Глава 8. Метод Донцовой

Идея с засадой была моя. И, как все мои лучшие идеи, она пришла из источника, который я не называю вслух.

После «свидания» я поняла главную проблему: я знаю «Артура» только таким, каким он приходит на свидания. Отрепетированным. Идеальным. А мне нужен был другой — настоящий, тот, что между ролями: куда едет, где живёт, с кем встречается, когда снимает обаяние, как снимают мокрый плащ. Настоящего адреса у меня не было. Телефон, по которому я могла его найти, был оформлен на покойную бабушку из Челябинска — я проверила, изящная работа, я почти зауважала.

И вот тут мне помогла Дарья.

Точнее, не Дарья, а одна история, где сыщица вычислила, что фигурант, как бы он ни путал следы, раз в неделю обязательно приезжает в одно и то же место — потому что у каждого человека есть точка, которую он не маскирует, слабое место, привычка, которую жалко бросить. У одного это мама. У другого собака. У третьего — любимая пельменная, ради которой он рискнёт всем.

«У моего тоже что-то есть, — подумала я. — Не может не быть. Идеальные снаружи — это те, кто всё вычистил напоказ, а одно грязное пятнышко прячет для себя, потому что без него задохнётся».

Я знала, в какой вечер он «свободен» (он сам обмолвился, выстраивая легенду занятого человека). Я предположила, что в этот вечер он и поедет в свою «точку». Мне осталось сесть ему на хвост и подождать.

Для слежки нужна была машина, которую «Артур» не видел. Машина Игоря отпадала: на ней он возил меня к ресторану в роли водителя, и аферист её срисовал. А вот мою машину «Артур» не видел ни разу — богатая одинокая Варвара приезжала на свидания на такси, своё лицо и своё авто я ему не показывала.

Значит, ехать предстояло на моей.

Был, правда, нюанс. И нюанс этот, как выяснилось, стоил мне нервов больше, чем весь аферист.

* * *

— Это, — сказал Игорь, когда я изложила план, — не метод. Это гадание.

— Это метод, — сказала я. — Проверенный.

— Кем проверенный?

— Практикой, — сказала я твёрдо, потому что «одной сыщицей по имени Дарья» звучало бы менее убедительно в суде и вообще где угодно.

Он посмотрел на меня тем своим долгим взглядом, которым, кажется, просвечивал до костей. Я держала лицо. Я хороший игрок. Лицо я держать умею даже когда внутри всё подсказывает, что мой метод действительно немного гадание.

— Хорошо, — сказал он неожиданно. — Едем.

— Едем? Вы согласны? Без спора?

— Я спорить не буду, — сказал он. — Я просто буду рядом, когда ваш метод не сработает. Кто-то должен отвезти вас домой, когда вы разочаруетесь в человечестве к четырём утра.

— Какой вы заботливый пессимист, — сказала я.

— Реалист, — поправил он. — Пессимисты не приезжают. Я приехал.

* * *

Нюанс выяснился у моей машины.

— Ключи, — сказал Игорь, протянув руку.

— Это моя машина, — сказала я.

— Слежку веду я, — сказал он. — Я это делаю полжизни. Вы — раз в год, по методу из книги. За рулём должен сидеть тот, кто умеет вести объект так, чтобы тот не заметил. Это не про уважение к вам. Это про то, чтобы не упустить «Артура» на первом же повороте.

Он был прав. Опять. И это бесило отдельно, потому что я свою машину не отдаю никому — ни папе, ни механику без надзора, ни мужчинам, особенно мужчинам. За мой руль садятся только через мой труп, и обычно я это сообщаю на первой же попытке.

Я сообщила. Он выслушал. Молча. И снова протянул руку за ключами.

— Если поцарапаете, — сказала я, вкладывая ключи в его ладонь с ощущением, будто отдаю ребёнка чужой няньке, — я заведу на вас дело. Настоящее. С фотографиями.

— Я не царапаю, — сказал он. — Я полжизни вожу так, чтобы меня не было видно. Поцарапанная машина — это машина, которую заметили. Я не из тех, кого замечают.

«Тебя сложно не заметить», — подумала я, глядя снизу вверх на два метра напарника, складывающегося за руль моей небольшой машины, как взрослый складывается в детский стульчик. Вслух я этого, разумеется, не сказала.

* * *

И вот мы сидели в моей машине, в темноте, через дорогу от подъезда «Артура» — единственного адреса, который у меня был, пусть и временного, съёмного, для свиданий. Сидели и ждали, выедет ли он и куда.

Засада — это, вопреки кино, девяносто процентов скуки и десять процентов того, ради чего терпишь скуку. Я в засадах своя. Я люблю это тихое выжидание, эту охотничью неподвижность.

Чего я не учла — так это того, каково сидеть в неподвижной тишине рядом с человеком, который сам по себе — тишина.

Первый час мы молчали. Профессионально. Двое мастеров молчания, упоённо молчащих друг на друга. Я даже начала получать удовольствие — а потом поняла, что наслаждаюсь не тишиной, а тем, что он рядом, и это открытие так меня смутило, что я, человек, который молчать умеет вечно, не выдержала и заговорила.

Игорь

Двадцать два ноль семь. Объект не вышел.

Двадцать три пятнадцать. Объект не вышел. Она съела половину моих орехов и весь свой энтузиазм оставила при себе.

Ноль часов сорок. Объект не вышел. Зато я узнал сюжет трёх детективов про отравленные пирожные, фальшивого графа и собаку, которая нашла труп раньше полиции. Я не спрашивал. Она рассказывает их, когда нервничает. А она нервничает, когда я молчу. Я молчу. Замкнутый круг, в котором мне, к моему изумлению, хорошо.

