Глава 6. Воскресенье. Один документ.

В воскресенье в час дня я стояла в моём гардеробном помещении и решала одну сложную задачу.

Что мне сегодня надеть.

На первый взгляд (читай, для непрофессионала) — это была не задача. Я еду в воскресенье в офис, читать документ, общаться с одной секретаршей и одним мужчиной. Дресс-код указывал на нейтральность.

На второй взгляд — это была одна из самых сложных задач этой недели.

Если я сегодня надену Tom Ford — Беляев это прочитает как «я опять давлю». В пятницу Tom Ford работал. В воскресенье в офисе с одним секретарём он будет работать против меня — у меня не останется, чем давить в следующую пятницу. Я свой главный козырь сегодня сожгу зря.

Если я сегодня надену вчерашнее худи и кеды — Беляев это прочитает как «она расслабилась». Это было бы хуже, чем Tom Ford. Я профессионал. Расслабляться в офисе клиента я не имею права.

Мне нужно было промежуточное состояние.

Я открыла шкаф.

Тёмные джинсы — есть. Хорошие, итальянские, по фигуре. Чёрная водолазка тонкого трикотажа, которая у меня в моей жизни ровно для таких случаев — когда нужно не наряжаться, но и не казаться домашней. Чёрные сапоги до колена на низком каблуке (читай, два с половиной сантиметра, чтобы я не выглядела ниже Беляева в его офисе).

Минимальный макияж. Тушь, лёгкая бронзовая помада (не красная — это я Беляеву на сегодня прощаю). Без хвоста. Волосы распущенные.

Я посмотрела на себя в зеркало.

В зеркале — Ева Корецкая в её формате «никаких заявлений, ровно одна женщина с папкой в руке».

Это было то, что нужно.

Я подошла к столу и взяла одну тонкую папку, в которой у меня были мои предварительные пометки по «Северному». Их я в его офисе оставлять не собиралась. Их я брала с собой, чтобы у меня было ощущение, что я приехала не за документом Беляева, а к моему общему рабочему процессу.

Это была иллюзия.

Я этой иллюзией пользовалась.

* * *

В пятнадцать ноль ноль я въехала на парковку «Северного».

Парковка была пуста. У них в башне в воскресенье работают четыре этажа из шестидесяти двух, и из этих четырёх три — это охрана и техслужба. Четвёртый — это сорок второй этаж, на котором сегодня в пятнадцать ноль ноль находились ровно два человека.

Я заранее снимаю с себя моральные иллюзии. Юлия Калинина приехала ради этой встречи в воскресенье. У нее выходной в воскресенье и, по моим оценкам за пятницу, есть муж, дети, и нормальная человеческая семья, в которой воскресенье в три часа дня считается семейным временем.

Юлия Калинина пожертвовала своим воскресеньем ради того, чтобы у меня в офисе Беляева было два часа в присутствии третьего лица.

Я этой жертвой профессионально дорожила и отдельно мысленно сделала пометку — в среду отправить Юлии цветы. Без подписи. С маленькой карточкой «спасибо за профессионализм».

Юлия встретила меня в лобби. В чёрных брюках и в свитере, не в её обычной офисной форме. Это было её способом сказать «у нас сегодня неформальное воскресенье».

— Ева Геннадьевна.

— Юлия. Спасибо, что в воскресенье.

— Не за что. Это в рамках моей работы.

— Юлия. Это не в рамках.

* * *

В переговорной на сорок втором меня ждал Кирилл.

Я зашла.

Кирилл стоял у окна. Снова к окну спиной.

Он повернулся в этот раз сразу. Не через одну секунду. Не делая вид, что я его не интересую.

Я отметила, что Беляев в воскресенье в три часа дня в офисе уже не разыгрывает театр. Беляев в воскресенье работает на честность.

Я этого тоже не ожидала.

Беляев был в джинсах.

