлично. В таком случае, если вы не хотите чаю… – Стенбок развел руками, – не смею задерживать.

Милиционер козырнул и отправился на выход, не забыв вернуть Кате ее паспорт.

– Достойный юноша, – сказал Стенбок без улыбки, закрыв за ним дверь.

– Простите, Александр Николаевич, что так вышло…

Он остановил поток оправданий коротким жестом:

– Что вы, Катя, этот эпизод внес приятное разнообразие в мой монотонный быт. Я сам виноват, совсем забыл о вашей репутации. Муж и жена хоть иногда должны вместе бывать в обществе. Садитесь к столу, выпейте чаю, а после я вас провожу домой и мы заполним этот пробел, покажем вашим соседушкам, что у нас все в порядке.

Катя послушно пересела с кровати на краешек стула и застыла в неподвижности, опасаясь, что от любого движения хлипкое соломенное сиденье порвется.

– Кстати, как достойный муж и глава семьи, я должен спросить, есть ли у вас деньги?

– Да, есть, не беспокойтесь об этом, Александр Николаевич.

– Подумайте, Катя, у меня их так много, что я с удовольствием с вами поделюсь.

– Я хорошо зарабатываю.

Стенбок налил темного душистого чаю в граненый стакан с массивным подстаканником и поставил перед нею. Из тумбочки достал сахарницу темного старого серебра, похожую на тыкву, и жестяную коробочку со стертым восточным орнаментом, в которой оказались белые сухари. Из коробки тонко, почти неуловимо пахло ванилью.

– Угощайтесь, пожалуйста.

Катя осторожно взяла стакан.

– А вы как же, Александр Николаевич? – вырвалось у нее, когда хозяин сел перед пустой половиной стола.

Он улыбнулся:

– Я бы с удовольствием, Катенька, и у меня была прекрасная чашка, но я ее разбил. А пить из тарелки как-то комично, не находите?

– Ничего, Александр Николаевич, у меня много посуды, что-нибудь вам подберем. Скатерть еще могу дать, у меня есть специально для круглого стола, и вообще что захотите.

Он покачал головой:

– Нет, Катя, спасибо, но нет. Скатерть надо стирать и крахмалить, чем заниматься нет ни малейшего желания, а лишняя чашка станет только напоминать мне, что у меня не бывает гостей.

Катя сделала глоток. Чай был терпкий и горьковатый, невкусный, или она просто отвыкла от настоящей заварки.

– Разрешите спросить, как вам работается? Не хотите обратно к нам?

– Нет, что вы, ни при каких обстоятельствах.

– Почему?

– Достаточно уже создала вам проблем. В отделе кадров стали бы заново анкету проверять, еще, не дай бог, прицепились бы к вам, что жена дворянка.

Он отмахнулся:

– А, не беспокойтесь об этом. Кстати, Тамара Петровна знает, где вы работаете?

Катя кивнула.

– И как она смотрит на это безобразие? Лично я порой заснуть не могу, когда вспоминаю, где вы работаете! Вот уж правда, из огня да в полымя! Не в лагере сгинуть, так загнуться от чахотки, нечего сказать, прекрасный план! Ах, Катя, Катя, когда мы женились, я же вам русским языком сказал не думать о деньгах! Почему вы ослушались?

Катя хотела было оправдываться, но внезапно на нее снизошло настоящее озарение, что этот строгий мужчина напротив, испепеляющий ее сейчас своим беспощадным ледяным взором, больше ей не начальник. Просто человек, такой же, как она сама. От этого неожиданного откровения она засмеялась:

– Александр Николаевич, вы же врач, а рассуждаете как темная бабка! Вы лучше меня должны знать, что, если работаешь с туберкулезом, это еще не значит, что сам обязательно заразишься.

– И все-таки, Катя, все-таки! Риск существенно возрастает.

– Не больше, чем в трамвае кататься.

Нахмурившись, Стенбок снова полез в тумбочку, но теперь уже в другой ящик, откуда извлек довольно толстую пачку денег и с силой вложил в руки Кате. Пальцы у него были сухие и теплые.

– Берите, Катя, теперь уже без разговоров! – гаркнул он в ответ на ее сопротивление. – Вам надо хорошо питаться! Рыба, мясо, свежее молоко, фрукты, мед. Будьте так любезны покупать это на рынке и есть. Я проверю.

