Глава 3. Ноябрь. Часть вторая. Та, в которой я уже пью

Первый бокал я допила за полторы минуты.

Это не было моим обычным темпом. У меня обычно один бокал работает на сорок минут разговора. В моей профессии бокал — это инструмент, а не напиток. Я этот инструмент использую профессионально.

В этот вечер он работал как напиток.

Я заказала второй.

Бармен Сергей в эту секунду на меня очень профессионально посмотрел. Сергей у меня в проекте «Лесная» работает с открытия, Сергей меня знает, Сергей наблюдает за моим темпом потребления своего собственного товара, и Сергей в эту секунду профессионально решил, что у меня в эту пятницу что-то не очень. Сергей мне налил вторую порцию, поставил бокал на стойку и отошёл.

Я очень спокойно (читай, по-опасному откровенно) подумала одну вещь.

Я хочу его.

Точка.

У меня в моей жизни впервые за пять лет в моей голове появилось это слово без сослагательного наклонения, без иронии, без снисхождения к самой ситуации. Без оговорок. Без рамок. Просто короткое грамматическое утверждение.

Кирилла Беляева, который сейчас стоит в дальнем конце зала у бара без Алины, в тёмно-синем костюме с расстёгнутой пуговицей, с тем самым взглядом, которым он на меня смотрит уже четыре минуты подряд.

Я хочу его так, что у меня в правой руке профессионально дрожит вино.

Тело перестало работать в режиме профессиональной женщины и начало работать в режиме женщины.

Я этим переключением была озадачена.

Я его не остановила.

* * *

Я смотрела на него.

Не открыто. Боковым зрением, через зал, через моих гостей, через моего ведущего, который в эту секунду в микрофон что-то говорил про Аркадия Викторовича и про двадцатилетие клуба «Лесная».

Я смотрела на его рот. На нижнюю губу, которая у него чуть полнее верхней. Я очень внятно понимала, какой формы укус я могла бы оставить на этой губе. Я этот укус мысленно отрепетировала. У меня внутри между рёбрами что-то от этой репетиции очень странно перевернулось.

Я смотрела на его плечи. У них было одно свойство — мне в эту секунду хотелось, чтобы они были надо мной.

Я смотрела на его руки. На пальцы. На один конкретный палец, который он сейчас держал на стенке своего бокала и у которого, как я понимала, было для меня конкретное назначение — и я была готова ему это сообщить.

Я смотрела на его шею. На точку под подбородком, в которой пульсировала вена. Я в жизни никогда раньше не смотрела на эту точку у мужчин. Я этому факту отдельно ужаснулась.

У меня по позвоночнику пошёл озноб.

Не от страха.

От ожидания.

Я этот озноб не остановила. Наоборот — я его себе разрешила.

В моей голове в эту минуту параллельно работал второй голос. Профессиональный. Старый. Двадцатисемилетний.

Ева. Артём тебе только что сказал, что у этого мужика есть Татьяна, с формулой «всё или ничего». Артём тебе только что сказал, что с такой формулой женщине рядом сложно. Артём тебе дал инструмент — иди или обходи. Ты сейчас принимаешь решение из этих двух.

Я этому голосу мысленно ответила.

Я знаю.

И допила второй бокал.

* * *

Аркадий Викторович в одиннадцать сорок пять произнёс свою речь.

Я профессионально слушала. Я профессионально смотрела на лица гостей. Я профессионально записывала в планшет реакцию двух пенсионеров с галстуками, чтобы потом передать Аркадию Викторовичу обратную связь.

Я ничего из его речи не помню.

Я считала: сколько метров между мной и Кириллом. По прямой через зал — двенадцать. С обходом стола Аркадия Викторовича — пятнадцать. С обходом колонны — четырнадцать с половиной. Я считала это так, как обычно считают шахматисты ходы — методично, без эмоции, с прорабатыванием всех вариантов.

Я не двигалась с моего места у бара.

Я не подходила.

Я держалась за одну тонкую профессиональную дисциплину, по которой ко мне за весь вечер ни одного нарекания не было предъявлено.

Я заказала третий.

