Сердечный Брат
Путешествие с колдуньей на восток было не сложным делом. Она ехала впереди на своих нартах, в которые был впряжен северный белый олень с красивыми ветвистыми рогами, Кристиан на своей собачьей упряжке — за нею. Долгие дни, слившиеся в одну непроглядную синюю ночь, рядом с ними никого не было, ни единой живой души. Не пахло дымом и жильем, не было слышно лая собак, охраняющих дома. На ночлег путники останавливались, порядком замерзнув и устав. Кристиан кормил своих собак, Синильга — оленя, и наступала долгая молчаливая ночь.
Они почти не разговаривали, греясь у костра в наспех поставленном шатре.
Синильга, казалось, и не спала совсем. От усталости ее плечи опустились, сгорбились, и в неверном свете костра она казалась Кристиану совсем крохотной, измученной, высохшей, как кусок плавника*, вынесенный на берег Океана и выбеленный северным солнцем до мертвенного серого цвета. Засыпая, Кристиан видел, как она сидит у огня, шевеля прутиком рдеющие угли и бормоча что-то себе под нос, и просыпаясь он заставал ее в том же месте, в той же позе. Нити серебристого бисера, словно капли талой воды, стекали по ее лбу, очерчивали линии щек и терялись в меху ее одежды, темные недобрые глаза сверкали из-под блестящей завесы. Все чаще и чаще он ловил на себе ее взгляд, все чаще она отворачивалась стыдливо, встретившись с ним глазами, и все печальнее вздыхала, пряча руки в меховых рукавицах. Иногда она варила в котелке кипящий алый отвар и пила его, и тогда всю ночь сквозь сон Кристиан слышал ее голос, бормочущий что-то…
— Как ты видишь? — спросил Кристиан. Это был едва ли не первый вопрос, заданный им Синильге за все время, проведенное вместе. То, что она прячет от него лицо, невероятно бесило его.
— Духи видят вместо меня, — ответила Синильга. — Они ведут меня и не дадут упасть.
— Духи, — передразнил ее Кристиан насмешливо. — А если нападет кто? Духи за тебя драться станут? Или мне придется, пока ты будешь сидеть с закрытыми глазами?
— Духи направят мою руку, — ответила Синильга. — Не беспокойся. До сих пор только я сама и защищала свою жизнь. Могу и тебя защитить… пока ты спишь.
В голосе ее послышалась обида, и Кристиан стушевался, смутился от собственной неуклюжести и грубости. Он не хотел причинить ей боль, но отчего-то не смог сдержать накопившееся раздражение. Темнота и вынужденное молчание доконали его, лишили терпения.
Синильга, казалось, тоже была на пределе.
Чем ближе они были к границе полярного круга, чем дольше по утрам солнце задерживалось в небе, тем становилась она беспокойнее и злее. Северный злой ветер вплетал в ее светлые косы еще больше серебра и высушивал жизнь в ее маленьком теле. Ее шест нещадно погонял оленя, она кричала что-то на непонятном Кристиану языке, и даже снежные бури не сразу останавливали ее. Сквозь них она готова была ехать вперед, к своей цели, и Кристиану приходилось не раз окликать ее, чтобы она услышала и остановила этот безумный бег. И она останавливалась с видимой неохотой, приближалась к нему так, словно ей невыносимо было находиться рядом с провожатым, которого сама упросила ехать с нею. Иногда Кристиан думал, что теперь она не просто едет к своей цели, но бежит от него — словно боится, что и его рука однажды поднимется против нее. Он прислушивался к своему сердцу — нет, не хотелось. Не хотелось убить ее, и золото, обещанное колдуном, тоже его не соблазняло. Он Синильга этого не могла знать, не могла прочесть в его сердце и поэтому смотрела на него подозрительно. По вечерам, когда он раздевался и натягивал новую, пропахшую морозом рубашку, свет играл золотыми бликами на его плечах, на сильных руках, на гладкой коже спины, и Синильга вздыхала и куталась в свои меховые одежды все плотнее.
Поэтому и колкость Кристиана, отпущенная в ее адрес, не прошла бесследно. Обычно немногословная и спокойная, как скала, Синильга вдруг стала язвительной и хитрой, как ядовитая змея, изготавливающаяся ужалить врага. И ее укус пришелся прямо в сердце.
— А она, — рисуя своим прутиком неведомые символы в остывшей золе, — на самом деле пахнет ягодами, или ты это придумал?
