Глава 24. Татьяна, папа и одна ночь

В квартире у Кирилла горел тёплый свет.

У Беляева есть одна привычка, которую я уже знала. Когда он один — у него работает верхнее освещение, белое, рабочее. Когда у него я — он до моего прихода включает торшеры. Тёплые, жёлтые.

В этот понедельник в девятнадцать двадцать он торшеры зажечь не успел.

Он их зажигал сейчас, у меня на глазах.

Я в лодочках стояла у двери и смотрела, как мой мужчина проходит по квартире и зажигает один торшер за другим.

В прихожей. В коридоре. В гостиной — два.

Кирилл вернулся ко мне.

— Корецкая.

— Беляев.

— Снимай пальто.

Я сняла. Он его повесил.

Барон у моих ног лёг на пол в позе, которая означала — «Дома. Свои. Всё хорошо. Я работаю в ждущем режиме».

Кирилл показал мне на диван. Я села.

Он не сел рядом. Сел в кресло напротив. Между нами — журнальный столик. Метр восемьдесят.

— Беляев. Ты усадил меня в полутора метрах. Это допрос или свидание.

— Это разговор. На свидании я бы сел ближе. На допросе — дальше. Полтора метра — это уважение.

— К чему?

— К тому, что мы сейчас друг другу скажем. Близко такое не говорят. Близко такое заминают.

Я закрыла рот.

У моего Беляева на эту ночь был план. И план был — не постель. План был — разговор.

— Ева.

— Кирилл.

— Татьяна.

Я моргнула.

Я о Татьяне знала ровно одну вещь — она у него была. Двенадцать лет назад. Он её отпустил.

Сегодня — впервые — Беляев сам этот разговор начал.

— Я тебе об этом не рассказывал, потому что не было момента. Сегодня есть. Ты вернулась из Питера другой. Я тебе отвечаю тем же. По справедливости.

— Не из обязанности?

— Из желания. У меня к тебе один долг остался. Татьяна. Закрываю.

— Слушаю.

— Встретил в две тысячи двенадцатом. Мне восемнадцать, ей восемнадцать. Полтора года. Первый серьёзный человек. Резкая. Умная. Вполсилы с ней разговаривать было нельзя.

— Это похоже на меня.

— Похоже. У меня за всю жизнь есть один тип женщины, к которому у меня нет иммунитета. Татьяна тогда. Ты сейчас. Двое за тридцать один год. Но ты не замена. Это разные вещи.

— Беляев. Ты только что сравнил меня с бывшей и обозвал болезнью, к которой нет иммунитета. По шкале комплиментов это где-то между гриппом и пищевым отравлением.

— Корецкая. К остальным я привит. Прими как редкость.

— Принимаю как диагноз.

— Тоже верно.

— В две тысячи тринадцатом у нас пошла первая компания. Работа по двадцать часов. Татьяну я отодвинул. По молодости, по уверенности, что успеется. Она уехала в Ярославль, к матери. Передала через подругу одну строчку: не приедешь за неделю — у тебя меня больше нет.

— Ты не приехал.

— Не приехал. Решил — Татьяна постоянная, никуда не денется. Через две недели сам написал, что не готов. Это было последнее.

— Где она теперь?

— В Ярославле. Замужем. Двое детей. С той осени — ни звонка. Если я кого-то отпустил, я не возвращаюсь проверять, как у него жизнь.

— Удобная формулировка.

— Это уважение.

— Это броня, Беляев. Не злись — я не обвиняю. Я узнаю. У меня такая же, с дипломом и стажем.

— Корецкая. Двенадцать лет я носил этот диплом один. До тебя.

— Долго.

— Я финансист. Долгий горизонт меня не пугает. Этот окупился.

Беляев не каялся. Беляев при мне закрывал старый счёт. Я не мешала.

— Беляев.

— Что.

— А мама твоя что про Татьяну говорит?

— Мама мне у раковины в две тысячи тринадцатом сказала одну фразу. «Следующую женщину, которую ты проигнорируешь, — я тебе не прощу. Одну я уже простила». Это была Татьяна.

— Твоя мама и моя мама — одинаковые.

— Я знаю. Я на этой неделе подтвердил. Через инстаграм.

— Через инстаграм?

— Моя мама твоей маме под фото написала. Цитирую: «Анжелика Петровна, у вас на снимке чудесный кот. Какой породы?» Твоя ответила. На сегодняшнее утро у них в комментариях четырнадцать сообщений.

Я коротко рассмеялась. Впервые за вечер.

— Беляев. Наши мамы разрабатывают друг друга через котов.

— Корецкая. Наши мамы нас уже поженили. В комментариях. Мы тут — формальность.

— Я согласия не давала.

— Им не нужно. У них кот.

Я смеялась. Кирилл смотрел на меня. На лице у него стояло выражение «моя Корецкая вернулась».

В двадцать сорок мы взяли паузу. Кирилл сделал чай.

Барон у моих ног перевернулся на спину — высшая степень доверия, он предлагал погладить его рыжее пузо. Я погладила. Барон закрыл глаза. «Хозяйка. Доверяю на сто процентов. Продолжай».

