Глава 1. Доброе утро. Это война

В среду в десять утра у меня в кабинете царствовала тишина.

Декорации, если что. Меня зовут Ева Корецкая, двадцать семь лет, через четыре месяца двадцать восемь, и нет, мы этот факт не обсуждаем. У меня собственное PR-агентство в центре Москвы. Двенадцать сотрудников, угловой офис на четвёртом этаже одного из купеческих домов на Никитской. Окно на церковь. Потолки четыре метра. Лепнина девятнадцатого века, которую я сама раскопала под советским потолком два года назад и за которую теперь делаю Алине ежеквартальный выговор, чтобы пыль не оседала.

Десять утра среды — это мой час тишины. Я в эту минуту обычно сижу за столом, пью второй кофе и просматриваю отчёт, который Алина оставляет с вечера, и в котором я, как правило, нахожу две ошибки, одну стилистическую и одну фактическую. Это нормальный показатель. Алина у меня учится.

В эту среду в десять утра у меня зазвонил рабочий телефон.

Не мой личный. Личный сейчас в сумке в режиме «не беспокоить», я в этом режиме держу его примерно сутки в неделю, чтобы у моей мамы в Питере и у моей лучшей подруги в Москве сохранялось ощущение, что я нормальный человек и иногда отдыхаю. Я это ощущение в них поддерживаю. На самом деле «не беспокоить» означает, что я в эти сутки работаю.

Рабочий — городской, через секретариат. Если он звонит в среду в десять, значит, что-то срочное. Не мирового масштаба. Моего внутреннего.

Я подняла трубку.

— Корецкая.

— Ева Геннадьевна?

— Слушаю.

— Юлия Калинина, секретариат холдинга «Северный». Не отвлекаю?

Я не уронила чашку с кофе.

За двадцать семь лет жизни я выработала один полезный навык — мышцу под названием «не ронять важные предметы в неудобных ситуациях». В эту секунду эта мышца была единственной живой клеткой в моём теле.

Я очень спокойно сделала глоток.

— Юлия, добрый день. Чем могу быть полезна?

— Ева Геннадьевна. Совет учредителей в эту пятницу планирует запустить большую PR-кампанию по нашему новому продукту в финтех-сегменте. Бюджет серьёзный. Список потенциальных подрядчиков короткий. Ваше агентство в этом списке. Ваше агентство — приоритетный кандидат. Учредители хотели бы видеть вас лично в эту пятницу в одиннадцать ноль ноль в нашем офисе в Сити. Презентация концепции с нашей стороны, обсуждение условий с обеих сторон. Если вы согласны участвовать в тендере, я вам сейчас передам входной пакет в почту.

Молчание.

В этом молчании, для протокола, у меня в голове успело произойти примерно следующее.

* * *

Шесть месяцев назад.

Май. Поздняя весна. Тёплая суббота. Загородный дом Светловых, родителей Полины.

Я сижу за их семейным столом, в брючном костюме, в красной помаде, и не смотрю на одного конкретного мужчину. Этот мужчина — Кирилл Беляев. Я с ним сорок минут за этим столом сижу и за эти сорок минут посмотрела на него ровно ноль раз. Не потому, что не вижу. Вижу всеми клетками кожи. Не смотрю — потому что у нас с ним идёт личная, очень тонкая, очень профессионально отрепетированная война, в которой главное правило: не сдавайся первой.

В какой-то момент Кирилл налил мне вино.

Я, не глядя, взяла свой собственный бокал.

Кирилл — впервые за наш короткий совместный анамнез — заговорил со мной не на публику. Он очень тихо, очень низко, чтобы за столом никто не услышал кроме меня, сказал одну фразу:

— Ева. Мы с тобой так и не поговорили про ноябрь.

Скорее, не про ноябрь, а про ту самую фотографию из его телефона, на которой я якобы лежу в его кровати, в одной футболке, с открытым ртом, спящая.

Я в эту секунду — за столом моих почти-родственников, у мамы Полины Светловой по правую руку, у Артёма Северова через стол, у Полины моей лучшей подруги в полутора метрах — захотела провалиться сквозь паркет.

Не из стыда.

Из ярости.

