Эпилог 2. Год спустя, плюс-минус

Прошёл год. Плюс-минус — я перестала вести точный счёт, что для следователя и дочери генерала, выросшей на культе точного учёта, само по себе достижение, граничащее с перерождением.

За этот год выяснилось много нового про совместную жизнь двух людей, которые всю предыдущую жизнь прожили в обороне.

Выяснилось, например, что Игорь по утрам делает кофе раньше меня — всегда, как бы рано я ни встала, он встаёт раньше, я так и не поняла когда, подозреваю, он вообще не спит, а только делает вид, караулит. Выяснилось, что он раскладывает вещи по местам с военной аккуратностью, а я раскидываю их по всей квартире, как улики на месте преступления, и что это единственное, из-за чего мы по-настоящему ругаемся, и что эти ругательства — самое уютное, что есть в моей жизни. Выяснилось, что человек-крепость во сне обнимает так, будто боится, что я уплыву, и что я, оказывается, тоже во сне его не отпускаю, мы утром распутываемся, как два недовязанных свитера.

Выяснилось, что быть не одной — это не клетка.

Это, как ни странно, оказалось самой большой свободой, какую я знала. Куда большей, чем та, которую Игорь так берёг и которую я так защищала. Потому что свобода в одиночку — это свобода никому не быть нужной. А это, если разобраться, не свобода. Это просто красиво обставленное одиночество.

Я променяла его на человека, который делает кофе раньше меня.

Не жалею ни секунды.

* * *

Донцова теперь стоит на видном месте.

Целая полка. В гостиной. Корешками наружу, с собачками на обложках, на всеобщее обозрение, и я больше не прячу её под гречку, и когда приходят гости и поднимают бровь, я говорю: «Да, я это читаю. И мой муж читает. У нас на этой почве крепкая семья. Идите мимо со своими бровями».

Игорь, кстати, дочитал всё. Всю серию. Теперь он спорит со мной о методах сыщицы Дарьи на равных, и наши вечерние споры о том, могла ли собака опознать убийцу по тапку, длятся иногда до полуночи и заканчиваются, как все хорошие споры, тем, что мы оба правы и идём спать.

Папа однажды застал нас за таким спором. Послушал минут пять — как взрослый следователь и взрослый бывший спецназовец на полном серьёзе обсуждают сюжет иронического детектива про собаку, — и сказал:

— Я тридцать лет ловил настоящих преступников. А вы спорите про книжную собаку.

— Это методология, пап, — сказала я.

— Это маразм, — сказал папа. И, уходя на кухню к маме, добавил, не оборачиваясь: — Но счастливый маразм. Завидую. Я в вашем возрасте про собак не спорил. Зря, наверное.

Это, от моего папы, было почти стихами.

* * *

Работаем мы теперь иногда вместе.

Официально Игорь — консультант. Неофициально — он мой человек на засадах, тех самых, на которые мне по-прежнему не дают людей, потому что мои дела по-прежнему считаются «несерьёзными» теми, кто не понимает, что несерьёзных дел не бывает, бывают несерьёзные следователи. Я к ним не отношусь.

Мы сидим в засадах, в моей машине (за рулём по-прежнему я, мы договорились, это мой пунктик, он уступил), едим орехи, я пересказываю ему детективы, он делает вид, что не знает развязку, хотя давно прочитал, и мы ловим всякую мелкую дрянь, которая обижает хороших людей. И это, как ни странно, и есть счастье. Не свадьба, не лебеди из льда, не «я тебя люблю» на мостках — а вот это: засада, орехи, его плечо, тёплая машина и общее дело.

Счастье оказалось не событием. Счастье оказалось привычкой.

Кот Кнут, кстати, иногда ездит с нами. Соня с Глебом подарили нам котёнка — своего, кнутова сына, такого же наглого, мы назвали его Грифом, в честь моей покойной папки «не моё, списать на работу», которая наконец обрела достойное воплощение в виде кота, который тоже ничего не желает списывать и делает что хочет. Гриф ездит на засады, спит на торпеде и презрительно смотрит на всех, кого мы пасём. Прирождённый оперативник. Папа говорит, из Грифа выйдет толк. Папа Грифа уважает. Они нашли общий язык — два существа, которые любят командовать и которых невозможно переспорить.

* * *

А вот про Жанну надо рассказать отдельно.

Потому что на нашей с Игорём годовщине, которую банда, разумеется, отмечала с размахом, ватманами и (Жанна настояла) маленьким, скромным, всего одним лебедем из льда, — случилось нечто, чего не видел никто и никогда.

Жанну кто-то не послушался.

Это был мужчина — кто, я пока не скажу, потому что сама толком не разобралась, а я не люблю строить версии без улик. Скажу только, что он пришёл с кем-то из гостей, что он крупный, спокойный и говорит мало, и что когда Жанна, по своему обыкновению, начала им командовать — переставлять, поучать, гнуть, как она гнёт поставщиков и мелкие государства, — он посмотрел на неё, выслушал, а потом сказал что-то тихое, короткое, чего я не расслышала.

И Жанна замолчала.

Жанна. Замолчала.

Я следователь. Я видела многое. Я видела, как раскалываются матёрые преступники, как сдаются крепости, как генералы признают свою неправоту. Но Жанну, потерявшую дар речи от одной короткой фразы крупного спокойного мужчины, — такого я не видела никогда.

Она потом весь вечер делала вид, что ничего не было. Командовала громче обычного. Дважды поправила лебедя. Трижды переставила меня с Игорём для фотографии. А сама нет-нет да и косилась в сторону, где сидел тот мужчина, и в глазах у неё было выражение, которое я слишком хорошо знала, потому что сама носила его три месяца, пока ловила афериста и делала вид, что не влюбляюсь.

Выражение человека, который встретил того, на кого не действуют его обычные приёмы.

Банда, конечно, всё заметила. Ева переглянулась с Полиной. Полина — с Соней. Соня — со мной. И мы все одновременно, без слов, поняли одно: у нас новое дело.

Жанна, которая сто дней вела меня к моему счастью, которая сватала, похищала, вешала ватманы и рыдала в парус, — сама, кажется, попалась. И теперь наша очередь. Теперь мы поведём её. С засадами. С операцией. С котом. И с лебедями из льда, на которых она теперь не имеет морального права жаловаться, потому что сама их всем навязывала.

Я уже предвкушаю. Я даже завела папку.