Глава 24. Лицо операции

Папа не учёл одного. Папа — генерал, а не оперативник. Он привык, что людей можно переставлять, как фигуры: снять одного, поставить другого, приказ есть приказ. В кабинетной войне это работает. В моей — нет.

Потому что моего афериста нельзя было взять без меня.

Я поняла это утром, ещё не остыв от бессонной ночи, и эта мысль была единственным тёплым, что случилось со мной за сутки. «Артур» три месяца знал только одну Варвару — меня. Мой голос, моё лицо, мою манеру, мои часы, мою легенду. Он придёт на передачу к конкретной женщине, которую обхаживал почти три месяца. Поставь вместо меня любую другую сотрудницу — он почует фальшь на втором слове и растворится в толпе, как уже растворялся четыре раза до меня. Без меня нет передачи. Без меня он уходит.

Я — лицо операции. Незаменимое. И никакой папин звонок этого не отменит, потому что против оперативной необходимости бессильны даже генералы.

* * *

Я пришла к Седых в восемь утра. Без стука.

— Товарищ полковник, — сказала я, кладя ему на стол свою папку. — Вы можете передать захват хоть всему управлению. Но фигурант придёт только на меня. Он меня знает в лицо. Ждёт меня. Любого другого считает за секунду. Так что у вас два варианта: либо передачу провожу я, либо передачи нет, и человек, который обобрал пять женщин, уходит на шестую. Выбирайте. Я подожду в коридоре, пока вы будете звонить моему папе советоваться.

Седых смотрел на меня долго. Потом — я увидела это, я умею видеть — в нём оперативник победил труса. Не до конца. Но достаточно.

— Без самодеятельности, — сказал он наконец. — Полная страховка. Группа на дистанции. Один сигнал не так — отбой, и я тебя выдерну за шиворот, генеральская ты дочь или нет. Поняла?

— Поняла, — сказала я.

Я вышла из его кабинета с моим делом обратно в руках и впервые за сутки почувствовала под ногами твёрдое. Дело у меня не отнять. Дело — это то, что у меня всегда было и всегда будет. Что бы ни случилось с личным, какие бы мужчины ни решали за меня, что мне можно, — дело останется моим.

Я цеплялась за эту мысль весь день. Потому что больше цепляться было не за что.

* * *

День ушёл на подготовку, и я была этому рада: подготовка не оставляет места мыслям, а мыслей я в тот день избегала, как чумы.

Дениска, к его чести, оказался не таким уж бесполезным, когда дошло до дела. Он, конечно, до последнего бубнил, что «бабы и аферист — это несерьёзно», но меченые купюры оформил идеально, технику проверил трижды и даже принёс мне кофе, не дожидаясь просьбы, что для Дениски было поступком на грани героизма.

— Варь, — сказал он, прилаживая мне микрофон под воротник так, чтобы не выпирал. — А правда, что тебя папа хотел снять?

— Правда, — сказала я. — Не вышло.

— Крутая ты, — сказал Дениска с неожиданным уважением. — Генерала переспорила.

— Я не переспорила, — сказала я. — Я просто оказалась незаменимой. Это разные вещи. Спорить с генералами бесполезно. Надо делать так, чтобы без тебя не обошлись.

Дениска подумал.

— Запишу, — сказал он. — Это прямо как… как у этой, в книжке, которую ты прячешь.

Я застыла.

— Какой книжке.

— Ну с собачкой на обложке, — сказал Дениска невинно. — Которую ты в нижний ящик стола прячешь, под бланками. Я думал, ты в курсе, что мы все в курсе.

Оказалось, мою главную тайну знал весь отдел. Я-то думала, что я мастер конспирации. А на деле единственный человек, который по-настоящему сделал вид, что не заметил мою Донцову, был Игорь, — и тот потому, что сам читал её взахлёб.

Я отогнала мысль про Игоря. Завтра. Всё завтра. Точнее — после завтра.

* * *

Банда почуяла к вечеру. Они всегда чуют, у них на меня за сто дней выработался радар.

Первой позвонила Ева.

— Что случилось, — сказала она вместо «привет». Не вопрос. Утверждение.

— Ничего, — сказала я. — Готовлюсь к захвату. Занята.

— Варвара Андреевна, — сказала Ева тем своим голосом, которым она, наверное, ведёт переговоры, после которых люди подписывают что угодно. — Я тебя читаю не хуже, чем ты читаешь своих жуликов. У тебя голос человека, у которого что-то сломалось. И я почти уверена, что это что-то ростом два метра. Что Игорь натворил?

И вот тут я чуть не сломалась. Потому что Ева попала точно, и потому что мне до зубовной боли захотелось рассказать — про папу, про Игоря, про то, как они объединились, про то, что любовь оказалась клеткой, ровно как я и боялась.