Катя робко положила пачку на край стола, и Стенбок посмотрел так, что ей сделалось по-настоящему страшно.

– Предупреждаю, что без этих денег вы отсюда не уйдете, – отчеканил он, – прикажете драться с вами?

Пришлось убрать деньги в сумочку.

Стенбок надел китель и сапоги, подал Кате плащ, и они вышли в таинственный лиловый вечер.

Дорогой расхрабрившаяся Катя рассказывала, как ей нравится работать в туберкулезной клинике, и, похоже, она нашла свое призвание. Если главврач сдержит обещание и направит ее доучиваться в институт, чтобы она потом вернулась в больницу в качестве врача, то ничего лучше и пожелать нельзя. Особенно здорово, что у нее суточный график, значит, учебу легко будет совмещать со службой, так она и в деньгах не потеряет, и приобретет практический опыт.

Стенбок рассеянно кивал, как настоящий муж, которому давно наскучила легкомысленная болтовня жены, и от этого Кате становилось весело.

Катино обиталище встретило их неприветливо. Обе дамы паслись в кухне, где располагался вход в квартиру, и при виде Кати со Стенбоком многозначительно переглянулись.

– О боже, наша туберкулезница мужика привела, – провозгласила Галя как бы в пространство, – любопытно знать, мужа или с панели?

– Ну мужа там или не мужа, это все равно, – откликнулась Лидия Ильинична, – раз он не прописан, то нечего ему здесь и делать.

Под полными презрения взглядами Катя со Стенбоком молча прошли в комнату. Замок как всегда заел, и, заметив это, Александр Николаевич попросил отвертку.

Катя только руками развела. Таких вещей в их с Таточкой дамском хозяйстве не было.

– Да и я в сущности не слесарь, – улыбнулся Стенбок самым краешком рта, – но насколько мне известно, первейший долг мужа заключается в том, чтобы чинить всякое такое.

Усадив Александра Николаевича в кресло, Катя захлопотала возле спиртовки.

– Простите, нечем вас угостить, – сказала она, – так что первейший долг жены тоже не получится.

Очень хотелось покормить одичавшего холостяка Стенбока настоящей домашней едой, и Катя вдруг остро разозлилась на соседок, что из-за них не может этого сделать.

– Что, Катя, выживают? – спросил он без обиняков.

Она пожала плечами.

– Скажите как есть.

Катя сказала.

Стенбок нахмурился:

– Это плохо, Катенька, очень плохо. Кухонные доносы самые страшные. Может, и правда, уступили бы этой бабе? Вам бы хватило комнаты поменьше, а до второй мадам как раз бы дошло, что она своими руками загребала чужой жар совершенно напрасно, ополчилась бы на первую, и они про вас забыли бы?

– Но потом бы все равно помирились и вспомнили, что меня надо стереть с лица земли.

– И то правда. Что же делать, Катя? В милицию они уже донесли, сколько им понадобится времени сообразить, что в НКВД помогут лучше?

– Выходит, нет защиты?

Стенбок покачал головой:

– Рад был бы возразить, но увы… Слушайте, Катя, а давайте мы с вами съедемся?

Она оторопела:

– Как это?

– У вас комната, у меня комната, как начальник клиник, я имею право на дополнительную площадь. Вполне можем получить отдельную квартиру. А в порядке маленькой женской мести разрешаю вам позаботиться, чтобы в эту вашу комнату въехала семья алкоголиков с десятью детьми.

Катя сглотнула:

– То есть вы предлагаете нам жить вместе по-настоящему? Как муж и жена?

– Нет, Катя, что вы! Ни в коем случае! – Стенбок вскочил с кресла и зашагал по комнате. – Простите, простите, мне очень жаль, что вы поняли меня превратно! Я имел в виду, что мы могли бы прекрасно жить как добрые соседи. В быту я скромен, аккуратен и терпелив, да, собственно, не так часто бываю дома. Конечно, неизбежны будут всякие мелкие шероховатости и проблемы, но зато мы точно будем знать, что ни один из нас не донесет на другого, потому что ему захочется жить попросторнее.

