Глава 4. Игорь. Не моё дело

Я пришёл туда не из-за неё. Это я хочу сказать сразу — для протокола, который никто не ведёт, кроме меня самого.

Раз в неделю один мой бывший коллега, который теперь стережёт этот клуб-галерею, зовёт меня «глянуть свежим глазом» — нет ли дыр в их хвалёной охране. Дыры есть всегда. Я хожу, нахожу, говорю где. Мне платят ужином и тем, что я полтора часа стою в зале и молчу, а это, между прочим, моё любимое занятие. Не все понимают. Большинство людей боятся тишины так, будто в ней кто-то прячется. В ней действительно кто-то прячется. Я.

В тот четверг я стоял у дальней стены, считал — по привычке, без задачи — кто здесь лишний, и пил глазами, а не ртом. И тут в зал вошла проблема.

Проблема была невысокого роста, в чёрном платье, с чёрным каре и с такой осанкой, будто пришла всех арестовать, а ордер забыла в машине, но это её не остановит.

Я узнал её сразу.

* * *

Год назад эта женщина по фамилии Ворон неделю разбирала по косточкам всю мою жизнь и жизнь людей, которых я обязан защищать. Делала она это хорошо. Настолько хорошо, что я, человек, привыкший видеть чужие приёмы насквозь, поймал себя на уважении — а это со мной случается реже, чем солнечное затмение, и обычно так же затмевает разум.

Потом была свадьба. Кирилл с Евой. Я, как водится, стоял в стороне — на праздниках я всегда лишний, я как огнетушитель на свадьбе: вроде положено по технике безопасности, но веселья не прибавляет. И там, через весь зал, я увидел её. Она пришла по работе, скучала, и от скуки делала то же, что и я: читала зал. Наши взгляды встретились. И не разошлись дольше, чем прилично.

Я тогда сказал себе: забудь. Следователь, которая копала под твоих, — последний человек, на которого тебе стоит смотреть через весь зал.

Я хорошо умею говорить себе «забудь». Беда в том, что меня самого этот аргумент убеждает редко.

* * *

И вот она снова. В моём, можно сказать, личном углу планеты, куда я хожу побыть наедине с тишиной, — и тишина закончилась.

Я смотрел, как она обходит зал. Дважды. По краю. Читает людей, а не картины. Считает выходы — да, я знаю этот взгляд, потому что у самого такой. Часы дорогие, к платью не подходят — надеты как наживка. Вино в руке нетронутое — реквизит. Всё в ней кричало: я на охоте, не подходите, я при исполнении.

Я мог бы не подходить. Я и собирался не подходить. У меня в жизни выстроена прекрасная, отлаженная система не-подхождения к людям, я её строил годами, она работает безотказно.

Она подошла сама.

— Корсаков.

— Ворон.

И дальше я сделал то, чего не делаю. Я заговорил с человеком первым больше чем на одно слово. Точнее — я не выдержал и прочитал её вслух. Разложил по мелочам: часы, вино, два круга по залу, неправильно выбранный день. Сказал, что она ловит афериста и что пришла не в тот вечер.

Зачем я это сделал — отдельный вопрос, на который у меня нет ответа, который мне самому понравился бы.

Версия для внешнего употребления: чтобы она поняла, что её видно насквозь, и перестала играть в шпионку в моём клубе.

Версия настоящая, которую я держу там же, где тишину: мне хотелось посмотреть, как она отреагирует, когда с ней проделают её же фокус. Большинство людей, когда их читают, пугаются или злятся.

Она — задумалась. На секунду растерялась, а потом в глазах у неё вспыхнул азарт. Чистый, незамутнённый азарт человека, который встретил равного и обрадовался, хотя только что проиграл.

Я узнал этот огонь. У меня самого такой загорается раз в сто лет. И я очень, очень не хотел признавать, что мне приятно было его зажечь.

