Глава 2. А она мне нравится

Из четырёх женщин я начала с той, что злилась громче всех.

Это, кстати, профессиональное: если хочешь быстро во всём разобраться, иди не к самой умной жертве, а к самой злой. Умная будет щадить себя и редактировать историю. Злая выложит всё, потому что ей нужно, чтобы кто-то наконец разделил её ярость.

Жертву звали Жанна.

Жанна приняла меня в кабинете над одним из своих салонов — у Жанны, как выяснилось, была сеть салонов красоты, бутик и доля в чём-то ещё, я не вникала, — и кабинет был под стать хозяйке: много золота, много зеркал, много Жанны. Сама Жанна оказалась крупной, яркой, в кольцах на всех пальцах, кроме одного. И этот один палец был центром нашей встречи, потому что именно с него исчезло фамильное кольцо.

— Я, — сказала Жанна вместо «здравствуйте», уперев в меня палец без кольца, — вижу людей насквозь. Тридцать лет в бизнесе. Меня. Не. Обманывают. Вы понимаете, деточка?

— Понимаю, — сказала я. — Поэтому вы сидите тут с пустым пальцем и следователем напротив.

Жанна задохнулась. Секунду я думала, что она меня выгонит. А потом она расхохоталась — громко, на весь кабинет, так, что звякнули зеркала.

— Дерзкая, — сказала она с одобрением. — Хорошо. С дерзкими я говорю. Это с вежливыми я не говорю, вежливые меня усыпляют. Садись, деточка. Сейчас я тебе расскажу, как меня, Жанну, которую не обманывают, обманули.

Я села. Я люблю, когда меня называют деточкой люди, которые потом выкладывают всё до копейки.

История Жанны слово в слово ложилась на остальные три.

Случайное знакомство — на закрытом показе, «куда кого попало не пускают». Мужчина — обаятельный, неторопливый, представился владельцем виноделен где-то в красивом месте. Не приставал, не торопил, не просил. Наоборот — сам всё оплачивал, сам исчезал на недели, заставляя по себе скучать. Идеально вёл. А потом подвернулась «возможность войти в дело» — выгодная, срочная и, разумеется, конфиденциальная, — и Жанна, которая видит людей насквозь, занесла деньги сама. И кольцо в придачу, «под залог», в порыве доверия.

А потом винодел растворился. Телефон умер, винодельни не существовало, лицо на единственном фото оказалось чужим — стоковым, как потом выясню уже я.

— Я даже в полицию пойти не могла, — сказала Жанна, и впервые за разговор её громкость осела. — Стыдно. Я Жанна. У меня сеть. Меня сотрудницы боятся, поставщики боятся, бывший муж до сих пор боится. А тут пришёл красивый виноградный мальчик и развёл меня, как первоклассницу. Кому такое расскажешь?

— Мне, — сказала я. — Я никому не разболтаю. Мне по должности нельзя.

И вот тут Жанна посмотрела на меня уже по-другому. Без «деточки». Как смотрят, когда решают, что тебе можно доверять.

— Знаешь что, — сказала она. — Ты мне нравишься. Поехали. Я тебя кое с кем познакомлю. С девочками. Им тоже надо это слышать, они мне всё твердят, что я драматизирую.

— С какими девочками?

— С нормальными, — сказала Жанна, уже надевая шубу, хотя на улице был сентябрь. — Тут недалеко. Обедаем мы все вместе по средам, традиция. А сегодня как раз среда.

Я не успела сказать, что я при исполнении и по средам не обедаю. Жанну, как и папу, бесполезно ставить в известность о своих планах. У таких людей твои планы — это просто шум, который они пережидают.

* * *

«Девочки» оказались не теми девочками, которых я ожидала.

Меня привезли в ресторан — не пафосный, тёплый, из тех, где знают по имени, — и за большим столом у окна сидели две женщины, которые при появлении Жанны даже не вздрогнули. Это само по себе говорило об их характере: Жанна заходит в помещение, как ледокол в порт.

— Девочки! — провозгласила Жанна. — Это Варя. Следователь. Она будет ловить моего винодела. Варя, это Полина и Ева.

Знакомить нас было поздно.

Я узнала их в ту же секунду, как вошла, — а они меня. Полину и Еву я знала не по фотографиям. Год назад я вела дело, в котором они обе фигурировали, — большое, тяжёлое дело того самого холдинга, — и провела с ними не один час по другую сторону стола. Такое не забывается. Ни мной — я следователь, я не забываю лиц, — ни ими: следователя, который год назад разбирал по косточкам их жизнь, женщины такого склада помнят до гроба.

Жанна, конечно, ничего этого не знала и сияла, как человек, который свёл наконец нужных людей.

— Мы знакомы, Жанночка, — сказала Ева, не сводя с меня глаз. — Варвара Андреевна как-то раз провела в моей жизни очень содержательную неделю. С протоколами.

— Я делала свою работу, — сказала я.

— Вы её делали хорошо, — сказала Ева. — Это и было неприятнее всего.

Полина — мягкая, тёплая, из тех, кому сразу хочется рассказать, что у тебя болит, — посмотрела на меня без всякой обиды, скорее с любопытством:

— Вы тогда были… жёстче, — сказала она. — Сейчас другая.

— Тогда я работала против вас, — сказала я. — Сейчас, как ни странно, на вашей стороне. Это меняет манеру.

Ева чуть прищурилась — тем взглядом, который я узнала, потому что сама так смотрю. Считывающим.

— А она мне всё ещё нравится, — сказала Ева Полине. — Год назад нравилась и сейчас нравится. Бесило только, что не могла её прочитать. Скажи, Варвара Андреевна, тебя вообще кто-нибудь читал хоть раз?