Из того особого её вида, который возникает у женщины, когда мужчина в публичном месте, в момент, в котором она этого никак не ожидала, поднимает к ней личную тему, на которую у неё нет права не ответить.

Я очень спокойно (читай, по-опасному зловеще) пообещала: «У тебя на удаление этой фотографии — одна неделя. После — я объявляю войну. С моими ресурсами. Профессионально и без личных эмоций».

Это была моя угроза. Официальная.

Кирилл засмеялся. В нашей с ним системе общения он не сдавался никогда. Он мне на это сказал: «Ева. Я фотографию не удалю. Жду ту неделю с интересом».

Я в эту секунду за столом Светловых поняла одну вещь.

Это была не угроза. Это было объявление войны.

Была ещё одна фраза. Уже на выходе. Я её сказала Кириллу на ухо. Здесь повторять не буду. Я тогда сама не поняла, зачем её сказала.

* * *

Прошло шесть месяцев.

За эти шесть месяцев я с Кириллом не разговаривала, не виделась, не пересекалась в общих компаниях. Мы оба этого избегали с тем особым профессионализмом, на который способны только двое взрослых людей, у которых есть, что друг от друга прятать.

За эти шесть месяцев Кирилл фотографию не удалил.

Я знаю. Я просила одного знакомого аналитика (Ваня, не задавай вопросов) проверить кое-что в его публичных каналах. Кирилл, для протокола, в эти шесть месяцев свой телефон не менял. Тот же номер, тот же провайдер, тот же резервный архив на тех же серверах, у которого я через одного не очень законного посредника могла бы, теоретически, узнать, есть ли там одна конкретная фотография.

Я этого посредника не нанимала.

Я не из тех, кто решает дела через серый интернет. У меня взрослое агентство, легальные методы, репутация острая, как лезвие.

Я предпочитаю войну в открытую.

Просто Кирилл за эти шесть месяцев не дал мне повода её начать.

До этого утра.

* * *

Юлия в трубке профессионально ждала моего ответа.

Я профессионально откашлялась.

— Юлия. Я с удовольствием подъеду в пятницу в одиннадцать. Передавайте пакет на почту. В течение часа дам ответ по составу нашей команды.

— Ева Геннадьевна, спасибо. Записываю. Учредители будут лично, Артём Алексеевич Северов и Кирилл Викторович Беляев. Игорь Сергеевич Корсаков предупредил, что у него командировка, он подключится по видеосвязи.

Я задержала дыхание ровно на одну секунду.

Юлия как профессионал паузу заметила, и виду не подала.

— Понятно. Спасибо. До пятницы.

— До пятницы, Ева Геннадьевна. И добро пожаловать в холдинг «Северный».

Я положила трубку.

Я смотрела на свою чашку кофе.

В моей голове очень спокойно сформировалась одна простая мысль.

Это был не звонок.

Это был вызов.

Это мой Кирилл Беляев, через своей секретариат, через формальный протокол, через приоритетный тендер, через бюджет, отказаться от которого моё агентство профессионально не может, через тот самый Сити, в котором у его холдинга три этажа, в эту среду в десять утра официально написал мне на лбу:

«Ева. Шесть месяцев тишины кончились. Я тебя жду в пятницу в одиннадцать в моём офисе. С твоей войной, с твоими ресурсами, с твоей профессиональной репутацией. У меня все три тоже наготове. Давай посмотрим, кто кого».

Я очень спокойно встала из-за стола.

Подошла к маленькому бару у окна, который у меня стоит для встреч с клиентами, в основном.

Налила себе мартини.

В десять утра среды.

У меня в жизни не было привычки пить мартини в десять утра. Я только что эту привычку нарушила. Поздравляю меня, у меня появилось новое расстройство.

Я сделала глоток.

Подошла к окну. Смотрела на церковь на Никитской.

В голове открывалась одна старая папка, которую я полгода держала под замком. Папка называлась «Кирилл Беляев».

В ней было три файла.

Файл первый. Корпоративный приём год назад. Бар. Высокий блондин с улыбкой, на которой написан весь его пятнадцатилетний опыт. Я ему ответила одной фразой про крашеного павлина с разрешения мамы. Он ушёл к стенам бара тихий и удивлённый. Я тогда впервые в жизни видела, как у мужчины может одной фразой сломаться пятнадцатилетний образ жизни. Это было приятное чувство, я в нём, не скрою, грелась минут двадцать.

