22

Зная, что ничем не поможет по-настоящему, Мура все же прибежала на работу вместе с Константином Георгиевичем.

Стенбок посадил ее записывать пострадавших и заводить на них истории болезни, и Мура, кажется, справилась с задачей вполне успешно, как минимум никого не перепутала.

Ждали большого потока раненых, но привезли всего двенадцать человек. Как оказалось, начальники стройки со страху преувеличили масштабы аварии, а некоторые легко пострадавшие получили первую помощь на месте и отказались ехать в больницу.

Однако все поступившие были тяжелые, им требовались операции, троим пришлось делать переливание крови, троим нужна была ампутация конечности, и следовало их к этому психологически подготовить.

Записав всех надлежащим образом, Мура тормошила начальника службы переливания крови, вызывала из дому психиатров, которые никак не могли понять, что от них требуется, если среди пострадавших и медицинского персонала не обнаружено психически больных. Пусть хирурги сами беседуют со своими больными и объясняют им необходимость калечащей операции, их этому учили. Мура соглашалась, что учили-то учили, но времени работать с каждым больным категорически не хватает, поэтому одна надежда на товарищей психиатров, которые если умеют шизофреника уговорить принимать таблетки, то уж нормального человека утешить им пара пустяков.

Заметив, как ловко Мура управляется с телефоном, Константин Георгиевич попросил ее вызвать кого-нибудь из хирургов для переливания крови. Первым в телефонной книге ей попался номер Бесенкова, она набрала, ни на что особенно не надеясь, и буквально остолбенела, услышав в ответ короткое «сейчас буду».

Бесенков действительно явился минут через пятнадцать, непривычно растрепанный и в старомодной бархатной курточке. Ореол собственного величия он оставил дома. Коротко доложился Воинову и без проволочек отправился проводить переливание крови.

«Как хорошо все-таки, когда у людей общее хорошее дело, – улыбнулась Мура, глядя ему вслед, – сразу все находят общий язык, забывают про личные амбиции и награды. Лучше нет чувства, когда работаешь на пользу людям. Вот что такое настоящий коммунизм. А совсем не то, что сейчас».

До утра она бегала между приемным покоем, операционной, отделениями и палаткой, которая, к счастью, не пригодилась, а в восемь, явившись на свое рабочее место, попыталась вчитаться в свежий номер «Правды», поняла, что бессонная ночь в тридцать четыре года совсем не то, что в девятнадцать, заперлась и свернулась калачиком на диване, укрывшись пиджаком.

«Юбка помнется, ничего, сяду за стол, не видно будет». С этой успокоительной мыслью Мура провалилась в сон и проснулась только в третьем часу.

Как и ожидалось, никто ее не хватился.

Мура открыла окно, чтобы освежить лицо после сна, и задумалась, чем бы заняться. Как интересно, проспала полдня, а все равно делать нечего. Нет, как ни крути, а парторганизация на предприятии – это пятое колесо в телеге. Руководить и направлять работу должны специалисты, а не энтузиасты. Просто обидно, когда деньги получаешь, а пользы обществу не приносишь. Взять хоть сегодняшнюю ночь. Они с Воиновым зарабатывают примерно одинаково. В деньгах она, может быть, чуть меньше, зато привилегий больше. Только Воинов вчера спас от верной смерти троих людей и одну ногу. Готовили к ампутации, а Константин Георгиевич рискнул, возился с Катей Холоденко до половины восьмого утра, но восстановил. Подарил человеку полноценную жизнь, а она что? Пару раз по телефону позвонила да заполнила десяток бланков. Весь ее вклад. И завтра Воинов спасет кому-то жизнь, а она совсем наоборот. Заберет по три часа у трехсот жизней с помощью нуднейшего собрания. Зачем? Ради чего?

Муре стало так тошно от себя самой, что она вышла на улицу.

Пока она спала, прошел дождь, улицы дышали туманом, и Мура побрела сама не зная куда.