Сергей за барной стойкой в эту секунду посмотрел на меня. Профессионально. Спокойно. Тем взглядом, в котором было одно нейтральное «Ева Геннадьевна, я тебе налью, но я при тебе же тебя по работе утром в понедельник упомяну в нашем чате».

Я ему молча кивнула.

Сергей налил и я начала играть со своими остатками разума.

Если он сейчас к тебе подойдёт — ты с ним не уйдёшь.

Если он сейчас к тебе подойдёт — ты с ним сегодня уйдёшь.

Эти две мысли в моей голове работали одновременно. У них было два разных автора.

Первый — это была я двадцатисемилетняя профессиональная.

Второй — это была я двадцатисемилетняя женщина, у которой в этот вечер впервые в её жизни проснулось одно очень конкретное физическое существо. И это существо требовало огня.

Я между ними не выбирала.

Я допила третий.

* * *

В двенадцать ноль семь к бару подошёл Кирилл.

Я зафиксировала это время на моём планшете автоматически. У меня была привычка — фиксировать время всех значимых событий мероприятия. Подход Кирилла Беляева к барной стойке в моём планшете оказался отмечен как событие тридцать четыре.

Я этому факту очень коротко рассмеялась.

Беззвучно. Углом рта.

Кирилл прислонился к стойке через одно барное место от меня.

Не вплотную.

Через одно место.

Я уже к этому моменту знала, что это дистанция выбрана профессионально. Кирилл за пятнадцать лет в этой среде усвоил, что женщина, к которой подходишь в баре, должна сама решить, сократить дистанцию или нет. Кирилл выбрал классическую дистанцию переговоров. Я в эту секунду очень спокойно подумала, что Кирилл — мой коллега. Только в нашей с ним системе общения переговоры идут в другую сторону.

Кирилл заказал виски.

Кирилл выпил половину одним глотком.

Я зафиксировала, что его темп потребления алкоголя сегодня тоже выше обычного. Это было ободряющим наблюдением.

Кирилл посмотрел в свой бокал и, не глядя на меня, очень тихо сказал:

— Корецкая.

— Беляев.

— Хорошее мероприятие.

— Спасибо. Я в курсе.

Кирилл очень коротко рассмеялся. Тихо. У него на лице на полсекунды появилась настоящая улыбка. Не та, которой он работал у Алины. Другая. Та, которая у мужчин появляется, когда они впервые за вечер встречают равного противника.

Я эту улыбку засекла, и в груди что-то очень сильно потянуло.

— Я тебе сказать хочу одну вещь.

— Слушаю.

— Ты на прошлой неделе назвала меня крашеным павлином с чьего-то там разрешения.

— Это было две недели назад.

— В моей памяти это ой как свежо.

Я посмотрела на него.

Кирилл посмотрел на меня.

Между нами было сейчас примерно полтора метра — слишком много. У меня появилось желание сделать одну простую вещь — встать со своего стула и пересесть на одно место ближе.

Я этого не сделала.

Я профессионально держалась.

— Что ты хотел сказать?

— Я хотел сказать одну вещь, Ева. У меня к тебе за эти три недели появилось одно чувство, которое раньше ни к одной женщине не появлялось.

— Какое?

— Я тебе его сейчас не скажу.

— Ты сам у себя предложение начал.

— Знаю. У меня с тобой особый случай — я в эту минуту понимаю, что я в нашем разговоре сейчас сильно проиграю, если назову это чувство вслух. Я тебе его скажу через год.

— Через год?

— Через год, через два, не имеет значения. Я в твоей жизни никуда не денусь, Корецкая. Ты это уже знаешь. И я тебе сегодня одно скажу. Ты не Алина.

Я моргнула.

— Беляев, что?

— Корецкая, ты не Алина. С Алиной у меня было ровно сорок минут вечера. Это профессиональный жест с моей стороны. Я очень коротко проверил, как работает мой обычный набор. Он работает. Я этот набор у Алины оставил. У меня для тебя — другой набор. Я его сейчас не использую, потому что мы с тобой ещё не доросли. Я тебе об этом сообщаю для протокола.