Кровь отлила от лица Кристиана, ему показалось, что мороз коснулся его щек и выстудил тело до мертвого ледяного звона.
— Откуда ты знаешь? — прошептал он побелевшими губами. — Откуда знаешь?!
— Ты во сне говорил, — ответила Синильга. В ее голосе звучал смех и торжество; она отомстила за причиненную ей боль, ее глаза зло сверкали из-под серебристого бисера. — Так правда это?
— Не твое дело, старуха! — рявкнул он, багровея. Теперь вся кровь прилила к его лицу, обжигая кожу стыдом. Кто-то посторонний коснулся его сокровенной тайны, влез, разворошил грязными руками потаенное, и от этого на душе было гадко и противно.
— А я чем пахну? — продолжала Синильга вкрадчиво, пристально наблюдая за Кристианом, но словно не замечая его гнева. Она как будто нарочно дразнила его, цепляла, колола острием кинжала в кровоточащее сердце, чтобы посмотреть, как то затрепещет от боли.
— Тем, чем тебе и полагается — хвоей, потом, дымом и рыбой, как и все твои соплеменники, старая ведьма! — рявкнул Кристиан. Синильга едко захихикала, прихлебывая свое пахнущее травами варево, сжимая кружку руками в меховых варежках. — Не смей своим поганым языком прикасаться к тому, в чем сама не понимаешь!..
— А то что? — хихикнула Синильга в очередной раз, словно смакуя его гнев, ярость, наслаждаясь его желанием сорваться, причинить боль. — Убьешь меня? Ты итак везешь меня на погибель.
— Сама просила! — рассвирепел Кристиан. Он совершенно не понимал, зачем колдунья дразнит его, зачем морочит голову, что хочет добиться этим. — Брошу тебя здесь — и все!
— Ты обещал, — насмешливо ответила Синильга. — И это не только мне нужно, не забывай. Ты сам излечишься…
— Ты лжешь! — взревел Кристиан, подскакивая на ноги. Его огромная фигура угрожающе нависла над крохотной Синильгой, так же неподвижно сидящей на брошенной на снег шкуре. — Лгут твои духи! Или и вовсе нет их, никого нет!
— Хочешь сам узнать? — уже спокойно ответила она, протягивая ему бесстрашно кружку.
— Что это? — Кристиан отшатнулся, ощутив горячий горьковатый запах, исходящий от алого, как кровь, варева.
— Это мой напиток, — спокойно ответила она. — Кровь богов. Он помогает мне слышать тех, кого нет. Попробуй; я знаю, тебе есть с кем поговорить. Я его тоже слышу.
— Кого? — одними губами выдохнул Кристиан. Зрачки в его глазах превратились в черную крохотную точку, и Синильга снова усмехнулась, глядя в его лицо — напряженное и отчасти испуганное.
— Твоего сердечного Брата, Якоба, — ответила она, настойчивее предлагая ему кружку. — Бери! Он зовет тебя. Никого больше ты не сможешь понять, мертвые не видят тебя, а этот ждет и зовет только Кристиана. Он хочет стать твоим личным хранителем и отплатить тебе за твое добро сполна. С тобой он будет говорить иначе, чем со мной. Мне он не скажет того, что скажет тебе. Не бойся — ты ведь не боишься, храбрый сердечный Брат Короля?
В голосе ее снова прозвучала лютая усмешка, под бисером засверкали темные глаза, и Кристиан, дрогнув, решительно взял из ее рук кружку и поднес к губам. Горячий отвар ожег язык, сладковатой тягучей горечью пролился в горло, и исчез темный дымный шатер и смеющаяся противная ведьма…
***
— Здравствуй, Сердечный Брат. Жить тебе еще сотню лет.
В месте, где навечно поселился Якоб, была осень. Багровой рекой текли на землю опадающие с высоких деревьев листья, кружевным золотом трепетали они на рябинах, алеющих яркими гроздьями ягод. Высоко в кронах перекликались прозрачными голосами осенние птицы, воздух был свеж и прохладен. Якоб задумчиво рассматривал осеннее великолепие, щурился, глядя в пасмурное небо. В послесмертии исчезли шрамы с его измученного лица, затянулись раны, сгоревшая одежда сменилась новой — такой, какая она была до того, как Этель изгнала его в катакомбы. Послесмертие подарило ему покой и красоту, каких он не знал при жизни.
— И тебе покоя, Якоб, — ответил потрясенный Кристиан. — Ты… ты хотел меня видеть?
