Глава 21. Кирилл. Семьсот километров и одна Анжелика

В субботу я проснулся в восемь.

По привычке посмотрел в телефон.

От Корецкой — ничего.

Это было не нормально. Обычно к восьми утра в субботу она мне уже что-то писала — короткое, бытовое, про кофе или про Барона. Сегодня — пусто.

Я написал первым.

«Корецкая. Доброе утро. Когда я тебя забираю?»

Прочитано в восемь ноль две.

Не ответила.

Через полчаса я написал ещё.

«Корецкая. Ты в порядке?»

Прочитано в восемь тридцать три.

Не ответила.

В голове у меня в это утро крутилась мысль. У Корецкой одно правило по нашим сообщениям. Она читает и отвечает в течение десяти минут. Иначе — не читает совсем. Чтения без ответа у неё за полгода нашей переписки случилось три раза. Все три — на серьёзных переговорах, когда руки заняты.

В субботу утром у Корецкой переговоров нет.

Это значит — что-то другое.

* * *

В двенадцать десять зазвонил Артём.

— Беляев.

— Северов.

— Полина мне сейчас сказала. Корецкая утром уехала в Питер.

Я на кухне в эту секунду поставил чашку обратно на стол.

— Одна?

— Одна. Сапсан. Восемь тридцать. Полине мама Корецкой написала ещё утром, что Ева к ней едет. Тебе говорю, как только сам узнал.

— Когда твоя жена узнала?

— Утром. Думала весь день, говорить тебе или нет. Я думал. Мы пришли к выводу, что тебе сообщить — правильно. Она не убегала от тебя. Она уехала к маме.

— Это разные вещи?

— Беляев. Это очень разные вещи. Полина говорит — Корецкая всю эту неделю с собой не справлялась. Она к маме за помощью. Не от тебя.

Я молчал секунд пять.

— Артём.

— Беляев.

— Я еду.

— Беляев, подумай.

— Я подумал. Я еду.

— Беляев. По нашему с тобой раскладу — она правило нарушила. Она от тебя ушла. По твоей собственной формуле — ты должен её отпустить и ждать, пока она вернётся сама.

— Северов. По моей формуле — да. По жизни — нет.

— Беляев, я тебя понимаю.

— Я знаю. Поэтому ты мне в субботу в двенадцать десять и звонишь. Не для того, чтобы отговорить. Для того, чтобы я не делал глупостей по дороге.

— Не превышай больше двухсот.

— Северов. Я финансист. Я считаю риски.

— Беляев. У тебя на трассе риски считают камеры, а штрафы считаю я. Не превышай больше двухсот.

— Принял.

— И, Беляев, если ты доедешь и она тебе скажет — уйди — ты уезжаешь.

— Северов. Я об этом договорился сам с собой ещё до твоего звонка.

— Хорошо. Удачи.

Артём положил трубку.

* * *

В течение пяти минут собрался.

Джинсы — те же тёмные, в которых я её в воскресенье забирал к себе. Чёрная рубашка. Чёрное пальто. Ключи.

Барон у моих ног смотрел на меня с готовностью.

— Барон. Я к ней. Один.

Барон в эту секунду опустил уши.

Это в его шкале означало — «Беляев. Я тебе не доверяю. Я считаю, что в эту минуту нужен и я. Я готов ехать».

— Барон. Ты остаёшься с тётей Светой. Семь часов на машине в одну сторону. У тебя на дорогу нет терпения.

Барон был не согласен. Но молча.

Я позвонил соседке — тёте Свете с третьего этажа, которая у меня брала Барона в командировки. Тётя Света согласилась через две минуты.

В двенадцать тридцать пять я отвёл Барона к тёте Свете.

Барон у её двери посмотрел на меня одним характерным взглядом. У моего лабрадора этот взгляд означал — «Беляев. Привези её. Я тебя жду».

— Барон. Привезу.

Я не был уверен, что это правда.

Но ему я этой неуверенности не показал.

* * *

В двенадцать сорок три я выехал из Хамовников.

911-й. Шестьсот семьдесят сил под капотом.

До Питера семьсот километров.

По М-11 — шесть часов на нормальной скорости. На моей — пять, может, с половиной.

Артёма я не послушал.

Я держал двести сорок. Это не «превышение двухсот». Это другая шкала.

На трассе была не паника, не злость, не обида. Одна задача.

Доехать.

Дальше — посмотрим.

* * *

На сто восьмидесятом километре я подумал о Татьяне.

Я двенадцать лет к ней не возвращался в голове. К Корецкой — за последние полгода — возвращался каждый день.

Сегодня — впервые за двенадцать лет — Татьяна всплыла.

В две тысячи тринадцатом я был в Москве. Татьяна была в Ярославле — у мамы. Я тогда узнал, что она уехала, через её подругу. Я тогда был на работе у Артёма с Игорем — мы запускали первый офис.

Я тогда подумал — это её решение.

Я тогда не поехал.

Я тогда остался в Москве и через две недели прислал ей короткое сообщение, что у меня в жизни сейчас работа, и что я к этому не готов.

Татьяна не ответила.

