ЭПИЛОГ

Ульменгарм — город большой, суетливый; чужеземцев он любит — так, как дети любят сласти.

Хвать цепкой рукой да на зуб.

Потому-то он охотно встречает гостей: проходимцев-кьярчи, вальяжных купцов-южан, суровых дружинников, возвращающихся из дальнего похода, гордых сыновей из благородных семейств, степенных матрон…

Даже таких, как я, Дёран, бродячий певец и сказитель — и тех привечает.

Разминуться здесь, впрочем, легче лёгкого. Закружит толпа, подхватит — и понесёт прочь, как ручьи в половодье увлекают всякий сор с берега. Тут не то что старого приятеля не увидишь — и родную мать-то не приметишь, особенно в новом платке, купленном тут же, на прилавке у улыбчивой торговки. Потому я ничуть не обижаюсь, когда мой друг проходит мимо, даже не оглянувшись… впрочем, он сейчас никого не узнаёт.

Совсем новый, можно сказать, стал человек. Другого полёта птица.

Чего я совсем не ожидаю — так это встретить ту, кому положено сейчас в Шимре сидеть и в цехе кимортов усердно трудиться, чтоб на собственный знак отличия заработать.

— Фогарта, — шепчу, привставая с лавки придорожного трактира. — Или не она?

Её тоже не узнать, стала совсем другая. В глазах — небо, в волосах — солнце; и смотреть больно, и отвернуться сил нет. Брови, кстати, весной опалённые, уже назад отросли. Вон, идёт, хмурится — чисто как взрослая. Склоняется к прилавкам, выбирает; сундук следует за ней, как верный пёс. Когда с покупками покончено, она с облегчением отряхивает ладони — и запрыгивает на него, садится на крышку, скрещивая ноги.

И — собирается улететь прочь.

…а там, на другой стороне площади, стоит тот мой приятель, который минуту назад мимо прошёл, не узнав меня. Стоит — и с места двинуться не может, точно зачарованный, и явно видит не пёструю толпу перед собой и не шумный базар, а только рыжеватые локоны, горящие на солнце, да ярко-бирюзовые ишмиратские одежды, струящиеся по ветру.

— Ну же, — шепчу, — узнай. Вспомни. Не меня, так её, иначе зачем это всё?

Пальцы сами тянутся к семиструнке, к самой верхней, басовитой струне; касаются её слегка — и морт, сплетаясь со звуком, растворяется в нём, и летит, летит, пронзая пространство, и несёт в себе одну мольбу:

Ну же, оглянись. Посмотри.

Но почти тут же навстречу взмывает другая волна — это поёт флейта, и мелодия мне хорошо знакома. Крепко зажмуриваюсь, так, что фейерверки под веками расцветают, а когда снова открываю глаза, то вижу человека из далёкого-далёкого прошлого. Он стоит на другом конце торгового ряда и качает головой; его губы двигаются, и мне не надо слышать слова, чтобы их узнать.

— Всему своё время, — говорит он. — То, что ушло, не вернуть. Тебе ли не знать?

Ответить мне нечего.

К ночи начинается дождь, и площадь постепенно пустеет. Смолкают песни; смолкают голоса.

Остаётся только эхо.

Конец первого тома