Дорога вывела ее к площади перед вокзалом. Несколько пожилых приземистых женщин в ватниках и серых пуховых платках торговали чем-то со своих огородов. Мура подошла. Перед одной теткой стояло цинковое ведро, полное крупных, наливных, почти прозрачных, мерцающих лунным светом яблок.

«Будто лето спряталось в них до весны», – подумала Мура, доставая авоську и деньги.

Она взяла все ведро, за что получила в подарок пучок зеленого лука, уже по-осеннему жесткого, и, закинув полную авоську на спину, пошла обратно в академию. В тумане она наверняка была похожа на ежиху, несущую яблоки своему потомству.

Мура поднялась в отделение, где лежали вчерашние пострадавшие, и отдала яблоки дежурной сестре, чтобы та раздала тем, кому можно.

Спускаясь по лестнице, она столкнулась с Лазарем Ароновичем.

Увидев ее, он просиял.

– Мария Степановна, как я рад вас видеть! Какими судьбами?

Она пожала плечами:

– Так, проведала вчерашних.

– А меня вызвали глазное дно посмотреть. Как же хорошо, что я вас встретил!

Они вместе вышли на улицу. Мура была тепло одета, но, глядя на Гуревича в ситцевом хирургическом облачении, ускорила шаг.

– Подождите, Мария Степановна. – Гуревич мягко придержал ее за плечо и остановился. – Одну секунду.

– Я боюсь, что вы простудитесь.

– Ничего, не страшно, – улыбнулся он, – скажите, как вы?

Мура молча пожала плечами.

В его темных глазах отражался дождь.

– А помните, Мария Степановна, как мы ездили с вами в Будогощь? – спросил Гуревич.

Мура кивнула:

– Больше года прошло с тех пор, а будто вчера.

– Время летит, страшно подумать… А вы с тех пор хоть раз купались в озере?

Она засмеялась:

– Знаете, как-то даже не вспомнила за все лето ни разу, что так можно.

– И я тоже не был нигде. Знал бы, так напомнил бы вам раньше.

– А теперь уже поздно. – Мура повела рукой, показывая лужи и тучи.

– Ничего. Лето прошло, а зима пролетит еще быстрее.

– Пойдемте, Лазарь Аронович, – Мура бесцеремонно потянула его за рукав халата, – лето и правда прошло. Кстати, вы не знаете, нога прижилась?

– Что?

– Ну Воинов всю ночь ногу сохранял. Сказал, в первые шесть часов будет ясно, восстановилось кровообращение или нет.

– Ах, это… – Гуревич засмеялся, – да, прижилась. Есть еще риск тромбоза, но на сегодняшний момент все хорошо. Тьфу-тьфу.

По дороге домой Мура сделала крюк, вернулась к вокзалу и купила еще яблок, и снова целое ведро, правда в этот раз лука ей больше не дали.

Половину она оставила себе, а с половиной постучалась в комнаты Воиновых.

Элеонора полулежала на расстеленном на полу одеяле и помогала Сонечке собирать пирамидку.

Надежда Трофимовна сидела возле стола с вязанием.

Сказав, что положит сетку с яблоками в кухне на стол Воиновым, Мура хотела сесть на корточки поближе к малышке, но Надежда Трофимовна так убедительно кашлянула, что она сразу отступила к дверям. Санитария и гигиена прежде всего, тут с операционными сестрами нечего спорить.

– Как там? – спросила Элеонора, и Мура сразу поняла, о чем речь.

– Все живы.

– Слава богу! Хотела бы я сказать, как мне жаль, что я на больничном, но мне не жаль, – улыбнулась Элеонора.

– Жаль, – отрезала Надежда Трофимовна, – даже мне жаль.

Соня бросила кольцо от пирамидки и захныкала, Мура взглянула на часы. Пора на вечернюю прогулку, а Константин Георгиевич еще на службе, караулит ногу, а у детей сегодня пионерское собрание.

– Давайте я спущу вам коляску, – предложила она.