Я к ней не поехал ни на следующий день, ни через неделю, ни через год.

Я её отпустил. По собственной слабости.

В две тысячи двадцать пятом я еду по М-11 на двухстах сорока. Не отпускаю.

Это разные шкалы.

Я не молодой балбес, у которого приоритет — карьера. Я взрослый мужик с холдингом, и у меня в эту субботу один приоритет.

Корецкая.

Всё.

* * *

На двести десятом километре, под Тверью, я остановился на заправке.

Залил полный бак. Купил кофе.

Сел обратно за руль. Сделал глоток.

Кофе был плохой.

На заправке М-11 под Тверью в субботу в три часа дня хороший кофе — это в принципе невозможно. Я это знал. Но кофе всё равно купил.

Корецкая уехала к маме в Питер, чтобы сама с собой разобраться. Это её работа. Я туда еду не для того, чтобы заставить её разобраться. Я еду, чтобы быть рядом. Если она меня позовёт — я там. Если она меня не позовёт — я просто буду в Питере. Не у её двери. На расстоянии.

Допил кофе.

Поехал дальше.

* * *

В Питер я въехал в шесть пятнадцать вечера.

Это рекорд для меня по этой трассе.

Рекорда никто не отметил.

К её дому подъезжать пока не стал — покружил, посидел, дождался позднего вечера.

Я ехал по Невскому. Потом по дамбе на Васильевский. Адрес Анжелики Петровны у меня был — Полина переслала перед моим выездом, через Артёма. Анжелика об этом не знала. Анжелика вообще не знала, что я еду.

В девять ноль три я подъехал к её дому на семнадцатой линии.

Старый питерский дом. Серый. Три этажа. Двор-колодец. У парадного — синяя дверь с домофоном.

Я не подошёл к домофону.

Я остановил свой порш во дворе. В двадцати метрах от парадного. У стены.

Заглушил.

Посмотрел на окна второго этажа.

Третье окно слева горело. Тёплый жёлтый свет.

Это была её комната. Корецкая сейчас за этим окном.

В двадцати метрах от меня.

Я её не побеспокою.

Я в машине просто посижу.

* * *

В девять тридцать в окне свет погас.

Я подумал — Корецкая легла спать.

В девять сорок пять свет снова загорелся.

В десять тринадцать опять погас.

В десять двадцать две в окне напротив (по моим расчётам — это была мамина спальня) включился свет.

Я в машине, в темноте, в чёрной рубашке, в чёрном пальто, в 911-м на семнадцатой линии Васильевского, считал — где у её мамы сейчас работает свет, и пытался понять, что у них там происходит.

Это было самой странной ночью года.

Я ничего не делал.

Просто сидел.

В одиннадцать ноль семь у Анжелики в гостиной включился свет.

В одиннадцать сорок девять — погас.

В двенадцать двадцать одну в гостевой у Корецкой свет загорелся снова.

Я подумал — не спится. Это в её характере.

В двенадцать сорок шесть свет погас окончательно.

Тишина.

Тёмные окна. Тёмный двор. Тёмное небо над Питером в декабре в час ночи.

Я сидел в машине.

Я не спал.

* * *

В час ноль семь у парадного открылась синяя дверь.

Я сидел в темноте — фары не горели, ничего меня не выдавало. Кроме машины.

Из двери вышла женщина.

Невысокая. В чёрном пальто поверх халата (это было видно — халат внизу выглядывал). На голове — ничего, седые волосы собраны в низкий пучок. На ногах — сапоги, надетые на босу ногу.

Это была Анжелика.

Я её узнал моментально, хотя видел её только на одной фотографии, которую мне Корецкая показывала пару месяцев назад.

У Корецкой мамины глаза.

Анжелика подошла к моей машине.

Подошла без сомнений. Сразу к двери водителя.

Я опустил окно.

— Кирилл Викторович.

— Анжелика Петровна.

— Я вас увидела в окно в одиннадцать сорок. Я молчала час двадцать. Я вышла.

— Слушаю.

Анжелика стояла у моей двери. Прямо. Не нагибаясь. Седые волосы — на ветру.

У неё было одно конкретное лицо. Не материнское. Не светское. Профессиональное.

Психолога.

— Кирилл Викторович. У вас сейчас на лице одно выражение, которое в моей профессии за тридцать лет встречалось мне примерно семь раз. Это выражение мужчины, который только что принял самое серьёзное решение его лет, и это решение — моя дочь.

— Анжелика Петровна. Вы правильно прочитали.

— Я знаю. У меня по чтению лиц диплом и тридцать лет практики.

Молчание. Долгое.

— Кирилл Викторович. Я к вам вышла не для того, чтобы вас благодарить.

— Я понял.

— Я к вам вышла для того, чтобы попросить вас уехать.

Я смотрел на неё.

Не моргал.

— Анжелика Петровна. Объясните. Пожалуйста.

* * *

— Моей дочери завтра утром предстоит один разговор. Этот разговор в моей материнской голове лежит около двадцати лет. Я его откладывала. Сегодня вечером моя дочь приехала ко мне с лицом, по которому я поняла — время.

