Эпилог 3. Все наши
Это, наверное, лишний эпилог. Третий по счёту. Любой нормальный следователь сказал бы: дело закрыто, подшито, сдано в архив, расходимся. Но я, во-первых, не нормальный следователь, а во-вторых, мне не хочется расходиться. Мне хочется напоследок обойти всех. Как обходят дом перед тем, как выключить свет и лечь спать, — заглянуть в каждую комнату, убедиться, что все на местах, все живы, всем тепло.
Так что пойдёмте. Я вас проведу. По всем нашим.
* * *
Полина и Артём.
Их я знаю меньше всех — они из самой первой истории, до меня, я застала только отголоски. Но я видела достаточно, чтобы понять: Артём, который когда-то, по его собственному признанию в том гараже, чуть не потерял Полину, потому что решал за неё, — научился. Теперь он смотрит на неё так, будто каждое утро заново не верит своему счастью. А Полина, которая плачет от счастья по любому поводу (и без повода), при нём как-то особенно светится — тихо, ровно, как настольная лампа в кабинете, при которой хорошо работается и не страшно засиживаться допоздна.
У них, по слухам, скоро будет прибавление. Полина пока не говорит вслух — суеверная. Но Жанна уже считает дни (Жанна всё считает) и втайне вяжет что-то маленькое, отчаянно скрывая это от всех и паля себя клубками, которые торчат из её сумки.
Артём недавно сказал мне одну вещь, которую я записала — не в папку, папок у меня больше нет, просто в память. Он сказал: «Знаешь, в чём фокус? Перестать беречь её от жизни и начать проживать жизнь вместе с ней». Я передала это Игорю. Игорь кивнул и сказал: «Я знаю. Я долго до этого шёл». И эти двое, такие разные, поняли друг друга без слов — два мужчины, которые научились не запирать тех, кого любят.
* * *
Ева и Кирилл.
Эти — отдельный вид искусства. Ева, стальная, дерзкая, читающая людей, как я читаю протоколы, и Кирилл — единственный человек в этой компании, который никого не читает, считает вероятности и говорит фактами. Казалось бы, лёд и калькулятор. А на деле — самая надёжная пара из всех, что я знаю.
Потому что Кирилл — это земля под Евиными ногами. Она может быть сколько угодно острой со всем миром, но рядом с ним она снимает лезвия, и я однажды видела, как Ева — Ева! — заснула у него на плече посреди шумного застолья, доверчиво, как ребёнок, и Кирилл сидел не шевелясь час, чтобы её не разбудить, и считал что-то в уме, чтобы не уснуть самому.
Ева теперь иногда заходит ко мне «просто так» — что для Евы равносильно признанию в дружбе, потому что Ева ничего не делает «просто так». Мы пьём вино, она язвит, я язвлю в ответ, и это, наверное, и есть женская дружба двух людей, которые не умеют говорить о чувствах, поэтому говорят колкостями. «А ты выросла, Варвара Андреевна», — сказала она мне недавно. И это, от Евы, дороже любых нежностей.
* * *
Соня и Глеб.
Моя порода. Соня — единственная, кто понял меня с первого взгляда, потому что сама была такой: тихой, закрытой, уверенной, что её нельзя любить, что она для дела, а не для жизни. Соня прошла этот путь раньше меня и протянула мне руку с того берега, когда я ещё барахталась. Я ей за это благодарна так, как не умею сказать вслух, поэтому говорю здесь, на бумаге, где она не услышит и не смутит меня своим тихим всё понимающим взглядом.
Глеб теплеет рядом с ней по-прежнему — на свой фирменный один градус, который для Глеба то же, что для нормального человека объятия с песнями. Они тихие, эти двое. Самая тихая пара в шумной банде. Но в их тишине столько всего, что иногда рядом с ними хочется говорить шёпотом, чтобы не спугнуть.
Это они подарили нам Грифа — кнутова сына, нашего кота-оперативника. Соня, вручая котёнка, сказала: «Ему нужна семья, где много происходит. У вас происходит много. Ему понравится». И была права. Гриф обожает засады. Гриф — наш человек. То есть кот. Но по сути человек.