– Было бы крайне любезно с вашей стороны. – Элеонора поднялась, взяла Соню на ручки и обратилась уже к ней: – Не хнычь, солнышко, сейчас мы с тобой пойдем гулять… Наденем шапку и ботиночки, как большие, и пойдем на улицу, а потом будем крепко спать…

Мура взяла коляску и на всякий случай прихватила с собой зонтик.

После бессонной ночи коляска показалась довольно тяжелой, и Мура загрустила, что из ее жизни так давно ушли детские хлопоты, что она забыла, каково это.

Элеонора с Сонечкой на руках появилась минут через десять.

– Я думала, Надежда Трофимовна выйдет, – сказала Мура, – а вам разве можно гулять?

Элеонора улыбнулась:

– При беременности это только полезно. Во второй половине дня я чувствую себя вполне прилично, да и с утра токсикоз не так уж невыносим, но раз дают бюллетень, почему бы не взять, тем более это первый мой больничный с тех пор, как я рожала Петра Константиновича. Буду с семьей, пока это мне позволяет родное государство.

– А вы правда по работе не соскучились?

Воинова покосилась на Соню и сказала, сильно понизив голос:

– Мария Степановна, я вам признаюсь как на духу, почему я не ушла со службы, когда мы взяли Сонечку. Я сама поняла это только сейчас. Я полюбила девочку как родную, но боялась слишком сильно привязываться к ней. Все надеялась, мать освободят и Соня вернется в родную семью, вот и поставила преграду между ней и собой в виде Надежды Трофимовны.

– Понимаю…

– А теперь этого уже нельзя. Надежды на то, что мать выйдет, все меньше, а если появится малыш, Соня ни на секунду не должна почувствовать, что к ней относятся как-то по другому, чем к нему. Слушайте, я много лет отдала операционному делу, Петр Константинович рос как дикий, а сейчас я хочу вспомнить, что главное для женщины все же семья.

– Главное – семья, – как эхо повторила Мура.

Они дружно шагали по улице, а Соня размахивала погремушкой так, что Муре чудилась какая-то мелодия, но она не могла вспомнить, какая.

Семья… Как бы там ни было, а они с Виктором семья, родные люди. Гуревич же посторонний человек, рядом с которым просто замирает сердце и хочется жить. Вот и все. И нечего тут мечтать и подводить моральные основы для измены.

Мура наступила в лужу. Ледяная вода набралась в туфельку и поползла вверх по чулку. Лето прошло. Пора зимовать в родной норе…

– Кстати, Мария Степановна, вы, случайно, не знаете, как двигается дело? – спросила Элеонора Сергеевна нарочито небрежным тоном.

Несмотря на неопределенность вопроса, Мура сразу поняла, какое дело она имеет в виду. Ей нечего было ответить соседке. Саму Муру больше не вызывали в Большой дом и никого из сотрудников, даже тех, кто был близко связан с Еленой Егоровной, не арестовали. Мура не знала, с чем связана эта пауза. Судя по тому, что партийное руководство не требует от нее решительных действий, центр троцкистско-зиновьевского заговора находится где-то в другом месте, а бедная Елена Егоровна попала случайно, возможно, как член семьи троцкиста или как близкая подруга. Страшные и разветвленные сети плетут эти враги… Ровно с той же долей вероятности можно предположить, что доблестные чекисты выжидают и следят за рядовыми членами организации в надежде, что те выведут их на главаря.

Подумав так, Мура машинально огляделась, не идут ли за ними соглядатаи, после чего стукнула себя по лбу, чтобы выбить из головы зачатки паранойи.

– Что с вами, Мария Степановна? – спросила Воинова с участием.

– Все в порядке. Только немножко схожу с ума.

– А, ну это, может быть, и неплохо по нынешним временам.

Мура засмеялась.