Файл второй. Закрытая вечеринка в одном частном клубе в ноябре. Алина в красном платье. Кирилл с теми же приёмами. Я сорок минут сижу у бара и смотрю. У меня внутри что-то очень странно сжимается, и это сжатие я ненавижу так, как ненавижу плохой PR-релиз с тремя восклицательными знаками подряд. После сорока минут срываюсь. Пью. Попадаю в какой-то коридор клуба. Помню его лицо у своего лица. Помню его голос: «Ева. Не сейчас». Помню чёрную вспышку. Утром его кровать, я в одной футболке, рядом он, поверх одеяла, одетый, спящий. В моей голове в эту секунду работает один сценарий: я с ним переспала. Я Ева Корецкая, у которой за двадцать семь лет жизни никогда такого не было, и я с этим Кириллом Беляевым легла в первую же его попытку.

Файл третий. Сообщение от него через два месяца. Без подписи. Только одна фотография. Я сплю с открытым ртом. Вид компрометирующий по всем уровням. Он мне это прислал без объяснений, без угроз, без даже одного слова. Это, я поняла, был его рычаг.

Шесть месяцев папка лежала закрытой.

Сегодня я её открыла.

Я допила мартини. Налила второй. Подошла к столу. Взяла телефон. Набрала номер.

* * *

Полина ответила на втором гудке.

— Ева.

— Полина.

— Ева, ты пьёшь?

— Полина, я в кабинете. Я работаю.

— Ева, я тебя по голосу слышу. Ты пьёшь. Сейчас десять двадцать утра среды. У тебя в кабинете спокойный фон. Ты дышишь в трубку как человек, у которого в руке бокал, и этот бокал не первый. Что случилось?

У меня в жизни есть одна лучшая подруга, и она у меня работает как радар. Полина по моему дыханию в трубке определяет мой алкогольный статус за две секунды. Я этой её способности всегда поражалась.

— Полина, мне позвонила секретарь твоего холдинга.

— …

— Полина?

— Ева, повтори.

— Юлия Калинина. Секретариат «Северного». Тендер. Я в пятницу в одиннадцать у них в офисе в Сити. На месте Артём и Кирилл. Игорь по видеосвязи.

Полина в трубке выдохнула.

— Ева.

— Полина.

— Это Артём решил.

— Полина, не надо мне про Артёма. Я в твоём Артёме разберусь, когда я с ним лично в одной переговорной окажусь в пятницу. Артём большой мальчик, он сам ответит за свои решения. Меня в этой ситуации интересует не Артём.

— Я знаю, Ева, кто тебя интересует.

— Полина, скажи мне честно. Кирилл там был в принятии этого решения?

Полина молчала.

У моей лучшей подруги в этом аспекте сохранилась одна полезная функция: когда она не хочет мне говорить правду — она молчит. Если бы Кирилл был ни при чём, она бы это сразу выдала.

Я профессионально отпила мартини.

— Полина. Я тебя услышала.

— Ева, я тебе скажу одну вещь.

— Слушаю.

— У моего Артёма за этот год появилось одно новое качество. Он стал учиться у Кирилла. Артём не дурак, Артём всегда знал, что Кирилл умнее, чем он внешне показывает. В этот год Артём это знание начал использовать. Кирилл в эти шесть месяцев Артёму одну простую вещь сказал: «Если ты хочешь, чтобы у меня в жизни сложилось, посади ко мне в одной переговорной одну конкретную женщину. И не помогай. Не вмешивайся. Я сам разберусь».

— Полина.

— Что.

— Артём согласился?

— Не сразу. Артём в этом вопросе очень осторожный, он понимает, что у меня лучшая подруга — ты, и что если ты на меня обидишься, у меня в жизни упадёт качество субботних вечеров. Артём с Кириллом этим вопросом два месяца торговался. В итоге Артём согласился. Кирилл его всё-таки убедил. Я об этом узнала во вторник вечером, через спальню, прости. Артём решил, что если я узнаю в среду от секретариата вместе с тобой, он у меня в немилости проживёт следующий месяц.

— Полина.

— Что.

