6

Элеонора очень тяжело переживала смерть Кострова. Он не был ей другом, не получилось и задушевной близости с его женой, товарищем Катериной. Слишком они были разные люди и слишком заняты своими делами, но все же это был тот род отношений, когда вы можете годами не общаться, лишь изредка перекидываясь поздравительными открытками, но если встречаетесь, то так, будто расстались только вчера и точно знаете, что если с одним случится беда, то другой придет на помощь.

«Беда случилась, а мы не пришли», – с этой мучительной мыслью Элеонора перечитывала письмо жены Кострова, надеясь найти там хоть намек, куда она отправилась, чтобы списаться с нею и выслать денег. Правда, наступают такие времена, что, возможно, лучшая помощь, которую ты можешь оказать человеку, – это ничего о нем не знать.

Так странно было думать, что Костров убит. Полагалось говорить «уничтожен враг», но он был именно убит, бессудно и беспощадно. Старый большевик, сделавший революцию своими руками, погиб от собственного детища. Наверное, Элеоноре полагалось бы злорадствовать вместе с другим отсталым элементом, что красные псы начали пожирать друг друга, но она не могла забыть, как Костров в голодные дни кормил ее супом, как трогательно заботился о своей тогда еще будущей жене, когда она тяжело болела. Он был хороший человек, и к революционным идеям его привела не жажда власти, а искреннее желание сделать лучше жизнь простых людей, за что он в итоге и поплатился своей жизнью.

Хорошо, если товарищ Катерина не соврала в письме, что отправилась к родным и ей действительно есть где пережить тяжелое время. Только может статься, что она едет в никуда, не желая обременять собой близких от страха или от недоверия.

Элеонора никак не могла вспомнить, есть ли у товарища Катерины вообще сестра. Кажется, она никогда не рассказывала о своей родне. А теперь не спросишь, жена, а теперь уже вдова Кострова не дала нового адреса.

Иногда, особенно вечерами, в несколько томительных минут между явью и сном, Элеонора с тоской понимала, что рядом почти не осталось людей из ее молодости. Только они с Костей, хотя вроде бы еще не старые, а одни вдвоем.

Товарищи по фронтовому госпиталю кто погиб, кто эмигрировал. Доктор Калинин получил назначение и уехал на Север. Шварцвальд с младшим сыном тоже благоразумно отправился поднимать медицину на Дальний Восток, не дожидаясь, пока НКВД настойчиво пригласит его туда проехать. Старшие дети, с которыми Элеонора никогда не была особенно близка, давно отмежевались от своего отца-аристократа и выбрали героические профессии. Сын окончил Качинскую летную школу и служил военным летчиком, а дочка стала радисткой-полярницей.

Архангельские, судя по письмам, хорошо жили у себя на Севере, но в гости не приезжали и к себе не звали. Первое время Элеонору немного обижала эта не то чтобы холодность, но отстраненность, и, только став матерью, она поняла чувства дяди и тети. Они по-прежнему относятся к ней хорошо и желают всяческих благ, но видеть племянницу, ласкать ее детей, когда родная дочь во Франции и вы точно знаете, что никогда с ней не встретитесь, не узнаете родных внуков… Это слишком тяжелое испытание, а Архангельские и так вынесли немало.

Поток времени безжалостно разметал по разным рекам и ручейкам всех свидетелей ее юности, и от этого становилось грустно и немного страшно. Вдруг они с Костей живут не так и плывут не туда, и что, если настанет день, когда этот неумолимый поток понесет их в разные стороны? Она лежала, глядя в потолок, и вспоминала, что такое одиночество, но тут Костя обнимал ее и укутывал теплой дремотой.

Ей снились хорошие и радостные сны, но просыпалась она с тяжелым сердцем. И, только придя в себя, Элеонора понимала, что именно случилось плохого – убит Костров. А значит, жить как раньше уже не получится. Но в том-то и беда, что жить приходилось именно как раньше. Вставать, умываться, идти на службу, вежливо здороваться с товарищами, даже с теми, кого считаешь стукачами, погружаться в работу, как в новый сон, потом отсиживать очередное собрание, изо всех сил стараясь не вникать в суть доклада, чтобы потом не так стыдно было бы голосовать. Потом домой к мужу и сыну… И так день за днем проходит в полусонной рутине, когда вокруг происходит что-то, чего быть не должно.