Но я не рассказала. Потому что если расскажу — расклеюсь. А мне нельзя. Мне завтра брать афериста.

— Ева, — сказала я. — Я ценю. Правда. Но не сейчас. Сейчас у меня дело, и я не могу позволить себе ничего, кроме дела. Поговорим после. Если будет о чём.

Пауза. Ева умеет слышать то, что не сказано, — она же моей породы.

— Хорошо, — сказала она неожиданно мягко. — После так после. Но запомни одну вещь, и положи её куда-нибудь рядом со своей гордостью, где найдёшь. Мы все тут прошли через момент, когда казалось, что любовь — это слишком опасно и лучше одной. Все до единой. Я, Полина, Соня. И все ошибались. Просто разными способами. — Она помолчала. — Бери своего афериста. А потом приходи. Мы тебя соберём обратно, что бы там ни сломалось. Это, Варвара, и есть то, чего у тебя раньше не было, а теперь есть. Нас.

Я положила трубку и долго сидела в темноте.

«Нас». У меня, оказывается, теперь есть «нас». Шесть человек и кот, которые соберут меня обратно, что бы ни сломалось. Я, которая всю жизнь была «сама», у которой вместо людей было дело, — обзавелась «нас» и даже не заметила когда.

Это было невыносимо трогательно и совершенно не вовремя. Я запретила себе об этом думать. Думать про «нас» — значит думать про Игоря, а думать про Игоря я себе запретила до завтрашнего вечера. После. Всё после. Сначала дело.

* * *

Ночь перед захватом я провела, раскладывая завтрашний день по секундам.

Я знаю это состояние. Перед большим делом я всегда такая — холодная, ясная, собранная в одну точку. Всё лишнее отключается. Остаётся только задача: прийти, отдать меченые деньги, дождаться, пока он их возьмёт — это момент состава, передача из рук в руки, — подать сигнал, отойти. Десять минут. Я проживала их в голове снова и снова, проверяя каждую на излом.

И только один раз, под утро, разрешила себе одну непрофессиональную мысль.

Я подумала: жаль, что его не будет рядом.

Раньше — все эти недели — он был. На каждом свидании, в каждой засаде, поодаль, незаметный, но был. Я привыкла, что он есть. Привыкла, что где-то на краю поля зрения стоит большой спокойный человек, готовый поймать, если я упаду. Я не знала, как это — без него. Я завтра впервые за три месяца выйду на афериста, зная, что меня никто не подстрахует. Что я снова, как всю жизнь, одна.

«Так даже лучше, — сказала я себе. — Я всегда работала одна. Я профессионал. Мне не нужна нянька».

Я повторила это несколько раз, как заклинание.

Не помогло. Я всё равно скучала по няньке. По конкретной двухметровой няньке, которая читала ради меня Донцову и возила меня сзади, как даму.

Дура, сказала я себе. Спи. Завтра дело.

И я уснула — за два часа до будильника, на голой злости и профессиональной собранности, одна в пустой квартире, не зная, что завтра в торговом центре, в толпе, меня всё-таки будет ждать большой спокойный человек, готовый поймать.

Я бы, наверное, разозлилась, если бы знала.

А может, и нет. Может, выдохнула бы.

* * *

В пятницу я проснулась раньше будильника, в том самом холодном спокойствии, которое приходит ко мне только перед большими делами. Личное я сложила в дальний ящик — туда же, где у меня всегда лежали чувства, которым не место на работе. Папка «не моё» больше не существовала, я её похоронила неделю назад, но на её месте образовалась новая, потолще, с другим грифом: «болит — потом». В неё я и убрала Игоря. Всего, целиком, со свитером, домиком, озером и «хочу читать тебя всю жизнь». Болит — потом. Сначала дело.

Я оделась — то самое платье, мамины часы, всё как на свиданиях, ведь для «Артура» это очередное свидание, на котором он наконец получит свои деньги и, как он думает, мою доверчивую душу впридачу. Я посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала смотрела собранная, бледная, опасная женщина с чёрным каре и глазами, в которых не было ничего, кроме задачи.

— Ну привет, — сказала я зеркалу, как когда-то сказала папке с делом. — Пойдём брать твоего интересного.

Зеркало не возразило. Зеркало меня в таком состоянии давно научилось не трогать.

Я взяла сумку с мечеными деньгами, проверила микрофон, выключила в себе всё, что не относилось к делу, — и поехала в торговый центр.

Брать афериста. Одна. Как всегда. Как привыкла.

Так я думала.

Я так и не узнала, как бы я отреагировала, если бы знала заранее. Потому что узнала я уже потом — когда падать было поздно, а поймать — в самый раз.