Пророчество

Проснулся Кристиан оттого, что стало ему неимоверно жарко, хотя под руками он не ощущал песьего теплого тела. Он откинул жаркий меховой плащ, потер разгоряченное лицо ладонью — и сел торчком, потому что в его шатре помимо него был еще человек. Собак в шатре не было — Кристиан услышал, как они брешут на морозе и грызут замерзшие кости.

Тихо, точно призрак, сидел незнакомец перед костром, помешивая алые потрескивающие сгорающие уголья прутиком. Вился дым, пахло кипящим в котелке травяным настоем, и тишина стояла такая… словно все кругом притаилось и ждало, когда странный призрак заговорит, разрешит миру ожить и дышать.

— Ты еще кто таков? — Кристиан протянул руку и в голенище сапога нащупал припасенный нож, но смешок странного гостя почему-то остановил его.

— Я судьба твоя, Сердечный Брат Короля, — ответил призрак женским голосом. — Я знаю о тебе все — и как ты спас Короля и каменный город, и как теперь бежишь прочь, желая свое сердце остудить.

— Мне дела нет до того, что ты знаешь обо мне, — огрызнулся Кристиан, ладонью отгоняя вьющийся дым. — Тоже мне, тайна… об этом все королевство, небось, болтает. Мне нужно знать о тебе!

Под полог шатра сунулась наглая любопытная песья морда, потянуло холодом, дым разошелся, ринувшись вверх, и в скудном свете Кристиан, наконец-то, разглядел странную гостью.

Она сидела на брошенной на снег шкуре, поджав под себя ноги в меховых грубых штанах и больших меховых сапогах. Тело ее от мороза грубая укрывала шуба из оленьих шкур, с песцовым капюшоном, украшенная странными вышивками красными яркими нитками, а на голове был странный убор — тонкая узорчатая ленточка, с которой серебристым дождем спускались нити бисера, длинные, до самых плеч, частые, закрывающие лицо. И волосы ее были под стать этому бисерному серебряному дождю. Светлыми толстыми косами спускались они на грудь, вьющиеся серебряные кончики их лежали на снегу, как лучи луны.

— Так кто ты, призрак? — переспросил Кристиан. — Зачем ты нашел меня в ледяной пустыне?

— Синильга* — звучным глубоким произнесла женщина, ломая хрупающий прутик и подкладывая огню новую пищу. — Меня зову Синильга, я беседую с теми, кто ушел и с теми, кто еще не родился.

— Колдунья, — подвел итог Кристиан, откидывая нагретые жаром его тела шкуры и опуская ноги на снежный пол своего ночлега. — Шарлатанка и обманщица. Я не верю в колдовство, женщина. Я верю только в людей, в их добрую волю и в их злые помыслы. Больше и нет на свете ничего.

Синильга помолчала, слушая его язвительные слова.

— Я не заставляю и даже не прошу тебя поверить в колдовство, — произнесла она, наконец. — Я колдовать не собираюсь, да и не умею. Если б я обладала чарами… о, если б это было так!

— То что было бы тогда? — насмешливо поинтересовался Кристиан.

— Тогда, — сухо ответила Синильга, явно обиженная его колкостями, — ты не нужен был бы мне, чтобы избежать пророчества и наши пути не сошлись бы, Сердечный Брат Короля.

— И в страшные пророчества, — со смешком ответил Кристиан, — я тоже не верю!

— Да? — отозвалась Синильга. Теперь ее голос звучал язвительно и колко. — И в судьбу не веришь? «Давай, Этель, покажи мне, как выглядит твоя судьба!»

Голос ее огрубел, став удивительно похожим на его собственный, и слова, произносимые ею, слились со словами, промелькнувшими в его памяти.

— Это тоже мне рассказала людская молва? — издеваясь, продолжила Синильга, глядя на потрясенного Кристиана. — Здесь, в диких снегах? Или псы выболтали все мысли твои?

— Ведьма, — выдохнул Кристиан, лихорадочно припоминая, куда же он положил оружие. — Да что тебе нужно? Морочить меня пришла?

— Я пришла, — холодно ответила Синильга, — чтобы предложить тебе сделку. Но ты же не слушаешь меня. Предпочитаешь издеваться и смеяться надо мной.

— Говори же, колдунья!

— Так слушай, упрямый рыцарь.

Синильга неторопливо наклонила котелок с кипящим варевом, плеснула пахучего настоя в глиняную кружку и обхватила ее ладонями, словно замерзла и хотела отогреться ее жаром.

— Давно это было, еще прабабка моя была жива, — глухо начала она свой рассказ, — а я была так мала, что только и видела, что потолок над своей колыбелью, в наше поселенье пришел недобрый человек. Откуда он и как его звали — никто не знал, да только явился он с запада, оттуда, где тепло, где много городов и зимы не так суровы. И пришел он якобы за тем, чтобы выкупить у наших родителей их детей. Говорил, что его сыновьям нужны сильные жены. Говорил складно, умно, грамотно, платил чистым золотом. И некоторые, наслушавшись его сладких речей, соблазнившись на деньги, отдавали своих детей ему. Конь его был упитан и чист, собаки не злы и не голодны — так, стало быть, и с детьми он по-доброму обращаться станет. Так размышляли наши старики. Одного только не учли они: и конь, и собаки ему в дороге были нужны, а вот дети… Дети ему нужны были совсем для других нужд! Каждого младенца он тщательно осматривал, спрашивал о дне, когда тот родился, об имени, данном ему родными. Отобранных отсылал к своим слугам, платил деньги и уверял, что на западе подросшее дитя не будет знать бед…

Да только, говорят, в лесу, под снегом, начали вдруг находить останки человечьи, маленькие кости, обглоданные псами… и замерзшие, изуродованные до неузнаваемые маленькие головы… Словно раздавленные жуткой силой, выпотрошенные, как пустые карманы, в которых искали затерявшийся последний медяк.