Если бы только знать, что делать, или, как говорит Пелагея Никодимовна, «куды бечь?». Но весь ужас в том, что оппозиция существует только в фантазиях НКВД и партийной верхушки, в реальности люди боятся косо взглянуть на портрет Сталина, а о каких-то возражениях речь не идет. Все единогласно.

Раньше люди, радеющие за народ, объединялись в кружки, партии, реальные террористические организации. Боролись за народное счастье, кто как умел. Одни шли в народ учительствовать, лечить, другие пытались убить царя, некоторые ухитрялись совмещать эти разнородные занятия. В общем, человек, возмущенный социальной несправедливостью настолько, что не в силах был больше жить спокойно, без особого труда находил, к кому примкнуть. Понимая при этом, что преступает закон, но если попадется, то отвечать будет только он лично, а не вся его семья и ближайшее окружение.

Не то теперь. Теперь ты, во-первых, не знаешь, когда преступаешь закон, а когда нет, если простое предположение, что Кирова убили из-за личных мотивов, расценивается как антисоветская агитация. Любая твоя фраза может быть истолкована как угодно, и никому не интересно, что ты имел в виду.

Замышлял – уже виноват. И попробуй докажи, что не замышлял.

Произвол в степени абсурда, а как с ним бороться? Все говорят, молчи, молчи! Голосуй единогласно. Одна твоя рука, поднятая против, ничего не изменит, никому не поможет, зато ты поплатишься свободой, и это если повезет и не расстреляют. Особенно ты сиди тише воды, ниже травы, раз бывшая. Просто время такое, надо переждать, отойти в сторонку и наблюдать, как машина захлебнется в крови.

Только она не захлебнется. Многим нравится такая жизнь, когда любого, кто тебе не по душе или мешает, можно объявить врагом и уничтожать без особых антимоний и чужими руками, а главное, в строгом соответствии с законом. Приятно знать, что вчерашний вершитель судеб или инженер человеческих душ сегодня никто и гниет в тюрьме. При проклятом режиме у тебя была дилемма – удовлетворить жажду мести с риском для жизни и свободы или молча терпеть муки зависти. Не то теперь. При нынешней милосердной власти, если тебе припекает, просто пиши донос и радостно потирай ручки. Ничто тебе не угрожает, разве что сработает закон бумеранга и на тебя тоже настрочат.

Впрочем, это слишком простое, обывательское понимание. Не одними доносами живет система, когда надо, прекрасно обходятся и без помощи бдительных граждан.

Кому-то посчастливилось ничего этого не узнать. Живет себе человек, учится, работает, строит семью и счастлив. Советская власть обеспечила его жильем, медициной, образованием, интересным досугом. Защищает его от врагов, в реальности которых ему даже в голову не приходит усомниться. Если враг дотянулся до самого товарища Кирова, то ясно как день, что он силен и коварен. И так думают не какие-то там дураки, а хорошие люди. Как ни крути, а права Тамара Петровна Холоденко, нет для человека ничего лучше коммунистического труда. Если ты трудишься не в чужой карман, а на пользу ближним, ты счастлив. На уровне биологии счастлив, иначе человек бы не выжил как вид в суровых условиях дикой природы.

Многие люди понимают это и трудятся с удовольствием, честно исполняют свой долг, искренне веря, что идут верной дорогой и впереди коммунизм.

А кто замечает что-то не то, помалкивают. И другим советуют молчать. Затаись, пересиди, пережди, будто это ураган, который сам собой пройдет. А вдруг это вовсе не ураган, а рак, который даст метастазы и сожрет весь организм, если его вовремя не вырезать? Вдруг молчание – это не защита, а преступление, как было бы преступлением врача говорить пациенту с начальной стадией рака, что он полностью здоров. Но если пациент уничтожит врача и всех его родственников за дурные вести…

Никогда еще Элеонора не ощущала так остро свое бессилие.

