Эпилог 1. Встреча на высшем уровне

Мамы встретились через неделю после нашего первого свидания.

Место, дату и повестку они определили сами. Нас с Беляевым, по сложившейся традиции, поставили в известность.

Местом выбрали квартиру Беляева в Хамовниках. Логика была материнская и непробиваемая: «там собака, собаке нельзя в поезд, значит, едем к собаке». Тот факт, что моя мама при этом сама везла в Москву кота, повестку не смутил.

В субботу в полдень моя мама вышла из Сапсана с переноской. В переноске — Тимофей. Шестнадцать лет, характер старого профессора, к незнакомым местам относится как к личному оскорблению.

Мама Беляева прилетела из Самары утренним рейсом. Я её до этого видела один раз, на видеосвязи, тридцать секунд, через плечо Кирилла. В жизни она оказалась невысокой, прямой, с тёмным узлом волос и взглядом, который за полторы секунды снимает мерку с человека и выносит вердикт. Директор школы. Тридцать лет педстажа. Сталь.

Две эти женщины пожали друг другу руки в прихожей Беляева.

И я поняла, что мы с Кириллом тут больше не главные.

* * *

Барон вышел знакомиться.

Тридцать килограммов рыжей доброжелательности подошли к переноске и сунули нос.

Тимофей из переноски выдал звук, который у котов означает «ещё один шаг — и я перекрою тебе все артерии». Барон сел. Подумал. Лёг на пол в позе полной капитуляции. Этот лабрадор за восемь лет жизни принял много решений. Самое мудрое — это.

— Видишь, — сказала моя мама маме Кирилла. — Сразу понял, кто в доме старший.

Они засмеялись.

Одновременно.

Я посмотрела на Кирилла. Кирилл посмотрел на меня. На его лице было выражение, которое я научилась читать: «Корецкая. Кажется, нас сейчас усыновят обратно».

* * *

К чаю они перешли на «ты» и на общий фронт.

Я сидела на нашем же диване как гость. Кирилл разливал чай как официант. Тимофей занял лучшее кресло в доме — кресло Беляева, то самое, из которого он мне рассказывал про Татьяну, — и оттуда руководил. Барон лежал у кресла и охранял кота, которого пятнадцать минут назад боялся.

Мамы говорили обо всём.

О Тимофее (мама Кирилла призналась, что весь этот инстаграм-роман с моей мамой затеяла именно ради него, и моя мама сказала «я знаю, я вас вычислила на третьем лайке»). О школе. О Питере. О Самаре. О том, что Кирилл в детстве доедал котлеты быстрее сестёр, а я в детстве «была серьёзная, аж страшно».

А потом мама Кирилла поставила чашку и сказала ровным директорским голосом:

— Так. По существу. Свадьбу когда планируем?

Кирилл поперхнулся чаем.

Я — нет. Я за эту неделю натренировалась. Я финансиста люблю, но реакция у меня теперь быстрее.

— Мам, — сказал Кирилл. — Мы вместе официально две недели.

— Кирюша, — ответила его мама тем же голосом. — Я тридцать лет ставлю отметки. Я вижу, где пятёрка, без контрольной. Анжелика, я права?

— Права, — сказала моя мама, психолог с тридцатилетней практикой. — У них всё видно. Они просто пока стесняются нормальных слов.

Я открыла рот.

Закрыла.

Потому что это была дословно та шутка, которую Кирилл произнёс мне на втором месяце. Про то, что мы стесняемся нормальных слов и называем друг друга по фамилии.

Наши мамы дошли до этого сами. За один чай. Без нас. Быстрее нас.

* * *

В какой-то момент я вышла на кухню за второй заваркой.

Оттуда мне было видно всю гостиную.

Моя мама сидела на диване, поджав ноги, и смеялась над чем-то, чего я не слышала. Седые волосы. Лёгкое лицо. То самое лицо, которое двадцать лет я видела закрытым на ключ — и которое в Питере, на её кухне, впервые при мне открылось.

Рядом — мама Кирилла, прямая, как линейка, тоже смеётся.

В кресле — кот, которому шестнадцать лет и который при мне впервые подошёл к человеку только два месяца назад, а теперь раздаёт аудиенции в чужой квартире.

На полу — собака, которая считает всех в этой комнате своими.

И Беляев. С закатанными рукавами. С лицом мужчины, у которого позиция закрыта в плюс.

Я двадцать лет прожила с одной установкой: все уходят. Папа ушёл. Мама закрылась. Мужчины — по графику.

Я стояла на кухне Беляева с пустым чайником в руках и считала людей в соседней комнате, которые никуда не уходят.

Их было много.

Впервые в моей жизни — много.

* * *

Кирилл нашёл меня на кухне. Подошёл сзади. Не обнял — просто встал рядом. Так, как он умеет: не наваливаясь, а обозначая, что он тут.

— Корецкая. Ты плачешь.

— Я не плачу, Беляев. У меня от кипятка пар в глаза.

— Чайник холодный. Ты его даже не включила.

— …Тогда это другое.

— Я знаю, что это другое. — Он забрал у меня чайник. — Иди к ним. Они тебя ждут. Они там, кстати, уже выбирают между маем и сентябрём. Я бы на твоём месте вмешался, пока не выбрали без тебя.

— Беляев. Они серьёзно?

— Корецкая. Моя мама приехала из Самары с готовой повесткой. Твоя — с котом и дипломом психолога. Они встретились два часа назад. Конечно, серьёзно. Я тебе говорил, что так будет.

— Говорил.

— Я финансист. Я заранее называю риски.

Я посмотрела на него.

— Это не риск, Беляев.

— Я знаю, — сказал он. — Это прогноз. И он мне нравится.

Мы вернулись в гостиную.

Где две наши мамы, один кот и один лабрадор уже, кажется, всё за нас решили.

Я не стала спорить.

У меня впервые в жизни была семья.

Спорить с семьёй из-за того, что она слишком хочет тебе счастья, — это, как сказал бы Беляев, совсем другая шкала.