Варя

— …и вот представьте, — шептала я (в засаде шепчут, хотя нас никто не слышит, это ритуал), — собака притащила хозяйке тапок убийцы. Тапок! И всё, дело раскрыто. Потому что у убийцы была одна нога чуть короче, и тапок стоптан как раз на эту ногу.

— Это неправдоподобно, — сказал Игорь.

— Это гениально.

— Собака не отличает тапок убийцы от любого другого тапка.

— Эта отличала. Это была особенная собака.

— Все собаки в ваших книгах особенные, — сказал он. — И все следователи в них работают методами, за которые в реальности увольняют.

— Зато раскрывают, — сказала я. — Сто процентов раскрываемость. У меня в отделе о такой только мечтают.

— У вас в книгах раскрываемость сто процентов, — сказал он, — потому что их пишет человек, который заранее знает убийцу. В жизни так не бывает.

— В жизни, — сказала я, — у меня сейчас работает метод из такой книги. И если «Артур» сейчас выйдет и поедет туда, куда я думаю, — вы будете должны мне извинение. Письменное. С поклоном. Как тогда, у ресторана.

— Если он выйдет и поедет, — сказал Игорь, — я куплю вам ту самую книгу в подарочном издании.

— Уже есть, — сказала я. — Три экземпляра.

— Три?

— Один читать, один про запас, один прятать от таких, как вы.

Игорь

Час двадцать. Я смотрю на неё в свете фонаря, пока она увлечённо доказывает мне превосходство литературной собаки над реальной кинологией, и думаю одну простую вещь.

Я полжизни сижу в засадах. Это моя работа, я знаю в ней толк, я провёл в тёмных машинах больше ночей, чем в собственной постели.

И ни одна из этих ночей не была похожа на эту. Потому что во всех прежних я ждал, когда это кончится.

А сейчас я впервые поймал себя на том, что не хочу, чтобы объект выходил.

Это, кажется, называется как-то нехорошо. Я не буду это называть. Я просто посчитаю, что не выспался.

* * *

В час пятьдесят «Артур» вышел.

Я схватила Игоря за рукав — не специально, само вышло, рука сама нашла рукав, — и зашипела:

— Вон! Вон он! Я же говорила!

— Вы говорили, что он поедет, — сказал Игорь, заводя мотор без единого лишнего движения, мгновенно перестав быть тем, с кем я болтала про собак, и став тем, кто полжизни делает именно это. — Куда он поедет — мы ещё не знаем. Уберите руку, Варвара Андреевна, мне нужна передача.

Я убрала руку. С сожалением, которое не показала.

Мы поехали за ним — на расстоянии, аккуратно, грамотно; вёл Игорь так, что я залюбовалась, потому что хорошую работу я уважаю в любом исполнении. «Артур» петлял — привычно, на автомате, проверяясь, — но Игорь держался так, что ни разу себя не выдал.

И «Артур» привёл нас.

Не к новой жертве. Не к подельнику. Не туда, где творятся злодейства.

Он привёл нас к старой пятиэтажке на окраине, поднялся на третий этаж, и в окне зажёгся свет, и за занавеской мелькнул силуэт — он, но другой: без осанки, без разворота плеч, ссутулившийся, домашний. И через минуту в том же окне появился второй силуэт. Маленький. Сгорбленный. Старушечий.

— Мать, — тихо сказала я. — Это его мать.

Его слабое место. Его одно грязное — нет, не грязное; его одно настоящее пятно на вычищенном фасаде. Старушка-мать в пятиэтажке, к которой идеальный «Артур», владелец несуществующих виноделен, приезжает по ночам, сняв обаяние, как мокрый плащ.

Вот она, точка, которую он не маскирует.

Вот с чего я его и возьму.

* * *

Мы сидели и смотрели на освещённое окно, и я молчала — но уже другим молчанием, рабочим, в котором складывается дело.

— Сработало, — сказал Игорь наконец. Тихо. Без всякой иронии.

— Сработало, — сказала я.

— Ваш метод, — сказал он, — антинаучный, недоказуемый и взялся из книжки про собаку с тапком.

— Угу.

— Сработал.

— Угу.

Он помолчал.

— Извинение будет, — сказал он. — Без поклона. Поклоны я держу для публики.

Я повернулась к нему. В темноте машины, в свете далёкого фонаря, его лицо было совсем близко — ближе, чем я заметила, пока следила за окном. И смотрел он не на окно.

На меня.

И не было между нами в эту секунду ни афериста, ни дела, ни легенды про водителя, ни моего грифа «не моё, списать на работу». Была тёмная машина, два уставших охотника, общая маленькая победа — и расстояние, которое стремительно переставало быть приличным.

Я отстранилась первой. Потому что я трусиха, хоть и с удостоверением.

— Везите меня домой, Корсаков, — сказала я. — На моей же машине. Я сегодня выиграла, имею право, чтобы меня покатали.

— На обратном пути за руль сядете вы, — сказал он. — Слежка кончилась. Это снова просто ваша машина.

— Ну уж нет, — сказала я, устраиваясь на пассажирском поудобнее. — Вы напросились в водители — везите. Считайте, отрабатываете царапину, которой не будет.

В зеркале мелькнули те самые два миллиметра.

И всю дорогу мы молчали — но это было то самое опасное, тёплое молчание, в котором двое умных людей одновременно понимают одно и то же и оба делают вид, что не поняли.

Я мастер списывать на работу.

Но даже мне в ту ночь, в час пятьдесят, стало окончательно ясно: вот это вот всё — давно уже не работа.

Это я просто ещё не готова была подшить к делу.