Тёмно-серые. Хорошие. По фигуре. В лёгком пуловере оливкового цвета. Без пиджака. Без часов на руке (он их сегодня снял, я этим фактом отдельно удивилась — Беляев в моей памяти за год знакомства всегда в часах). Волосы у него в лёгком беспорядке, не утренняя укладка. Воскресный Беляев.

Мы оба сегодня без брони.

Это было либо очень глупо с двух сторон, либо очень умно с двух сторон. Я в эту секунду не определилась, какой из двух вариантов.

Я свою куртку повесила на стул у двери.

— Беляев.

— Корецкая.

— Я приехала.

— Я заметил.

— Это профессиональное наблюдение.

— Это профессиональное наблюдение тёмно-серого цвета. У тебя сегодня нет ни одного красного оттенка. Я этот факт отдельно зафиксировал.

Я посмотрела на Беляева.

Беляев посмотрел на меня.

У него на лице была одна короткая улыбка. Не его обычная пятничная — деловая, нейтральная, на публику. Другая. Маленькая. В уголках. Воскресная.

У меня коротко и тепло что-то перевернулось.

— Помада тёмная. Бронза. Покажи мне документ.

— Хорошо. Юлия?

Юлия в эту секунду в моём периферическом зрении из угла переговорной открыла свой ноутбук и положила на стол передо мной одну закрытую папку толщиной в пятьдесят страниц. На папке было написано «Только для внутреннего использования».

— Ева Геннадьевна. Документ. У вас два часа. Если у вас будут вопросы — Кирилл Викторович за дальним концом стола. Я в углу. На случай, если вам захочется кофе или паузу. Пожалуйста, без фотографирования и без копирования.

— Юлия. Спасибо. Понятно.

Я села. Я открыла папку. Я начала читать.

* * *

Я читала час сорок.

У меня хорошая скорость профессионального чтения и документ на пятьдесят страниц на одну тему обычно прохожу за два часа. Я в этот воскресный день прочитала за час сорок, потому что Беляев и Юлия в дальнем углу переговорной работали тихо, не отвлекали, и у меня никто не сидел над душой.

Документ был отличный.

Я была вынуждена признать, что у Беляева в его команде сидит один человек, у которого есть отдельная голова — аналитик с фамилией, которую я в начале документа отметила в моих пометках для собственного использования. С этим человеком, я подумала, мне нужно будет в среду или четверг встретиться отдельно. У этого человека в его голове были не просто прогнозы. У него были замечательные нюансы.

Я закрыла папку в шестнадцать сорок.

Я подняла глаза.

Беляев — не глядя на меня, делая вид, что он смотрит в свой ноутбук — за моё закрытие папки засёк меня за полсекунды. Я это знала. У меня в жизни мужчины смотрят в свои ноутбуки именно так, когда у них в голове в это время крутится одна простая задача — «когда же она наконец закончит читать».

— У меня к этому документу один вопрос.

— Слушаю.

— На странице двадцать восемь у вас в таблице по консервативному сценарию указано, что вы планируете занять восемнадцать процентов рынка к концу второго года. У вашего ближайшего конкурента сейчас двадцать два процента. Это значит, что вы планируете отъесть у него четыре пункта. Я этот вариант понимаю. У меня вопрос по агрессивному сценарию.

— Слушаю.

— По агрессивному сценарию у вас тридцать один процент. Это значит, что вы планируете отъесть у вашего конкурента девять пунктов. Я этот вариант не понимаю. У вашего конкурента сейчас в продукте есть одно преимущество, которого у вас нет — у них есть восемь лет рынка и три года статистики работы с клиентом. Чтобы отъесть у них девять пунктов за два года, вам нужно эту статистику обнулить. У вас в документе нет ни одной строчки о том, как именно вы её обнулите. У вас написано «продолжаем строить доверие». Это маркетинговая категория, которая в финтех-сегменте не работает.

Кирилл смотрел на меня.

Несколько секунд.

А потом — что меня удивило — Кирилл очень коротко не согласился.

— Маркетинговая категория «продолжаем строить доверие» в финтех-сегменте работает. Просто она работает не там, где ты привыкла её видеть. Она работает в межличностном слое, который ты в своих PR-стратегиях обычно не учитываешь, потому что у твоих агентств это не сильное место.