— О чём разговор.

— О её отце.

Я закрыл глаза на одну секунду.

Открыл.

— Анжелика Петровна. Я не буду спрашивать. Не моё.

— Спасибо, что не спрашиваете.

— Я о её отце знаю одно — он ушёл, когда ей было восемь. Ева мне об этом сказала неделю назад. Больше нет данных.

— Кирилл Викторович. У моей дочери про её отца работает одна неверная установка. Я завтра утром её сниму. Это будет тяжёлый разговор. Если завтра моя дочь утром проснётся и узнает, что вы здесь — у неё на этот разговор не будет ресурса. Она его отложит. Я этого допустить не могу. Я много лет ждала.

Я молчал.

Понимал.

— Анжелика Петровна. Я уезжаю.

— Я вам признательна.

— Сказать дочери, что я был — это ваше решение. Не моё.

— Я ей скажу. Не сегодня. Завтра — после нашего с ней разговора.

— Принято.

Анжелика смотрела на меня.

Дольше, чем нужно.

— Кирилл Викторович.

— Анжелика Петровна.

— Я вам одну вещь скажу. Не как мама. Как психолог.

— Слушаю.

— Моя дочь сложно противостоит чувствам. У неё всю жизнь броня. Когда броня в её жизни первый раз ломается — у неё работает не страх потерять. У неё работает страх ранить того, кто её ломал.

— …

— Она вас сейчас ранить боится больше, чем себя потерять. Я вам это сообщаю на всякий случай. Имейте в виду.

Я в эту секунду в груди что-то сдвинул. Не показал.

— Анжелика Петровна. Спасибо.

— Не за что. Уезжайте.

— Уезжаю.

Анжелика кивнула.

Развернулась.

Пошла обратно к парадному.

У синей двери остановилась. Обернулась.

— Кирилл Викторович.

— Да.

— Спасибо, что приехали. И будьте аккуратны за рулём.

Я кивнул.

Она зашла.

Через тридцать секунд в её гостиной зажёгся свет. Анжелика подошла к окну. Посмотрела на меня. Задвинула штору.

Это был знак.

Уезжайте.

Я завёл машину.

Развернулся во дворе.

Выехал на семнадцатую линию.

Поехал обратно в Москву.

* * *

В три часа двадцать минут ночи я был под Тверью.

В машине играла одна песня по кругу. Не помню, как включилась. Я её не выключал.

За окном проплывала Тверская область — поля, лес, редкие огни в деревнях вдоль трассы.

Корецкая. Я к тебе доехал. Ты об этом не знаешь.

Я уехал по просьбе твоей мамы. Это не нарушение моего собственного правила. Это его расширение.

Твоя мама мне сказала — ты сейчас боишься не потерять. Ты боишься ранить. Меня. Я понял, что я тоже до этой ночи в одной точке боялся тебя ранить. В среду я к тебе не зашёл — по этой причине. Не из равнодушия. Из страха задеть.

Мы оба всю эту неделю боимся ранить друг друга.

Это значит, мы оба кого-то очень любим.

Корецкая. Я еду в Москву. Я тебя жду в Москве. Не торопись. Я там буду столько, сколько нужно.

* * *

В семь сорок утра в воскресенье я въехал в Москву.

Шесть часов двадцать минут на обратной дороге — медленнее, чем туда. Я был не в форме для двухсот сорока. Я держал сто восемьдесят, и мне этого хватало.

В восемь ноль семь я был у тёти Светы.

Барон открыл дверь раньше тёти Светы — то есть он у двери сидел в коридоре в течение, я подозреваю, всей ночи.

Барон посмотрел на меня, мол «Беляев. Ты не привёз. Я расстроен».

— Барон. Я знаю. Я тоже.

Тётя Света ничего не комментировала. У моей соседки тёти Светы по её собственным меркам мужского поведения было правило — не задавать вопросов.

— Кирилл Викторович, спасибо за конфеты.

— Тёть Свет, спасибо за Барона. Я вечером загляну.

Я с Бароном вернулся к себе.

Барон у моих ног лёг в той самой позе, в которой лабрадор лежит, когда у его хозяина в голове плохо.

Я сел на диван.

Я в восемь двадцать утра в воскресенье, после семисот километров в одну сторону и семисот обратно, после ночного разговора с мамой моей женщины, после двенадцати часов за рулём, после двух полных баков топлива и одной плохой чашки кофе на заправке под Тверью — был дома.

Корецкой здесь не было.

Корецкая была в Питере у мамы. Где у неё через два часа начнётся разговор, который ждал девятнадцать лет.

Я к этому разговору не имел доступа, но обеспечил условия.

Это была вся моя работа на эту субботу.

Я ею был доволен.

* * *

Я лёг на диван.

Барон у моих ног.

Я закрыл глаза.

Перед закрытыми глазами стояло одно лицо.

Не Корецкой.

Её мамы. Анжелики Петровны. С седыми волосами на ветру в час ночи на семнадцатой линии Васильевского.

Она — высший пилотаж.

Я уснул.

Барон у моих ног уснул тоже.