— Один человек, — сказала я раньше, чем подумала. — То есть нет. Никто.

И слишком поздно поняла, что оговорилась. И что обе это поймали.

* * *

Обед прошёл не так, как я планировала свой рабочий день.

Я пришла снять показания с одной потерпевшей. А оказалась за столом с тремя женщинами, которые знали друг друга сто лет, перебивали друг друга, доедали друг у друга с тарелок и обсуждали моего винодела так азартно, будто это сериал, а не уголовное дело.

И — что меня по-настоящему удивило — они были не дуры.

Я шла к «богатым тёткам, которых развели». А нашла трёх женщин, каждая из которых в своём деле была акулой. Жанна с её империей салонов. Полина — разработчик, как я потом узнала, из тех, кто видит системы насквозь. Ева — эта вообще, по ощущению, могла бы вести допросы лучше меня, причём без удостоверения, на одной интонации.

И вот кого-то из этого круга обвели вокруг пальца.

Точнее, обвели Жанну. Но сам факт, что мой фигурант работал там, где женщины вот такого калибра, менял картину. Он не дур искал. Он искал умных, сильных, уверенных, что их не обмануть. Потому что таких слаще всего обманывать: они до последнего не верят, что попались, и потому не бегут в полицию.

Я отметила это. Хороший у меня клиент. Амбициозный.

— Ты прямо загорелась, — заметила Полина, глядя на меня. — У тебя лицо поменялось, когда ты это поняла. Про то, что он умных выбирает.

— Это плохо, — сказала я. — Когда у следователя меняется лицо. Меня учили, что нельзя.

— А по-моему, хорошо, — сказала Полина. — Когда человек любит своё дело. Я редко вижу.

А ближе к кофе случилось то, ради чего, кажется, весь этот обед и затевался где-то там, наверху, в канцелярии судьбы, которая обожает такие штуки.

Ева отставила чашку и посмотрела на меня прямо — без подходов.

— А теперь, Варвара Андреевна, серьёзный вопрос, — сказала она. — Только честно, ты ведь у нас честная по долгу службы. На моей свадьбе, год назад. Ты простояла весь вечер в углу, как засланный казачок. Якобы по работе. И весь вечер пялилась на одного нашего человека. А он — на тебя. Весь. Вечер. Это видели все, кроме, кажется, вас двоих.

Я знала, о ком она. Конечно, я знала.

Я и сама не забыла ту свадьбу — хотя зашла туда на десять минут, добрать подписи, а застряла на полвечера, потому что фигуранты разбрелись по торжеству. И не забыла человека у стены. Высокого, неподвижного, с бокалом, к которому он так и не притронулся. Единственного во всём зале, кого я не сумела прочитать, — а я читаю всех. Он стоял и смотрел на меня так, будто это я подозреваемая, а не наоборот. И я смотрела в ответ. И мы оба делали вид, что просто разглядываем зал.

— Я работала, — сказала я. — Я не пялюсь. Я наблюдаю. Это разные вещи.

— Угу, — сказала Ева. — Игорь тоже «наблюдал». Он у нас профессиональный наблюдатель, полжизни этим занимается. Но так, как он наблюдал тебя, он не наблюдал ещё никого и никогда.

— Ева, — мягко сказала Полина, но было видно, что ей самой смешно.

— Что «Ева», я правду говорю, — сказала Ева. — Варвара Андреевна, я тебя предупреждаю по-человечески, потому что ты мне нравишься. Этот человек — крепость. Стена. Я его знаю сто лет, и я ни разу не видела, чтобы он на кого-то так смотрел. Так что либо забудь, либо берись всерьёз. Серединки с ним не бывает.

— Я веду дело о брачном аферисте, — сказала я. — Мне сейчас не до крепостей.

— Ну-ну, — сказала Ева и переглянулась с Полиной, и Полина опять спрятала улыбку в чашку.

И я поняла, что попала.

Не в смысле дела. В смысле — попала. В поле зрения трёх женщин, которые теперь не отстанут. Я это поняла так же ясно, как чувствую запах сирени на пальто и фальшь в чужом голосе.

* * *

Домой я вернулась поздно, с папкой, полной новых деталей, и с неприятным ощущением, что сегодня допрашивала не только я.

Я села на кухне, достала из тумбочки книжку — ту самую, с женщиной и собачкой на обложке, которую я не показываю никому, потому что серьёзному следователю не положено, — и открыла на середине, где сыщица как раз вычисляла брачного афериста по тому, что он «слишком хорошо умел слушать».

«Слишком хорошо умел слушать», — записала я себе. А что, мысль. Мой винодел тоже слушал. Жанна весь обед повторяла: «он меня слушал так, как меня никто не слушал». Аферисты — лучшие слушатели на свете. Им за это платят.

Я закрыла книжку, заварила чай и поймала себя на том, что думаю не о виноделе.

Я думаю про угол. Про мужчину в углу с бокалом, к которому он не притрагивается. Про то, как глупо я соврала «нет», когда они спросили, — слишком быстро, слишком ровно. Я сама бы такому «нет» не поверила ни на секунду.

Я помнила его. Конечно, я его помнила.

Я следователь. Я помню всех. Тем более тех, кого не смогла прочитать. Их, к счастью, мало.

Он был — один.

И я очень, очень надеялась, что это дело никаким боком не приведёт меня туда, где стоит в углу человек, на котором впервые в жизни сломался мой главный профессиональный навык.

Спойлер, как пишут в моих книжках с собачкой на обложке: надеялась я зря.