Я смотрела на Кирилла и осознала:

Беляев меня в эту минуту официально предупредил.

Беляев в эту минуту официально сказал мне, что между нами идёт не короткие стычки с флиртом, а длинная игра. И что у него для этой игры есть свой собственный график.

У меня от этого графика — у меня внутри произошёл маленький обвал.

Беляев. А кто такая Татьяна?

Про себя.

Я выпила четвёртый бокал, который Сергей мне в эту минуту бесшумно поставил передо мной. (Спасибо, добрый и понимающий человек)

* * *

Я не помню, как мы оказались в коридоре.

Уточню: я не помню точно. Я помню фрагменты.

Помню, что Кирилл что-то сказал. Помню, что я ему что-то ответила. Помню, что я встала со своего стула у бара. Помню, что мои каблуки очень профессионально по этой плитке прошли пятнадцать метров до коридора, ведущего к туалетам. Помню, что Кирилл шёл за мной. Я ему этого не предлагала, я просто пошла, и Кирилл за мной пошёл.

В коридоре было тихо. Темнее, чем в зале. Тёплый свет от настенных бра. У дальнего конца — дверь служебного выхода с подсветкой «выход» зелёным.

Я остановилась примерно на середине коридора.

Не у двери туалета. Между.

Я повернулась к Кириллу.

Кирилл остановился в полуметре от меня.

Я хочу. Чтобы он. Сейчас. У этой стены. Без объяснений и без любви. Просто как двое взрослых, которые наконец сделали то, что они весь вечер откладывали.

Сейчас.

Кирилл смотрел на меня.

Я подошла к нему.

Я положила руку на его рубашку. На грудь. Через шёлк я чувствовала его сердце. Оно билось очень быстро, и это вызвало тягучую сладость внизу живота.

Я подняла лицо инаклонилась к его губам.

В полусантиметре от его рта я остановилась, потому что моя голова в эту секунду закружилась, очень коротко, очень резко, и я опёрлась рукой о его грудь, чтобы не упасть.

Кирилл очень аккуратно положил свои руки мне на плечи. Не притягивая. Не отталкивая. Удерживая.

Кирилл очень тихо сказал мне в губы:

— Ева. Не сейчас.

Я моргнула.

— Что.

— Не сейчас, Ева. Не вот так. Я хочу, чтобы ты помнила, что было. И я хочу, чтобы ты сама ко мне пришла. Не после четырёх бокалов вина. Из решения.

— Беляев.

— Не сейчас, Ева.

Я открыла рот, чтобы что-то ему ответить, но в моей голове произошла чёрная вспышка.

* * *

Я открыла глаза.

Над моей головой потолок. Незнакомый. Высокий. С маленькой круглой лампой, которая горит на четверть мощности.

В правой части у меня бил молот.

Я попыталась повернуть голову.

От движения молот ударил сильнее. Я застонала очень тихо.

Что-то справа от меня шевельнулось.

Я повернула глаза.

Кирилл.

Полностью одетый. В тёмно-синих брюках, в светлой рубашке, лёжа поверх одеяла, на боку, лицом ко мне.

Он спал.

У меня в голове очень медленно начало работать какое-то предложение. Оно состояло из примерно следующих слов: я. В его. Кровати. Я не помню, как я тут оказалась. У меня болит голова. На мне.

Я очень осторожно подняла одеяло.

На мне была одна футболка. Тёмно-синяя, мужская, очень большая. Не моя. Под ней мне показалось, что моё нижнее бельё. Без полной уверенности.

Я закрыла глаза.

Я их снова открыла.

На полу у кровати — мой смокинговый пиджак, моя блузка, мои брюки. Аккуратно разложены, не брошены. Аккуратно сложены.

Кто их так сложил, я не знала.

Я подозревала.

Какое-то очень большое холодное ощущение.

Я только что переспала с Кириллом Беляевым в первую же его попытку.

Я Ева Корецкая, у которой за двадцать семь лет жизни никогда такого не было, и я с этим Кириллом, в первую же его попытку, после трёх или четырёх бокалов вина, в красном платье на Алине, в коридоре «Лесной» с фразой «не сейчас», в чужой кровати в его футболке.