* * *
И мы. Игорь и я.
Про нас вы всё знаете — вы три месяца сидели со мной в засадах, ели мои орехи, краснели за меня в подъезде и на балконе, переживали тёмную ночь и радовались лебедям из льда. Вы знаете про нас больше, чем знает мой папа, а у папы агентура везде.
Скажу только, чем всё это обернулось.
Я была уверена, что я создана быть одной. Что любовь — это слабость, клетка, потеря контроля, что меня нельзя любить, потому что я неудобная, колючая, читаю всех насквозь и не подпускаю никого. Я построила вокруг этого целую жизнь. Хорошую, между прочим, жизнь — с делами, с раскрываемостью, с папками.
А потом в кусты сирени, где я с сырком караулила мелкого жулика, вошло дело о брачном аферисте. И через это дело — человек, который читает всех, кроме меня и одного афериста. Который полюбил меня настоящуюраньше, чем я сама позволила себе быть настоящей. Который научился спрашивать «можно» и стоять в трёх шагах. Который читает Донцову и переживает за садовника.
И всё, во что я верила про себя, оказалось неправдой.
Я не создана быть одной. Никто не создан быть одним. Мы все просто иногда слишком долго в это верим — потому что так безопаснее, потому что броню снимать страшно, потому что а вдруг не примут.
Принимают.
Если найти своих — принимают.
* * *
Вчера мы всей бандой собрались за городом. Без повода — повод теперь не нужен, мы собираемся просто потому, что хотим друг друга видеть, и это, оказывается, и есть высшая роскошь, какую я знаю.
Жанна командовала шашлыком. Полина с Артёмом сидели в обнимку, и Полина украдкой трогала живот, думая, что никто не видит (все видели). Ева с Кириллом спорили о чём-то — она азартно, он со статистикой. Соня с Глебом молчали вдвоём в углу веранды, и это было самое громкое молчание на участке. Папа — да, теперь и папа с мамой иногда приезжают, банда их усыновила, и папа-генерал, который всю жизнь никому не доверял, на старости лет обрёл компанию, которой можно командовать, и счастлив. Мама кормит всех борщом. Гриф и Кнут гоняют друг друга по всему двору, отец и сын, два наглых кота, два прирождённых оперативника.
А мы с Игорём сидели на крыльце, чуть в стороне, и смотрели на всё это.
— Корсаков, — сказала я. — Ты помнишь, каким ты был год назад?
— Помню, — сказал он. — Один. Свободный. С машиной, домиком и обороной.
— Скучаешь?
Он подумал. Он всегда думает, прежде чем сказать важное.
— Нет, — сказал он. — Знаешь, что я понял? Что та свобода была не свобода. Это был просто пустой дом, в котором я заранее выключил свет, чтобы не ждать никого к ужину. — Он обвёл рукой двор, банду, котов, моих родителей, дым от шашлыка. — А это — полный дом, в котором всегда горит свет. И кто-то всегда приходит к ужину. Даже когда не зовёшь. Особенно когда не зовёшь.
Я взяла его за руку.
— Дело о двух одиночках закрыто, — сказала я. — Окончательно.
— С каким приговором? — спросил он.
— Оправдательным, — сказала я. — Для обоих. За то, что наконец перестали обороняться от собственного счастья.
— Хороший приговор, — сказал он. — Обжалованию подлежит?
— Не подлежит, — сказала я. — Бессрочно. Без права на отход. Ты сам подписывал, помнишь.
— Помню, — сказал он. — Подписал не глядя. Я тебе доверяю.
И мы сидели на крыльце, держась за руки, и смотрели, как наши люди — наши, все наши — живут, шумят, любят, спорят про собаку и тапок, гоняют котов и собираются без повода.
И я думала, что вот оно.
Вот то, ради чего стоило снять броню.
Вот то, что не подшить ни к одному делу, не списать ни на какую работу, не спрятать ни под какую гречку.
Дом, в котором всегда горит свет.
И все наши — на местах.