— Я всегда не прочь поговорить с тобой, Сердечный Брат, — Якоб протянул руку, его короткие крысиные пальцы с грязноватыми ногтями цапнули с рябины ягодку, растерли ее, превратив в оранжево-красную кашицу. — Горькая… она же горькая.
За стволами деревьев послышался серебристый смех, мелькнуло оливково-льняное платье. Якоб обернулся — казалось, прячущаяся за осенним лесным великолепием девушка дразнила их, бегала вокруг полянки, таилась в ветвях, смеялась и звала по именам мужчин красивым хрустальным голосом.
— Она не лжет тебе, — отчетливо произнес Якоб, внимательно и строго всматриваясь в лицо Кристиана. — Синильга. Вот твоя судьба, с тобой рядом. Слышишь ее? Ты излечишься… излечишься от своей раны. Забудешь Ягодку. И это будет хорошо. Ты же знаешь, у меня было много женщин, и ни одной из них я не был нужен. Всем противен и страшен. Это горько. Я в том сам виноват, и судьба моя такова, а ты…
— Я не верю этому, — Кристиан покачал головой, отступив от Якоба. — Это наваждение, морок… Это Синильга опоила меня и говорит твоими устами!
— Разве? — сердито произнес Якоб. — И она может знать, о чем мы говорили той ночью?
— Я это знаю, — ответил упрямо Кристиан. — Она просто может заставить меня вспомнить… Она на все пойдет, все сделает, сладких речей в уши мне нальет, чтобы я верил ей.
— Тогда крепко запомни то, что я сейчас скажу тебе, — произнес Якоб, злобно окрысившись. Казалось, его некрасивое лицо сморщилось, как морда грязной серой крысы. — Ты, Кристиан, человек добрый, сердце у тебя золотое, и всем ты хорош, да только ты раб чужих желаний. Свои желания тебе кажутся не важными и мелкими. Поэтому ты привык отступать. Поэтому ты уступил свое счастье Зверю. Потому что ты боишься сделать шаг вперед. Поэтому тебе сейчас больно. А за свое счастье надо драться, Кристиан! И иногда надо делать не так, как тебя просят!
Последние слова Якоб прокричал яростно и громко, почти визжа в истерике и прыгая на грудь оторопевшего Кристиана, как огромная хищная крыса. Когти его сомкнулись на шее Кристиана, из разорванной кожи брызнула кровь, и Кристиан, воя, повалился на траву, слыша, как звенит его меч, покидая ножны.
*******
Реальность навалилась на него лютой стужей, обожгла плечи жестким зернистым снегом, сдавила виски крикам и звоном оружия. Заходились в злобном лае привязанные собаки. Моргнув глазами, Кристиан не сразу сообразил, что он выпал из шатра почти раздетый на снег, и что лежит теперь, сжимая в руке меч. Якоб вытолкнул его не только из волшебного сна — он всеми силами попытался поднять огромное тело сердечного Брата и повести его в бой, который уходил все дальше, в темноту, но у Якоба не вышло, не получилось.
— Синильга!
Двое нападали на нее. Их черные плащи распахивались и летели, как грязные крылья хищных злобных птиц, их быстрые мечи светлыми лучами мелькали в их руках, отражая удары серебряного копья в руках колдуньи, и Кристиана словно кипятком обварило, когда один из этих мечей коварно и быстро кольнул в бедро Синильги.
Она закричала от боли и страха, припав на колено, но ее копье успело отразить следующий удар прежде, чем Кристиан подоспел на место схватки и его меч, напившись крови врага, насквозь пробил его тело.
— Держись!
Второй нападающий, казалось, не увидел, не заметил смерти своего товарища, и продолжил теснить раненную колдунью. Взрывая снег, оставляя на нем темные следы, они рубились страшно и быстро, и Синильга снова вскрикнула, когда быстрый меч ее противника полоснул ей по плечу, распоров оленью шубу.
— Ах ты, нечисть!
Кристиан в прыжке настиг нападающего, его пальцы впились убийце в плечи. Все телом навалившись на того, Кристиан увлек его в снег, уронил, подмял под себя, и парой ударов рукоятью меча по затылку угомонил его. Под окоченевшими на морозе пальцами стало горячо и мокро, что-то хрустело и потрескивало. Кажется, Кристиан раскрошил нападающему череп и прибил его до смерти. Но это было уже не важно.
— Ты ранена!
По колено проваливаясь в снег, Кристиан кинулся к скорчившейся в муке колдунье, ухватил ее, поднял на руки.
— Зачем же ты меня поила этой гадостью?! Зачем усыпила?!