Ева. Поздравляю. У тебя только что упал твой собственный потолок.

Кирилл рядом со мной открыл глаза.

Очень спокойно. Не поднимая головы.

Он посмотрел на меня.

В его глазах в эту секунду было что-то, чего я в нём раньше не видела. Не игра. Не обычная улыбка. Что-то спокойное и одновременно очень внимательное. Так смотрят люди, когда они в чужом состоянии очень профессионально замечают каждую деталь.

— Ева.

— Беляев.

— Как голова?

— Не самым лучшим образом. И я в твоей кровати.

— Я знаю.

— У меня к тебе один вопрос.

— Ты сейчас в физическом состоянии, в котором у тебя ни один вопрос не сработает. Я тебе сейчас вызову такси. Ты поедешь домой, поспишь до вечера, и в понедельник у нас с тобой будет разговор. Если ты захочешь.

— Беляев.

— Ева, я не шучу. У тебя сейчас глаза не открываются. Я тебе сейчас принесу воды и вызову такси. Я не из тех, кто использует женщину в её плохом утре. Иди в ванную, я тебе вещи положу.

Кирилл встал.

Я не нашла в себе сил с ним спорить.

Я согласилась со всем, что он сказал.

Я приняла душ. Я оделась в свой смокинг. Я выпила два стакана воды. Я взяла мой телефон, мою сумку и моё пальто, которое Кирилл мне положил на кресло в прихожей.

Кирилл проводил меня до двери.

Не до такси. До двери.

На пороге Кирилл очень аккуратно посмотрел на меня и очень тихо сказал:

— Ева. Я тебя в понедельник найду.

— Не нужно.

Я ушла только с одной мыслью:

Я с ним переспала. Он меня в понедельник найдёт, чтобы продолжить. Я этого не хочу. Я не из тех женщин, которые встречаются с мужчинами, которые в пятницу делали мне предложение «не сейчас» и в субботу со мной всё-таки переспали в моём пьяном состоянии. Это была моя одна ночь. Я её закрываю.

Я села в такси.

Я доехала до своей квартиры.

Я закрыла за собой дверь.

Я в эту субботу проспала до семи вечера.

Кирилл мне в понедельник не позвонил.

Я ему очень профессионально была за это благодарна.

* * *

Через два месяца, в январе, во вторник около полудня, у меня на телефоне раздался короткий звук уведомления.

Сообщение от номера, который у меня в записной книжке был отмечен «К. Беляев».

Без текста.

Одна фотография.

Я в его кровати. В его тёмно-синей футболке. С открытым ртом. С волосами в беспорядке. С одеялом, которое прикрывает меня до пояса, и не выше.

Я по-холодному ясно поняла одну вещь.

Это была не случайная фотография.

Это было на случай, если я когда-нибудь захочу про эту ноябрьскую ночь забыть. Это напоминание, что Кирилл Беляев ничего не забывает.

Я удалила его номер.

Фотографию я не удалила. Она у меня осталась в архиве, с пометкой «обязательно вспомнить, если будешь забывать».

После я не видела его четыре месяца.

До обеда у Светловых.

* * *

Я в среду в кабинете на Никитской допила третий мартини.

За окном куранты пробили двенадцать и я осознавала:

В пятницу в одиннадцать ноль ноль у меня переговорная в офисе холдинга «Северный». Я в эту переговорную захожу не как PR-директор и не как профессионал. Я в эту переговорную захожу как женщина, у которой в одной отдельной папке в её голове лежит одна ноябрьская ночь, одна фотография без подписи и одно обещание под названием «не сейчас», которое Кирилл Беляев нарушил.

У него было два пути. Он мог не присылать мне фотографию. Тогда у меня осталось бы одно горькое утро и одно медленное забывание.

Он прислал.

Он этим выбрал второй путь — путь рычага.

Я этот рычаг приняла на себя.

В пятницу в одиннадцать ноль ноль я этот рычаг ему верну.

С процентами.

Я нажала кнопку селектора.

— Алина. Зайди ко мне. У меня для тебя задача.