После этих вестей верить приезжему перестали, хоть он и повторял свои ласковые, сладкие слова и звенел золотом в кошельке. Его гнали прочь, а он не уезжал. Кружил вороном, ко всем в дом напрашивался, лез, словно едкий дым… И однажды попал и к нам.

Хоть я и говорить не умела тогда, а навсегда я запомнила тот день и его слова. И лицо его — жуткое, словно он и не человек вовсе, а стервятник, падальщик, учуявший близкую смерть рядом. Увидев меня, он затрясся весь, побледнел, огнем вспыхнули его черные глаза, губы задрожали. «Ее хочу! — закричал он, протягивая ко мне руки. — Вот же та, которую я искал все это время, вот она, Синильга!»

Но отец с матерью уже были наслышаны о его черных делах и, хоть и были напуганы тем, что незнакомец явно колдун, раз так точно угадал мое имя, а погнали его прочь. А бабка плеснула под ноги ему ледяной воды — так за покойниками смывают, чтоб дух умершего не являлся в дом и не тревожил людей.

Тот впал в ярость, в лютую злобу, и даже пытался выхватить меня из колыбели, но старший брат пригрозил ему мечом и выгнал прочь. И вот тогда… тогда, уходя, проклятый колдун посмеялся, жутко посмеялся над нами, и сказал, глядя мне прямо в глаза:

— Хорошенько запомни, что сейчас я скажу! Сама ко мне придешь, сама явишься, ни крошки золота не получит твоя глупая родня! Да и получать будет некому — все мертвы уже будут! Все! Ты нести смерть будешь, Северная Звезда. И люди сами тебя мне выдадут, связав по рукам и ногам! А я подожду!

И ушел.

— И что случилось тогда? — с интересом любопытного ребенка, слушающего сказку, спросил Кристиан.

— Тогда… — протянула Синильга. — Тогда его проклятье исполнилось, ведь он кричал о нем налево и направо. Люди вокруг меня начали умирать. Находились те, кто хоте выдать меня колдуну, опасаясь его мести, и ровно столько же находилось моих защитников. И погибали в драке все — и те, кто замышлял добро, и те, кто думал о зле. Без разбора. Никого не спасала справедливость.

Так погибли мои отец, братья. Мать; из последних сил она защищала меня, но и ее убили озверевшие от суеверного страха люди. Я бежала; всего добра у меня, что олень, нарты и оружие. Так я странствую уже два года в поисках тебя, Кристиан.

— Меня? — удивился Кристиан. — Я-то тебе зачем?

— Духи говорили со ной, — со смертельной тоской ответила Синильга. — Те, в которых ты не веришь, Кристиан. Те, с которыми нельзя договориться, кого нельзя упросить, у кого нельзя вымолить пощады. Они указали мне на тебя и на место, где наши судьбы сойдутся. Неумолимые духи сказали мне, что ты правильно выбираешь людям судьбу, Кристиан.

— Правильно… — Кристиан скрипнул зубами, опустил голову, скрывая злой взгляд. — Как же правильно, колдунья, если не сумел разглядеть, что моя женщина не мне достанется?

— Значит, это была не твоя женщина, — спокойно ответила Синильга. — Свою ты б не отдал другу. Никому б не отдал. Но судьбу ты выбрал точно — одним своим словом. Всем. Вот и я хочу… чтобы ты мне судьбу выбрал. Я решилась. Не нужно тебе на берег Океана, и на острова тебе не нужно. Отвези меня колдуну, Кристиан. Ведь зачем-то я ему нужна? Зачем-то он ждет меня? Среди людей нет не места, все равно однажды кто-нибудь поймает и отдаст меня ему. Так пусть это будешь ты. Ты ему только слово скажешь, и слово твое исполнится. Выбери мне хорошую судьбу, Кристиан. Я жить хочу, и боюсь страданий и боли. Так помоги мне. Ты можешь сделать это.

— Хм, — хмыкнул недоверчиво Кристиан. — Ну, предположим, соглашусь. Только мне-то с этого какая выгода?

— Духи сказали, — с тоской ответила Синильга, — что когда ты решишь мою судьбу, отдашь меня колдуну, сердце разбитое твое тотчас излечится. Хочешь поскорее остудить свою рану? Тогда идем со мной. Какая тебе разница, когда и какой корабль отвезет тебя на острова? Ты ищешь опасностей, но зачем ходить далеко? Поверь: со мной ты никогда не будешь в безопасности. И от печали своей избавишься. Что ты теряешь? Ничего. Ты итак все готов потерять, так какая разница, в какой стороне света?

Кристиан слушал ее неторопливые слова, голова его склонялась все ниже.

— Да. Ты права, — глухо ответил он. — Терять мне нечего. Я отвезу тебя к твоему колдуну, Синильга.

**********

*Имя Синильга означает в переводе "снег".