Она проснулась с привычным уже чувством тоски и тревоги, но, когда вышла на улицу, увидела отцветшую сирень и поняла, что лето, которое еще вчера, кажется, только собиралось наступать, уже прошло почти наполовину, загрустила особенно сильно.

Наверное, такое уж свойство бессилия – в нем время и тянется в томительной тоске, и пролетает невыносимо быстро.

Обычно они с Костей, простившись возле главного входа, не виделись до конца рабочего дня, если этого не требовалось по службе. У Элеоноры не было привычки заглядывать к нему в кабинет или в ординаторскую, даже наоборот, она считала это неудобным и дерзким поведением. Дома они муж и жена, а на работе – доктор и медсестра и должны соблюдать субординацию самым строгим образом.

Поэтому Элеонора обычно обходила Костино отделение по самой широкой дуге, при любой возможности пользуясь коммутатором или отправляя с поручением санитарку.

Но сегодня она, не найдя на полке в ординаторской операционного журнала, вдруг подумала, что, если она жена врача, это не значит, что она не имеет права сделать ему замечание не как жена, а как старшая сестра операционного блока.

Доктора тоже люди, и люди разные. У каждого свой темперамент, свои привычки. Кто-то предпочитает все сделать сразу, потом отдыхать, кто-то, наоборот, растягивает удовольствие короткими передышками. Большинство хирургов заполняли журнал сразу после операции, в перерыве, пока подают нового пациента. Костя же тратил эти перерывы на беготню в приемник, на обход отделения, на осмотр в динамике. Дежуря ответственным, он обязательно смотрел каждого пациента, как поступившего, так и оставленного под наблюдение, так что свободного времени у него было немного.

К счастью, его всегда сопровождала свита курсантов и клинических ординаторов, желающих научиться хирургии. Под утро Костя, обычно за сутки ни разу толком не присевший, брал операционный журнал к себе в ординаторскую, усаживал курсантов за столы, сам ложился на диван и диктовал протоколы операций, которые ребята записывали в четыре руки, один в историю болезни, другой в журнал. Потом он расписывался, и журнал относили обратно в операционную. Если не забывали.

Забывали часто, что не удивительно после ночи, полной приключений. Обычно Элеонора просто звонила по коммутатору, говорила «верните журнал», и через пять минут его приносила санитарка. А иногда доктор, обнаружив, что ему некуда записать протокол, из уважения к Константину Георгиевичу сам шел к нему и забирал священную скрижаль. Никакой проблемы в этом не было. Журнал не терялся, не портился, все знали, где его искать, однако Элеонора, удивляясь самой себе, почему-то твердо решила именно сегодня лично подняться к Воинову, демонстративно забрать журнал и сообщить все, что она думает о безалаберном отношении к медицинской документации.

Она прекрасно понимала, как это глупо, но будто какая-то неведомая сила толкала ее вверх по лестнице.

Костя пользовался кабинетом только для приема больных, а работать предпочитал в ординаторской, вместе с товарищами. Когда Элеонора вошла, он сидел на кушетке и проверял истории, штатные доктора пили чай за шкафом, а за рабочими столами скрипели перьями курсанты, заполняя дневники.

При виде Элеоноры они встали, и гнев ее тут же испарился, как не было.

– Садитесь, садитесь, – быстро сказала она, – я за журналом.

– Ой, простите, совсем забыл. – Костя встал и подошел к подоконнику, где лежал журнал. – Сейчас отдам, только проверю и подпишу.

– Элеонора Сергеевна, садитесь с нами чай пить, – крикнули из-за шкафа.

Она поблагодарила и отказалась, несмотря на вкуснейшее земляничное варенье, которым ее хотели угостить.

«Земляника пошла, а я еще ни разу не была в лесу, – вздохнула она, – так все лето и пропущу…»

– Ну вот, в этот раз как будто без ошибок. – Костя протянул ей журнал и улыбнулся. – Простите, что доставил хлопот.