— Это сейчас был камень в мой огород?

— Это сейчас был не камень. Это была констатация. У тебя есть одно слабое место — на которое я тебя сейчас прицельно ткнул. Я тебе сейчас в эту секунду в моём собственном офисе говорю слабые места своего собственного будущего PR-агентства, которое будет работать на проект моей компании. Я этим знаешь как пользуюсь?

— Как?

— Я этим пользуюсь так, чтобы ты мне в твоей контр-презентации на следующей неделе показала, как ты это слабое место закроешь. Я с тобой сейчас не воюю. Я тебя проверяю. Я с тобой строю проект, ради которого мы сегодня в воскресенье сидим в моём офисе.

Я смотрела на Кирилла и на одно очень короткое мгновение профессионально (читай, нехотя) согласилась с ним.

— Принято.

— Я знал.

— Что знал?

— Что ты примешь.

— Беляев. Ты опасный человек.

— Корецкая. Я знаю.

Юлия в дальнем углу переговорной в эту секунду очень профессионально не подняла глаза от своего ноутбука.

Юлия поняла, что у её начальника на пятидесяти страницах документа с одной женщиной в чёрной водолазке прошёл один маленький, очень тёплый, очень опасный разговор.

Юлия профессионально это не комментировала.

* * *

В семнадцать ноль ноль я встала.

Кирилл встал.

Юлия начала убирать со стола кофейные чашки.

Я положила свои пометки на стол к Беляеву.

— Здесь мои мысли. Я ничего не уношу.

— Спасибо. Я их в среду пересмотрю.

— Я хочу встретиться с твоим аналитиком, у которого фамилия Соколов.

— Соколов в Подмосковье.

— В смысле?

— Соколов сидит в нашем загородном офисе у одного партнёра в Подмосковье. Там у нас тестовая группа нашего продукта. Я в четверг в пятнадцать туда планирую поездку — посмотреть на работу группы вживую. Если ты хочешь — поезжай со мной. У тебя там за полтора часа в их рабочем процессе появится для твоей контр-презентации больше материала, чем у тебя в этом документе на пятидесяти страницах.

Беляев приглашает меня в Подмосковье. На полтора часа. С ним. На его машине.

— Беляев.

— Корецкая.

— Поеду на своей.

Кирилл смотрел на меня и профессионально (читай, с откровенным удовольствием) рассмеялся. Тихо. Углом рта. Своей воскресной улыбкой.

— На своём макане?

— На своём макане.

— Хорошо. Я еду на моём 911-м. Я тебя сейчас спрошу один вопрос, и ты на этот вопрос дашь профессиональный ответ. Хорошо?

— Слушаю.

— Спорим?

Я моргнула.

— На что?

— На ужин. Из Сити в Подмосковье в четверг днём — я думаю, что я тебя обгоню на двенадцать минут минимум. У тебя у Macan хорошие шины, у тебя хорошая голова. У моего 911-го лучше шины и лучше голова. Спорим, я в четверг до загородного офиса доеду быстрее?

Я смотрела на Беляева.

И вспомнила лишь о ней.

Полина Светлова. Год назад. Подмосковье. Я с ней соревновалась в одной нашей с ней совместной развлекательной поездке. Я её обогнала на восемь минут. У Полины S5 Sportback, у меня Macan. Полина после нашей с ней гонки мне сказала одну фразу: «Ева. Если ты на каблуках в Москве сможешь обогнать любого мужчину с его эго в машине дороже двадцати миллионов — у тебя до конца моей жизни будет один статус: я тебе должна одну привилегию.»

Я этой привилегией пользоваться не стала, но вспомнила другое.

Меня в этой жизни вождению учила Полина. У моего макана хорошая голова. У моих туфель в четверг будут шпильки. У Беляева в его 911-м эго в машине стоимостью двадцать два миллиона. Беляев ещё не знал, как его эго в 911-м поведёт себя с женщиной, у которой очень хорошие шины и очень плохое уважение к моторам дороже её собственного

Я улыбнулась.