* * *

Дальше она пыталась меня разговорить — наседала, язвила, подкалывала. Я отвечал коротко. Не потому, что мне нечего сказать. А потому, что короткими ответами я её бесил, а злая Ворон — это, как выяснилось, отдельное произведение искусства, ради которого не жалко картин на стенах.

Она спросила, помогаю ли я людям или только подпираю стены. Я честно ответил, что помогаю тем, кому должен, а ей я не должен.

Это была правда. Я никому ничего не должен — я много лет именно тем и занимался, что закрывал все долги, свои и чужие, чтобы наконец не быть должным никому. Это была вся моя цель. Свобода — это когда ты никому ничего не должен и тебе никто.

Я честно стоял в этой своей с трудом заработанной свободе и наблюдал, как она разворачивается и уходит — прямая, гордая, оскорблённая, прекрасная в своём оскорблении.

И вот тут со мной случилось то, чего по всем моим правилам случиться не могло.

Я открыл рот и сказал ей в спину про вторник.

* * *

Я сам не понял, как это вышло.

Я отдал ей зацепку. По делу, к которому не имею отношения. Человеку, которому ничего не должен. Просто потому, что увидел, как она идёт по ложному следу, как теряет время в неправильный день, — и что-то во мне, какая-то старая, неистребимая, проклятая привычка не смогла смотреть, как толковый человек делает работу вслепую, когда я могу подсказать.

Это профессиональное, сказал я себе. Я полжизни прикрываю чужие спины.

Рефлекс. Ничего личного.

Я почти в это поверил.

А потом она обернулась — слишком быстро, заметила, что слишком быстро, и разозлилась на себя, я увидел, — и переспросила, откуда я знаю, как думает аферист. И я сказал правду: я полжизни думаю, как думают те, от кого нужно защищать.

Что я не сказал — так это вторую половину правды. Что прямо сейчас я с гораздо большим интересом думаю, как думает она. И не могу. Впервые за долгое время я смотрю на человека и не вижу дна. Обычно я вижу людей до самого донышка с первого взгляда, это и спасало меня всю жизнь, и портило её. А эту — нет. Глубоко. Темно. Не достать.

Для безопасника человек, которого не можешь просчитать, — угроза.

Для меня — кажется, что-то похуже угрозы. Но это слово я в тот вечер ещё не готов был произнести даже мысленно.

* * *

Домой я шёл пешком. Я часто хожу пешком — это единственное время, когда мне никто не нужен, и я сам себе вполне сносная компания.

В тот вечер компания была так себе. Потому что я поймал себя на том, что прокручиваю в голове не дыры в охране клуба, ради которых меня туда позвали, а одну женщину в платье, которое ей не идёт, и с часами, которые ей не идут, и с лицом, которое идёт ей преступно.

«Это пройдёт», — сказал я себе.

Я хорошо умею говорить себе разумные вещи. Я просто разучился им верить где-то в районе той самой свадьбы, когда один взгляд через зал задержался дольше, чем прилично.

Я твёрдо решил, что больше с ней не пересекусь. Дело не моё. Женщина не моя. Свобода дорогая, выстрадана, отдавать не намерен.

Я, человек, который много лет просчитывал всё на три хода вперёд, в тот вечер искренне не понимал, что уже опоздал.

Это, кстати, единственное утешение в этой истории. Что не понял не только я. Она, профессиональный знаток человеческих душ, в ту же минуту в другой части города сидела за рулём и тоже врала себе, что это просто дело.

Мы стоили друг друга. Двое лучших в городе специалистов по чтению чужих секретов — и оба в упор не видели одного, самого крупного, написанного аршинными буквами прямо перед носом.

Это даже смешно.

Если бы мне тогда кто-то сказал, что через несколько месяцев я буду сидеть с этой женщиной в одной машине в засаде, в три часа ночи, и слушать, как она шёпотом пересказывает мне сюжет детектива про отравленные пирожные, и при этом думать, что давно не был так счастлив, — я бы порекомендовал этому человеку хорошего врача.

И был бы, как обычно, неправ.