Кирилл вернулся с двумя чашками. Поставил мою передо мной, свою — у своего кресла. Сел.

— Я по Татьяне закончил. Встречная просьба.

— Слушаю.

— Папа.

Я коротко вдохнула.

— Беляев. Ты закрыл свою бывшую и сразу открыл моего покойного отца. У тебя дар к лёгкой беседе.

— Корецкая. Я выбираю темы по важности, не по лёгкости.

— Заметно.

— Расскажи. То, что узнала у мамы в это воскресенье. То, что я не имею права домысливать сам.

Я начала. Не сразу.

Я впервые за двадцать семь лет собиралась вслух — кому-то, кроме мамы, — говорить о своём папе.

— Папа от меня не уходил. Он ушёл от мамы. Мне было восемь. Мне это казалось одним и тем же.

— Я понимаю.

— Двадцать лет в моей голове работал один факт — все мужчины уходят. В это воскресенье мама мне его переписала. На правильный: папа ушёл от мамы. Не от меня. Это разное.

Кирилл смотрел на меня. Прямо. Не перебивал.

— Папа умер десять лет назад.

Кирилл коротко закрыл глаза. Открыл.

— Корецкая. Я не знал.

— Я тоже. До этого воскресенья. Мама молчала — думала, мне семнадцать и это меня сломает. Ошиблась.

— …

— Сердце.

— Прими мои соболезнования.

— Спасибо. — Я подняла подбородок. Включила ровный голос. Тот, которым закрываю сделки. — Это всё, в общем. Информация принята, установка обновлена, двигаемся дальше по графику. Я в порядке.

— Корецкая.

— Что.

— Ты сейчас разговариваешь со мной как с инвестором, которому отказываешь.

— Это профессиональный навык.

— Знаю. Убери. Со мной он не работает.

Я держала ровный голос ещё секунду.

На второй он у меня кончился.

— Папа меня любил. До конца. Мама сказала прямо: «Ты у него была светом до самого конца». Я этот факт держу в руках первый день. Я не знаю, что с ним делать.

Кирилл не стал говорить за моего папу. Не стал делать вид, что знал его.

Он сказал одну вещь. Свою.

— Я никуда не ухожу.

— Это все говорят. Обычно перед тем, как уйти.

— Поэтому я не говорю «обещаю». Обещания ничего не стоят. Я говорю «факт». Факты ты проверять умеешь. Проверяй. Каждый день. Я не против.

— Беляев. Ты предлагаешь мне дью-дилидженс на тебя.

— Корецкая. Я предлагаю то, что у меня есть. Словарь у меня финансовый. Других мне мама не выдала.

И тут он сделал то, против чего у меня нет навыка.

Он замолчал.

Встал из своего кресла. Подошёл к моему дивану. Сел рядом. Очень близко. Не торопясь. Положил руку мне на спину. Не обнял. Просто рука. Тёплая.

Со словами я умею фехтовать двадцать семь лет.

С этим — не умею.

Я очень тихо и очень глубоко заплакала.

Кирилл — тоже. Я поняла это по короткой дрожи у моей щеки от его плеча. Подняла глаза — по его правой щеке шла одна короткая мужская слеза.

Он её не прятал.

Не специально показал. Просто не стал прятать.

По любви.

Мы проговорили до трёх ночи.

О папе. О мамах в инстаграме. О Бароне. О Барсике. О Полине с Артёмом. О ноябре. О фотографии.

Фотографию Кирилл мне показал.

Я на ней — в его кровати в ноябре год назад. В его чёрной рубашке. Волосы на лице. Спящая. Лицо спокойное.

Я не знаю своего такого лица.

— Беляев.

— Что.

— Я свою копию так и не удалила. Помнишь.

— Помню. Ты мне это в мае прошептала на ухо и ушла. Я потом полночи не спал.

— Так и было задумано.

— Я знаю. За это я тебя и… — Он остановился.

— И?

— Не сегодня, Корецкая. Это слово стоит в очереди. Не первым.

Я не стала вытягивать. У меня впереди время.

— Сохрани её навсегда.

— Уже.

В три часа ночи мы пошли в спальню.

Сразу не легли.

Я переоделась — в его рубашку, которая на стуле в эту минуту не висела, а лежала на подушке. У моей подушки.

Уточню: это была не та рубашка, которую я у него обычно брала.

Это была тёмно-синяя футболка. Та самая, которую я в этот вечер сама привезла ему в пакете.

Он положил её мне на подушку.

Я очень тихо это поняла. Он мне её вернул. Окончательно.

— Беляев.

— Что.

— Ты её на мою подушку положил, пока я плакала у тебя на плече. Когда успел.

— Корецкая. Я финансист. Я умею проводить операции, не привлекая внимания.

Я надела футболку.

Кирилл лёг рядом. Не делал ничего. Я тоже. Мы просто лежали под одеялом, в тишине его Хамовников в декабре в три двадцать ночи. Барон — у наших ног.

Я очень тихо заснула у него на груди.

По-настоящему. Без испуганной версии.

Впервые в моей жизни — у моего мужчины.

Окончательно.