Нет, глупости, зачем следить за ними, ведь в НКВД должны же знать, что никакого заговора по-настоящему не существует. Если они искренне верят во все эти штуки, то тогда совсем плохи дела. Или безумные фанатики лучше бессовестных проходимцев? Вопрос умозрительный, наверняка там трудятся и те и другие, подгоняя и усиливая друг друга.

Соня бросила погремушку на землю. Мура подняла ее и убрала в свой карман. Девочка захныкала, но Элеонора быстро взяла ее на руки и поднесла к большому окну какого-то учреждения, возле которого росла пальма. Мура осталась караулить коляску.

Вот женщина, думала она, пригрела чужого ребенка, и за это Господь послал ей долгожданное дитя. Она должна бы светиться от счастья и безмятежности, и все немногочисленные мысли (Мура еще помнила, как поглупела во время беременности) сосредоточить на новых жителях земли. Малыш в животе и Сонечка на руках должны чувствовать это счастье и безмятежность матери и знать, что мир, в который они входят, – прекрасное место.

Должно быть, Элеонора счастлива в материнстве, но не может не тревожиться, придут за ней ночью или нет, где появится на свет малыш, в роддоме или в тюрьме, увидит ли он отца…

Когда Воинова вернулась от пальмы, Соня у нее на руках уже улыбалась и спокойно дала посадить себя в коляску.

– Посмотрите, какие тучи, Мария Степановна! – Элеонора показала на небо. – Пойдемте-ка от греха подальше к дому.

Зашагали обратно. Проходя мимо булочной, Мура хотела забежать за баранками, но посмотрела вверх и решила, что, пожалуй, не стоит. Ливень мог начаться в любую секунду.

Элеонора с Соней поднялись первые, а Мура неловко потащила коляску наверх, спотыкаясь на ступеньках и шепотом проклиная пионерские собрания. Мало того, что детей нет коляску занести, так они еще и промокнут по дороге, ушли ведь без зонтов. Петр Константинович считал использование зонта ниже своего достоинства, а Нина если брала зонтик, то только для того, чтобы немедленно его забыть в первом же трамвае.

Набив себе несколько синяков об колеса и углы лестницы, Мура наконец доставила коляску в квартиру. Виктор еще не пришел с работы, что очень радовало. Иначе хорошее настроение от того, что она ночью принесла реальную пользу людям, немедленно улетучилось бы от его упреков. Ужина-то нет. Но будет, если поднажать.

Быстро переодевшись в домашнее, Мура побежала в кухню чистить картошку. Зря она сердится на Виктора, по сути он прав. Жена должна вкусно кормить мужа и детей, а не отговариваться своей ответственной работой. Можно сколько угодно вещать о том, что без мудрого руководства партии никогда не построишь коммунизм, но в реальности единственное, что она делает за день действительно хорошего, – это чистит картошку. Все остальное, исключая, пожалуй, сегодняшнюю ночь, это бессмысленное перекладывание бумажек и пересказывание мудрых речей великого Сталина. Каковые речи можно прочитать в любой газете самостоятельно.

А картошку она умеет чистить хорошо, быстро и тонким слоем, и глазки выбирает аккуратно. Сейчас так вообще одно удовольствие, картошка молодая, шкурку надо не срезать, а скоблить, из-под ножа брызжет молодой сок, а сам клубень легкий и твердый, хоть сырым ешь. Она больше любила молодую картошку варить в мундире, а Виктору не нравилось.

В кухню вошла Элеонора и достала из сетки одно яблоко:

– Я сделаю Сонечке пюре, Мария Степановна?

– Это ваши яблоки, Элеонора Сергеевна. Если хотите обдать кипятком, у меня как раз чайник поспел.

– Спасибо.

Мура немного поколебалась, но все-таки сказала:

– Я действительно ничего не знаю, а мои догадки не имеют под собой никаких оснований. Одно только обещаю: если что-то случится, а я буду на свободе, то позабочусь о ваших детях как о своих.

Элеонора внимательно посмотрела на нее:

– Спасибо, Мария Степановна. Я обещаю вам то же самое.