— Я тебя ненавижу.

— Я знаю, Ева.

— Я тебя ненавижу, потому что у меня в жизни лучшая подруга — ты, и ты в эту секунду должна была сказать: «Ева, не ходи в эту пятницу».

— Ева, я тебе не скажу «не ходи».

— Я знаю, что не скажешь.

— Я тебе скажу одну вещь, а ты её услышь. Хорошо?

— Слушаю.

— Ева, выживешь. У меня Артём тоже когда-то был врагом. Я с ним расставалась навсегда и три недели у тебя на кухне пила вино и плакала. Сегодня я сижу у него дома на диване и читаю книжку, мой кот лежит у него на коленях. В этой жизни всё, что начинается со взаимной ненависти к одному конкретному мужчине, это перспективная история. Сообщаю как профессионал. Иди в пятницу. Не сдавайся. И в случае чего — пиши.

— Полина.

— Что.

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже.

— Полина.

— Да?

— Скажи своему Артёму, что если он мне в пятницу испортит эту переговорную, я ему испорчу следующие двенадцать его субботних вечеров.

— Я ему передам, Ева. Ровно так, как ты сейчас сказала.

* * *

Я положила телефон.

Допила второй мартини.

В голове открыла четвёртый, очень новый файл в моей внутренней папке «Кирилл Беляев».

В этом файле было пустое поле.

Я в нём напечатала одну строчку.

Стратегия на пятницу.

У меня в жизни не было ни одного важного дела без стратегии. В восемнадцать лет на первом важном экзамене была стратегия. На первой работе в двадцать один год была стратегия. На открытии собственного агентства в двадцать пять была стратегия. На сегодняшний звонок Полине была стратегия — узнать, при чём тут Кирилл, и не показать ему через Полину, что я нервничаю.

На пятницу стратегии у меня не было.

Под первой строчкой я написала вторую.

Цель: выиграть тендер. Без скидки на личное.

Это была не вся правда.

Под второй строчкой, после паузы, я написала третью.

Заставить Кирилла Беляева пожалеть, что он эту встречу инициировал.

Вот это была остальная правда.

Я подошла к шкафу у меня в кабинете. У меня там запасной гардероб для срочных переодеваний, три платья на пять разных уровней дресс-кода. Очень внимательно посмотрела на одно из них.

Чёрное. Tom Ford. Облегающее. С разрезом до середины бедра. Сидит как вторая кожа.

У этого платья до этой среды был один статус — «для самого опасного клиента». Я его надевала три раза. В этих трёх случаях клиенты подписывали контракты с такими условиями, на которые у меня раньше не было шансов.

Кирилл Беляев заслуживал быть моим четвертым клиентом.

Я закрыла шкаф.

Подошла к окну. На Никитской обычный среднеосенний пасмурный день. Прохожие, машины, куранты церкви бьют половину одиннадцатого.

В моей голове очень спокойно сформировалась одна мысль.

Кирилл Беляев. В эту пятницу в одиннадцать ноль ноль твой холдинг, твой кабинет, твоя домашняя площадка. Твои совладельцы, твой бюджет, твой секретариат.

У меня — мой Tom Ford. Моё агентство. Мой шестимесячный опыт обиды, который я в эту пятницу превращу в первоклассный профессиональный продукт.

Но у меня есть одно преимущество. Совсем простое.

Кирилл, для протокола, ты думаешь, что у нас сегодня началась война и что у меня к ней нет стратегии.

Ты прав в первом.

Ты прав во втором.

Но ты не понял одной вещи.

У женщины, у которой нет стратегии, есть интуиция. А у моей интуиции в эту секунду в кабинете на Никитской есть один очень внятный голос. И голос мне говорит:

«Ева. Иди и не уступай. У тебя на твоей стороне те же двадцать семь лет ярости, что у него — привычки выигрывать. Поверь мне, это равная партия».

Я улыбнулась.

Очень коротко, в моём собственном стиле, с тем характерным движением углом рта, которое моя мама в Питере называет «Евочка собирается побеждать».

Я нажала кнопку селектора.

— Алина. Зайди ко мне. У меня для тебя задача.

Положила трубку.

Северная игра началась.

И я в неё, как уже подозревала, играю не одна.