— Он обещал… — пробормотала Синильга заплетающимся от боли языком. — Обещал… что разбудит тебя… он выполнил…
— Он мог не успеть! Он почти не успел!
Спотыкаясь, почти падая, Кристиан помчался в шатер. Синильга жалобно постанывала в его руках, и отчего-то ему было невыносимо жаль колдунью, до того мучавшую его своими насмешками. В шатре он уложил ее на свое ложе, пинками выгнал любопытных псин, подложил в еле тлеющий костер побольше хворосту, и огонь запылал, ярко освещая все кругом — и стонущую раненную.
— Ну-ка, дай посмотрю…
Она слабо сопротивлялась, но он все равно стащил с нее распоротую шубу — и встал, как вкопанный. Руки Синильги, с которых он стащил меховые варежки, были руками молодой девушки, под окровавленной рубашкой вздымалась молодая грудь…
— Что за демон, — ругнулся Кристиан, рванув ее рубашку у ворота и разрывая ее до самого подола. — Ты… ты…
Под руками его, открывшееся под разорванной тканью, было нежное молодое тело, белое, как у всякой северянки, как у его соплеменников, у него самого и у Зверя. Маленькие красивые груди, круглые, как яблочки, с остро торчащими темными сосками, нежный животик, тонкая талия… Рывком тащил он с нее меховые штаны и замер, рассматривая длинные ножки, стройные бедра…
— Да ты совсем юная, колдунья!
Ладонью он смахнул с ее лица ненавистный серебряный бисер и ахнул, опустив руки.
На него смотрела совсем юная, красивая девушка. Ее темные, почти угольно-черные глаза истекали прозрачным слезами, а богатые косы оказались не седыми, а посеребренными самой природой. Дрожа, стуча от холода зубами, она стыдливо прикрывалась тонкими девичьими руками, из рассеченного плеча сочилась кровь.
— Не смотри на меня! — выкрикнула она, отвернувшись. — Не смотри…
— Но тебе помочь надо! — все так же растерянно произнес Кристиан. Вид девушки смутил его, взволновал кровь, и к стыду своему мужчина ощутил приятную тяжесть в животе, легкое возбуждение. Как давно не было у него женщины? А юная колдунья была хороша. Кристиан сглотнул ком в горле, опустил глаза, прогоняя грешные мысли. — Послушай меня: я не трону тебя! Я только осмотрю твои раны, и…
— Не смотри!
— Ты стесняешься меня? — спросил Кристиан, пытаясь отвести ее руку и рассмотреть рану на плече. — Мужчины не было никогда? Это ничего, это…
— Был, — глухо ответила Синильга, отвернул лицо от Кристиана, но тот все равно заметил, что она плачет, содрогаясь. — Был. Любил.
— И куда ж он делся?
Девушка вся задрожала, беззвучно рыдая, и взгляд Кристиана почему-то перешел на ее брошенную шубу. На яркие узоры, вышитые алыми нитками. Только сейчас он с ужасом понял, что никакие это не узоры. Это были штопки, которыми Синильга чинила свою одежду после каждого ранения. И самая большая и замысловатая штопка была на животе, красивая и большая, как распустившаяся роза…
— Я убила его, — глухо ответила Синильга, не глядя на него. — Я очень хотела жить, Кристиан. Поэтому говорю тебе — не смотри на меня. Не смей смотреть. Не нужна мне твоя помощь. Я же колдунья, забыл? Заговорю раны, они исчезнут, как и не было. Не в первый раз. А тебя убить мне будет сложно, Кристиан.
— Я… я нравлюсь тебе?!
Вопрос прозвучал дико, испуганно. Кристиан вспомнил все ее странные взгляды из-под серебристого бисера, ее издевки. Отталкивала, не давала приблизиться к себе…
— Да, Кристиан. Ты мне нравишься. Но я не хочу, чтоб нравился. Ведь если мне придется убить тебя…
В сердце Кристиана защемило, он сгреб в охапку голенькое тонкое тельце, прижал к себе, целуя гладкие серебряные волосы.
— Ах ты, глупое дитя, — дрожащим голосом произнес он, укачивая Синильгу, как ребенка. — Глупенькое дитя… не захочу я убить тебя. Уже не раз спрашивал себя, и знаю, что не нужны мне сокровища колдуна. Я выберу тебе судьбу, Синильга, хорошую судьбу, клянусь!
*********
*Плавник — имеется в виду кусок дерева, коряга, долго бывшая в воде, плававшая.