Катя опустилась на диван. Неожиданное предложение Стенбока застало ее врасплох. Действительно, если Александр Николаевич обратится в жилкомиссию, то с зачетом их комнат точно получит отдельную квартиру. Может, даже такую, как вся Катина коммуналка, он ведь крупный начальник. И поселятся они там на просторе, никаких Галь и Лидий Ильиничн! В суп никто не плюнет, оскорбления вслед не полетят, белье останется сохнуть на веревке, и никакая таинственная сила не сбросит его на пол… В ванную ходи когда хочешь, на кухне хоть целый день сиди… Будет комната его, комната ее, и еще, может быть, одна или две, о назначении которых они со Стенбоком как-нибудь договорятся. Главное, она уедет от соседок и будет жить с человеком, которому доверяет.

Александр Николаевич стоял у окна. Катя подошла к нему, и они вместе стали смотреть, как играют во дворе припозднившиеся дети. Сквозь открытую форточку доносился скрип качелей. Катя уже хотела сказать, что это прекрасная идея и ей надо только получить согласие от Таточки, как вдруг плечи их случайно соприкоснулись, и Катя поняла, что жить им вместе никак нельзя. В этом было что-то настолько неправильное и противоестественное, что не стоило даже думать, почему именно нельзя. Даже опасно было это думать.

Она отступила.

– Ну что, Катя, – спросил он весело, – будете моей соседкой?

Она молча покачала головой.

– Нет?

– Нет, Александр Николаевич.

– Я, разумеется, не имею права спрашивать почему. И все же спрошу – почему?

Катя потупилась, не зная, как ответить.

Стенбок, нахмурившись, прошелся по комнате. Откашлялся:

– Катя, если вы боитесь, что я потребую от вас исполнения супружеского долга, то клянусь…

– Скорее боюсь, что не потребуете, – внезапно вырвалось у нее.

Стенбок встал как вкопанный. Повисла невыносимая пауза.

Катя зачем-то вернулась к спиртовке, от которой ее оторвало предложение Стенбока, и с превеликим тщанием начала варить желудевый кофе.

– Если жить, как вы предлагаете, то по-настоящему, – сказала она наконец, – иначе это будет не жизнь, а спектакль, какая-то ужасная иллюзия. А я не хочу иллюзий, хочу жить, а не делать вид.

Стенбок вдруг улыбнулся так, что Кате стало страшно. Будто он доверил ей что-то самое сокровенное, без чего нельзя жить, и такое хрупкое, что сломается от одного неосторожного движения. Наверное, никто из ныне живых людей не видел этой его улыбки.

– Катя, – сказал он ласково, – вы так молоды. Я скорее гожусь вам в отцы, чем в мужья.

Она стояла, карауля кофейную пенку так, будто от этой пенки зависела вся ее жизнь.

– Но вы мне все-таки не отец, – буркнула Катя, – а если я буду жить с вами как с отцом, когда по документам вы являетесь моим мужем, то, простите, Александр Николаевич, это будет как-то бррр…

Стенбок снова уставился в окно. Кофе наконец вскипел, в стремительно снятой с огонька спиртовки турке оседала пена, а скрипа качелей больше не было слышно. Дети ушли.

– Согласен, и правда бррр, – сказал он наконец, – простите, что сам не сообразил, но все же это привилегия женского ума – сразу улавливать подобные нюансы. Что ж, придется действовать как-то иначе. Засим позвольте откланяться.

– Выпейте прежде кофе, – сказала Катя.

Стенбок снова сел в кресло и принял чашку из ее рук.

– Так хорошо у вас, – заметил он просто, – и кофе очень вкусный. Это был странный вечер, Катя, но лучший за многие годы.

Она только набрала воздуху в грудь, чтобы сказать… Сама еще не зная, что сказать, как в дверь вдруг громко застучали.

– Катя, пусть твой мужик надевает штаны и убирается по месту своей прописки, а то я милицию вызову! Будете отвечать за нарушение паспортного режима! – раздался Галин голос.

Стенбок аккуратно поставил чашку на стол, поправил воротничок кителя так, чтобы лучше видны были ромбы и прочие регалии, и открыл дверь.

– Во-первых, я в штанах, мадам. Во-вторых, ухожу, так что не трудитесь звать милицию. А в-третьих, если я сюда пропишусь и стану вашим соседом, боюсь, вам это не понравится. Еще вопросы?

Как ни искушена была Галя в кухонных баталиях, ледяной тон Стенбока оказал на нее травмирующее воздействие. Она бежала с поля битвы.

Стенбок попрощался и ушел.