– Ничего страшного, – сказала Элеонора, повернулась уходить, но тут дверь открылась и вошла Ольга Ниловна, медсестра детского отделения, с ребенком, завернутым в одеяло.

Элеонора улыбнулась ей. Ольга Ниловна была кряжистая некрасивая женщина, но с тем светом внутренней чистоты и силы, какой бывает только у людей, много лет работающих с детьми.

– О, Элеонора Сергеевна, подержите-ка. – Ольга Ниловна передала ей сверток, в котором оказался малыш месяцев пяти-шести. Элеонора осторожно взяла ребенка, чувствуя, как душа раскрывается от младенческого тепла.

Ольга Ниловна тем временем достала из кармана халата историю болезни, свернутую в трубочку.

– Вот, в дом малютки оформляем. Константин Георгиевич, напишите заключение, а то детских хирургов не поймать.

– Занятые люди, не то что мы, – улыбнулся Костя.

– Не то слово! – хмыкнула медсестра. – Вечно в операционной, а оттуда какими-то тайными тропами сразу домой. Никак их в ординаторской не застанешь. Вы уж простите, что я к вам…

– Рад служить, – перебил Воинов, раскрывая историю, – что ж ребенка-то таскать туда-сюда, Ольга Ниловна? Позвонили бы, я бы сам к вам зашел.

– Ничего, мы зато по солнышку прогулялись.

Ребенок засмеялся, решительно взмахнув ручкой, но, несмотря на этот строгий жест, Элеонора решила, что это девочка.

Костя отложил историю на угол стола, и Элеонора прочитала, что ребенка зовут Софья Корецкая, и оттого, что она узнала имя, все вокруг странно и неуловимо переменилось. Соня тем временем улыбалась ей и тянулась ручкой к пряди волос, выбившейся из-под белого колпака.

– Смотрите-ка, не боится. – Ольга Ниловна взяла ребенка, и Элеоноре показалось, что от нее оторвали кусок.

– А с чем она у вас лежала? – спросил Костя, моя руки.

Ольга Ниловна молча покачала головой и скосила глаза вверх и вправо.

– С тем, что родителей забрали, – произнесла она еле слышно, – а в дом малютки без обследования не берут.

Пока Костя пальпировал живот и проверял грыжи, девочка с любопытством глядела по сторонам.

– Наш человек, – улыбнулся Костя, – не боится докторов, глядишь, сама доктором станет. Так, кто у нас сегодня не добрал по части писанины? Василий Васильевич, будьте добры, изобразите в истории стандартный осмотр здорового ребенка, а я черкну пару слов в выписке.

Он вернулся за свой стол и достал ручку.

Элеонора вдруг, удивляясь самой себе, оттолкнула Ольгу Ниловну от девочки.

– Давайте я одену, – сказала она, – а вы посидите, отдохните пока.

– Чаю попейте с вареньем! – закричали из-за шкафа.

– Правда, Ольга Ниловна, попейте, переведите дух, – сказал Костя.

Элеонора надела на девочку распашонку и ползунки. Та смотрела так же весело. Пока Костя с курсантом готовили документы, она прошлась с девочкой на ручках по ординаторской. Ребенок тянулся к ярким буквам висящих в простенках плакатов, но, видно, от обилия впечатлений вскоре устал и со вздохом положил головку ей на плечо. Элеонора осторожно поцеловала макушечку, пахнущую молочком и чистотой.

Костя, изобразив стандартное «пр. здорова», отложил ручку и смотрел на жену грустно и задумчиво, а курсант, по-детски сильно нажимая на перо, старательно писал развернутый осмотр хирурга, и Элеоноре хотелось только, чтобы он никогда не закончил и не пришлось бы выпускать девочку из своих рук.

– Все, Константин Георгиевич, проверяйте, – сказал курсант.

Костя пробежал глазами историю, вложил в нее заполненную карту, встал и заглянул за шкаф.

– Я вас не тороплю, но все готово, Ольга Ниловна, – сказал он.

– Вот и хорошо. Вы последний оставались. Сегодня педиатр напишет эпикриз, и завтра уж переведем.

