Глава 22. Один разговор и одна Анжелика

Я проснулась в восемь сорок утра.

В маминой пижаме. В маминой комнате. На Васильевском острове в Питере.

За окном — серое декабрьское утро. Снег за ночь укрыл двор-колодец тонким слоем.

Я полежала минуту. Прислушалась к себе.

Внутри было тихо.

Не пусто. Не напряжённо. Не страшно.

Просто тихо.

За двадцать семь лет такой тишины внутри у меня не случалось ни разу.

Я встала.

Пошла на кухню.

* * *

Мама была на кухне.

В её обычном утреннем халате. С её обычной утренней книгой. С её обычным жасминовым чаем.

Кот Тимофей у её ног.

Я села напротив.

— Мама, я готова к разговору.

Мама посмотрела на меня.

Она в моих глазах что-то увидела.

Не показала.

Налила мне чай.

— Евочка. Я тебе одну вещь сейчас скажу. Короткую. Не из жалости к тебе. Из уважения.

— Я слушаю.

— Твой папа ушёл от меня. Не от тебя.

Я в эту секунду перестала дышать.

Не показала.

Мама не показала, что заметила.

— Тебе было восемь. Я тогда тебе ничего не объяснила, потому что у меня самой не было сил. У меня тогда не получилось. Сейчас я с тобой это исправляю.

— Мам, почему он от тебя ушёл.

— У нас с твоим папой за пятнадцать лет накопилось много. Это была наша история. Тебя в ней не было.

— Я двадцать семь лет думала, что от меня.

— Я знаю. Я себе этого не простила.

Я посмотрела на маму.

Я в её глазах в эту минуту впервые увидела одну простую вещь.

Она тоже все эти годы держала это в груди. Не я одна.

* * *

— Где он сейчас?

Мама на одну секунду закрыла глаза.

Открыла.

— Евочка. Твой папа умер десять лет назад.

Я поставила чашку обратно на стол.

Чашка стукнула. Громче, чем я хотела.

— Я тебе не сказала. Я подумала, что тебе семнадцать, и что это тебя сломает. Я в этом ошиблась.

— От чего?

— Сердце.

— Он меня любил?

Мама подняла на меня глаза.

Прямо.

— Евочка. Ты у него была светом. До самого конца.

Я заплакала.

По-настоящему.

Не одной слезой. Не в подушку. Не стесняясь.

Громко. Долго. С плечами. С маминой рукой на моей спине.

Я не плакала так десять лет. Ровно столько, сколько его не было.

Тимофей у моих ног посмотрел на меня снизу вверх и запрыгнул ко мне на колени.

Тимофей за шестнадцать лет к моим коленям не подходил.

В эту минуту — пришёл.

Я плакала.

Мама не утешала.

Мама ждала.

* * *

В половине одиннадцатого я наконец вытерла лицо.

Мама налила мне второй чай.

Я держала чашку. Тимофей у меня на коленях.

— Спасибо.

— Не за что. Это была моя работа. Ещё тогда.

— У меня впереди ещё одна задача.

— Я знаю.

— Она в Москве.

— Не в Москве. Она ближе.

Я подняла на маму глаза.

— Мама.

— Кирилл приезжал в эту ночь.

Я в эту секунду поставила чашку. Очень осторожно.

— Куда?

— Сюда. На семнадцатую линию. К нашему окну.

— Когда?

— В девять вечера. Уехал в час двадцать ночи.

— На чём.

— На машине. Семь часов в одну сторону. Из Москвы.

Я молчала.

— Ты к нему вышла?

— Вышла. В час ноль семь.

— Что ты ему сказала?

— Уехать.

— Почему?

— Потому что у нас с тобой сегодня утром был один разговор, которого я много лет ждала. Если бы ты проснулась и узнала, что он здесь — у тебя на этот разговор не было бы ресурса.

— Он уехал?

— Уехал. Без возражений.

Я смотрела на маму.

Долго.

— Мама. Что ты о нём думаешь?

Анжелика посмотрела на меня.

Она как будто что-то взвешивала.

— Евочка. Я тебе одну вещь скажу. Не как мама. Как женщина, которая за пятьдесят шесть лет видела разных мужчин. Кирилл Викторович в моей шкале мужчин — высший балл. Семь часов на машине. Стоял у моего окна полтора часа. Не звонил. Не писал. Не лез. Я к нему вышла — он не возражал. Это редкое сочетание. Мужчина, который умеет приехать и уехать. У меня за всю жизнь таких — три случая. Включая твоего папу до его ухода.

Я в эту секунду заплакала второй раз.

Тише.

Мама не утешала.

Тимофей у меня на коленях не пошевелился.

* * *

В одиннадцать сорок я встала.

— Я еду в Москву.

— Я знаю.

— Сегодня?

— Завтра.

— Почему завтра.

— Потому что у тебя сегодня ещё не закрылся один разговор с самой собой. Тебе нужен один спокойный день. Без поездов, без машин, без мужчин. Завтра — Сапсан в восемь тридцать. Я тебя посажу.

— Спасибо.

— Не за что.

* * *

Воскресенье мы с мамой провели тихо.

Утром у меня было ещё немного слёз. К обеду — успокоились. Мама приготовила суп. Я ела. Не помню, какой.

После обеда мы пошли гулять. Не по семнадцатой линии — мама в эту прогулку повела меня по шестой и седьмой. Сменила маршрут. Для меня это было правильно. У меня насчёт семнадцатой линии были другие ассоциации.

Гуляли молча.

Один раз — у Среднего проспекта — мама взяла меня под руку. За двадцать семь лет — впервые. Обычно я ходила сама.

В это воскресенье — я не возражала.

Вечером мама приготовила пирог. С яблоками.

Я ела.

Беляеву я в это воскресенье не написала.

Не от страха. От уважения.

Я формулировала ровно одну простую вещь.

Беляев. У меня впереди один разговор. Я его сейчас в Питере веду сама с собой. Я с тобой увижусь в понедельник. Тогда я тебе всё скажу.

Я уснула в десять вечера.

В маминой пижаме.

С Тимофеем у моих ног.

* * *

В понедельник в восемь тридцать Сапсан тронулся с Московского вокзала.

Мама стояла у пятого вагона.

В её обычном чёрном пальто. С её обычными серебряными волосами. С её обычной тонкой стальной оправой.

С её совсем не обычным выражением.

Мама в эту минуту смотрела на меня — впервые в нашей с ней совместной жизни — как на взрослую женщину.

Не как на дочь.

Как на коллегу. По женскому цеху.

Я ей через окно махнула.

Она махнула в ответ.

Сапсан тронулся.

Я закрыла глаза.

У меня впереди — Москва. У меня впереди — Беляев. У меня впереди — один разговор, в котором я должна ему всё объяснить. Не извиниться. Объяснить. Это разные шкалы. Я к этому готова — впервые за всю мою сознательную жизнь.

За окном Сапсана мелькала Любань.

В моей собственной голове, в моей собственной груди, в моих собственных коленях — у меня в эту минуту работала одна простая взрослая Ева Корецкая.

Без испуганной версии.

Без брони.

С Беляевым в перспективе.

С отцом в прошлом.

С мамой за плечом.