Углом рта.

В моём собственном стиле.

— Беляев. Спорим.

— Корецкая. На ужин?

— На ужин. Если ты опоздаешь больше чем на десять минут — за ужин платишь ты. Если я опоздаю больше чем на десять минут — за ужин плачу я. Если разница в пределах десяти — мы оба молчим о пари и продолжаем работать как взрослые.

— Принято.

— Ты сейчас в моей внутренней статистике поставил тринадцатую галочку.

— Какую?

— Мужчина, который сам себе устроил профессиональную засаду.

Кирилл рассмеялся.

В моей жизни Беляев за год смеялся в моём присутствии примерно четыре раза. Это был пятый. Это был самый настоящий из пяти.

Юлия в дальнем углу переговорной за своим ноутбуком в эту секунду очень тихо улыбнулась самой себе.

* * *

Кирилл, я и Юлия спустились вниз в одном лифте.

В лифте у нас в воскресенье в семнадцать пятнадцать в Сити была одна полезная вещь. Юлия. Юлия была наш буфер. Юлия молчала. Беляев молчал. Я молчала. На цифрах этажей мы все втроём очень профессионально не смотрели.

Лифт остановился на минус первом.

Юлия профессионально пошла к своей машине. Я профессионально пошла к моему Macan.

Беляев шёл со мной.

Беляев остановился у моего Macan. В полутора метрах. Не близко. Не далеко.

— Ты сегодня хорошо отработала.

— У тебя в воскресенье есть одна слабая черта. Ты в воскресенье говоришь комплименты.

— У меня в воскресенье есть много слабых черт. Я тебе их в течение следующего года буду по одной сообщать. Сегодня — одна. В следующее воскресенье — другая.

— Я согласилась только на четверг.

— Корецкая. Я знаю.

Кирилл в эту секунду подошёл ко мне.

Не близко. Один шаг.

Он протянул руку и очень спокойно отдал мне ту одну мою маленькую пометку, которую я в спешке забыла на столе у него в переговорной. Маленький листок. С тремя строчками моего почерка по бюджетному вопросу.

Когда он мне эту бумажку отдавал, его пальцы коснулись моих пальцев.

На одну секунду.

Дольше, чем нужно.

У меня от этого касания по позвоночнику пошёл очень короткий, очень неуместный, очень тёплый озноб.

Вроде он этого не заметил.

Или сделал вид.

— Корецкая.

— Беляев.

— До четверга.

— До четверга.

Кирилл пошёл к своему 911-му.

Я села в свой Macan.

Я закрыла дверь.

* * *

В машине у меня было ровно одно последнее свободное мгновение перед тем, как я завела мотор.

Я в это мгновение сделала одну простую инвентаризацию.

В моём собственном офисе на Никитской у меня ничего нового сегодня не появилось. У меня не появилось ни одной материальной вещи, которую я могла бы из этого воскресенья принести домой. Я документ не вынесла. Пометки я оставила Беляеву. Папку, которую я принесла, я везу обратно той же, какой была.

У меня в моей голове, наоборот, появилось три вещи.

Первая — одна фамилия. Соколов. Тот аналитик из загородного офиса в Подмосковье. С ним я в этот четверг впервые встречусь.

Вторая — одно слово. Подмосковье. Полтора часа в одну сторону. Полтора часа в другую.

Третья — один пункт пари. Ужин. В четверг. С Беляевым. Если я проиграю — я плачу. Если я выиграю — он платит. Если в пределах десяти минут — мы оба молчим.

Поздравляю меня. У меня уже даже не два расстройства. У меня их в эту неделю появилось три. И они все работают параллельно.

Я завела мотор.

Я выехала на Пресненскую набережную.

На радио в моей машине очень спокойно играл рэп.

На циферблате у меня на запястье было семнадцать тридцать четыре воскресного ноябрьского вечера.

До четверга оставалось три дня и семнадцать с половиной часов.