– Неужели никто из родных к себе не заберет? – спросила Элеонора. Голос прозвучал сипло и беспомощно. – Может быть, пару дней еще подождать, вдруг найдется какая-нибудь родня?

– Да уж и так держали-держали, а что-то не объявился никто. Мне-то не жалко, пусть лежит, а все же здоровому ребенку нечего в больнице делать.

– Это верно, – хмыкнул курсант, – госпиталь дело такое, больной поправится, а здоровый заболеет. Диалектика.

Элеонора моргнула, надеясь, что все-таки не заплачет.

Вдруг Костя поймал ее взгляд.

– Леля? – спросил он осторожно.

Она кивнула. Сердце, казалось, грохотало на всю ординаторскую. Кивнула еще раз.

– А знаете что, Ольга Ниловна, не надо никуда переводить, – сказал Костя, – мы с женой возьмем Сонечку к себе. Да, Элеонора Сергеевна?

– Да, Константин Георгиевич!

– Ой, как же это?

– Ну как? Начальник отделения выпишет ребенка под мою ответственность в присутствии милиции, а потом все оформим по закону в исполкоме.

Ольга Ниловна появилась из-за шкафа и многозначительно кашлянула:

– Это очень ответственный шаг. Надо бы обсудить как следует.

– Прошу в мой кабинет.

Костя провел к себе Ольгу Ниловну и Элеонору.

Мир кружился в радостном танце, и Элеонора совершенно забыла, что на работе, что идут служебные часы, во время которых она должна решать служебные вопросы. Только девочка у нее на руках была важна.

Присев с Соней на ручках на узкую кушетку, Элеонора приготовилась слушать, что ребенок – это не игрушка, что нельзя решать такие вещи, повинуясь сиюминутному порыву, и прочие разумные и правильные вещи, но Ольга Ниловна, проверив, что дверь плотно закрыта, еле слышным шепотом сказала только, что родители Сони – троцкисты и активные участники террористического центра. Когда их арестовали, ребенок остался совершенно один, без попечения взрослых, и доблестные чекисты отправили Соню в больницу до выяснения обстоятельств. Как всегда, сотрудники надеялись, что это недоразумение, которое быстро разъяснится, и выпустят хотя бы мать, но позавчера начальнику отделения позвонили из большого дома и, не вдаваясь в подробности, приказали оформлять девочку в дом малютки. Ольга Ниловна не скрывала, что привязалась к Сонечке и будет очень рада, если она попадет в семью к таким хорошим людям, но боится, как бы Воиновы с этим усыновлением не нажили себе серьезных проблем.

– Да как, если мы в глаза не видели ее родителей и вообще знать не знаем, кто они такие! – воскликнул Костя, забыв понизить голос, и Ольга Ниловна с Элеонорой зашипели на него как две змеи.

– А как докажете? Почему именно этого ребенка взяли? Почему не от честных коммунистов?

– Потому что случайно так совпало, – буркнул Костя, – Ольга Ниловна, вы посмотрите сами, жена с девочкой просто примагнитились друг к другу.

– Да вижу я! Только не хочу быть человеком, который своими руками в ваш дом беду принес.

Костя улыбнулся:

– Какая же это беда? Это счастье! Да и там, – он ткнул пальцем в потолок, – какие-никакие, а все же люди, с младенцами не воюют. Все, Ольга Ниловна, решение принято, а время идет. Леля, Любочка тебя до конца рабочего дня подменит?

– Думаю, да, и с большим удовольствием, – кивнула Элеонора, не сразу вспомнив, что в данный момент она при исполнении.

– Тогда сбегай распорядись, и пойдем в детское отделение оформлять выписку.

Передав Сонечку на руки Косте, Элеонора понеслась к себе. Казалось, секунда промедления, и девочку отберут, Ольга Ниловна унесет или Костя передумает.

Подменять старшую Любочке было не в новинку. Элеонора ни одного дня не пропустила еще по болезни, но, когда хирурги требовали на сложную операцию именно ее, она, уходя мыться, говорила Любочке «остаешься за старшую, а хочешь – за главную», так что Люба знала, что надо делать в случае необходимости. К счастью, сегодня, прежде чем в гневе идти за операционным журналом (который, бедняга, так и остался лежать на подоконнике у Кости в ординаторской), Элеонора закрыла всю рутину.

– Ничего особенного от тебя не потребуется, надеюсь, – сказала она Любе, – но, если вдруг что, звони в детское отделение, а вечером – ко мне домой.

Жестом остановив восторженные поздравления сестер, она быстро повернулась к выходу, но Люба спросила:

– Сегодня обещаю, что как-нибудь продержимся, а завтра-то вы будете?

«А в самом деле, буду ли я?» Вопрос заставил ее замереть в дверях. Как она выйдет на службу с маленьким ребенком? Не оставишь же Соню на попечение Полкана… Придется увольняться, оставить любимое дело, которому она посвятила всю сознательную жизнь. С появлением Сонечки все изменится, но как иначе? А если бы Элеонора сегодня тяжело и неизлечимо заболела? Тоже жизнь ее резко переменилась бы, и какому-нибудь там раку или перитониту было бы совершенно неинтересно, выйдет она завтра на работу или нет и как будет справляться вверенное ей подразделение. Приковали бы они ее к постели – и вся недолга.

С этой бодрящей мыслью Элеонора сказала Любе, что вечером доложит о своих планах, и побежала к Косте в кабинет, где Соня у Ольги Ниловны на руках сосредоточенно изучала модель височной кости, а муж переодевался за дверцей шкафа, весело и раскатисто хохоча.

– Обмочила с ног до головы, – сказал он гордо, – делать нечего, в парадной форме пойду.

Элеонора подумала, что давно не слышала от Кости такого беззаботного и радостного смеха, и засмеялась сама.

Выписывали Соню очень долго. Сначала начальник отделения шепотом, недомолвками и косыми взглядами отговаривал их от опрометчивого шага, но, когда Костя сказал: «Решение принято», вздохнул и сел писать эпикриз. Вскоре пришел пожилой усатый милиционер, оказавшийся до неправдоподобия компетентным и ответственным.

Прежде всего он отправился к кадровику, где получил на Воиновых подробнейшее досье. Потом позвонил в райисполком, чтобы прислали сотрудника из народного образования «составить акт и поставить на контроль».

За это время Сонечка успела поесть и хорошенько выспаться, а Ольга Ниловна принесла вещички, в которых она поступила, присовокупив к ним с возвратом две пары больничных ползунков и распашонок и три пеленки.

Дала Ольга Ниловна и четыре бутылочки со смесью. Начальник отделения выписал рецепт на молочную кухню, чтобы с завтрашнего дня они получали детское питание. По возрасту Соне пока полагался один прикорм, но начальник отделения сказал, что через пару недель можно будет уже давать овощное пюре, еще через месяц – куриное мясо или говядину, так что отсутствие материнского молока не станет проблемой.

Костя скрупулезно записывал все его рекомендации, но Элеонора знала, что это тщетно. Милиционер уже позвонил в районную поликлинику, чтобы завтра к ним пришел врач с патронажным визитом. И этот врач даст свои рекомендации, почти наверняка диаметрально противоположные рекомендациям начальника отделения.

«Как тут не любить советскую власть, – размышляла она, – заботится страна о самых маленьких своих гражданах, вон сколько внимания сироте. И милиция, и медицина, и исполком, все контролируют, наблюдают, чтобы ребенок не попал к безответственным людям. Это правильно и хорошо. Смотришь на этого милиционера и понимаешь – он не даст ребенка в обиду. Не схалтурит, не упустит даже самой мелкой мелочи. Сам в поликлинику позвонил, хотя актив должен был начальник отделения оформить, в отдел кадров не поленился сходить, а туда пилить через всю территорию. Из народного образования сейчас придут, тоже проверят, что ребенок передается в хорошие руки. Молодцы! С другой стороны, если бы не советская власть, Сонечка сейчас посапывала бы у родной матери на ручках и горя бы не знала…»