Глава 2. Сеньорка с пятном на блузе

Утром я проснулась с одной мыслью.

«Полина, ты в порядке.»

Это была ложь. Я была не в порядке. Но это была хорошая профессиональная ложь, которую я могла продать самой себе хотя бы до завтрака. А до завтрака, как известно, можно продать что угодно — даже идею пробежки.

В голове крутились две сцены.

Первая — серые глаза, которые смотрели на меня поверх коричневого пятна, как будто мысленно подсчитывали стоимость моей замены.

Вторая — те же серые глаза. Только не в кадре. В отражении. Они смотрели на мою машину.

Из этих двух сцен мне совершенно не нравилось одно: вторая беспокоила меня больше первой.

Я встала.

Я сварила кофе. На этот раз в кружке.

Я поклялась себе три раза подряд, что сегодня не пролью его ни на что и ни на кого. Особенно — ни на одного из 13 миллионов жителей этого города, у которых костюм стоит как мой отпуск.

После этого я открыла шкаф.

Каблуки, которые мне вчера так помогли продвинуть карьеру, лежали в углу прихожей в позе раненой газели. Я посмотрела на них долго. Они посмотрели в ответ. И мы обе поняли, что у наших отношений нет будущего.

Кеды, — сказала я им. — Сегодня кеды.

Кеды у меня были хорошие. Белые, кожаные, итальянские, такие, какие приличные люди берут после первой годовой премии. Под них широкие брюки, шёлковая блузка, пиджак, на шею тонкая цепочка. Сумка хорошая, очки — мои любимые, янтарные. И, без лишних слов, я снова была собой.

Я. В кедах. С кофе в кружке. Без пятен. Без иллюзий.

Так-то лучше.

* * *

В офис я приехала в восемь пятьдесят восемь.

Я люблю это время — за две минуты до. Не за час, не за двадцать минут. За две. Это идеальный баланс между «я ответственная» и «я не отчаянная». Те, кто приходит за час, выглядят либо подхалимами, либо одинокими. Те, кто приходит за минуту до, выглядят либо опаздывающими, либо инфлюенсерами. А две минуты — это аристократия пунктуальности.

В лифте пусто. Я внимательно посмотрела на себя в стекло. Никаких пятен. Никаких следов. Я снова была сеньоркой. На этот раз настоящей.

Третий этаж. Шаг. Ещё шаг.

У двери моего нового кабинета стоял мужчина.

Не Артём, я первым делом проверила. На второй секунде проверки я обругала себя за то, что проверила. На третьей секунде обругала ещё раз, потому что облегчение, которое я почувствовала, было неуместным.

Мужчина был лет тридцати, в худи под пиджаком (есть такая порода московских айтишников, которые думают, что пиджак сверху худи спасает от взгляда HR; не спасает), с улыбкой человека, который точно знает, что его никто не уволит, потому что он один из двух, кто понимает легаси-код.

— Полина? — он протянул руку. — Дима, проджект-менеджер. Я ваш… ну, тот человек, который объяснит вам, как у нас тут что не работает.

— Полина, — я пожала его руку. — Очень приятно. А мне обычно объясняют наоборот: как тут всё работает. Но я гибкая.

— У нас работает только кофемашина, и то по настроению. Идёмте, я познакомлю вас с командой. Они уже волнуются. По офису ходят слухи.

— Какие слухи?

— Что у нас новый сеньор. Что она блонд. Что она работала в Берлине. И что вчера она устроила пожар на встрече с боссами.

Я посмотрела на Диму.

— Откуда?..

— Полина, — он улыбнулся ещё шире, — у нас стеклянные стены. У нас всё стеклянное, кроме туалета. И то я не уверен.

* * *

Команда у меня состояла из шести человек.

Дима — PM, который вёл меня сейчас и объяснял по дороге, кто есть кто.

Ирина Сергеевна — тех-лид аналитики. Сорок плюс, очки в тонкой оправе, волосы в безупречный пучок, кофе в идентичном термостакане каждый день. По описанию Димы — «человек, который один раз нашёл ошибку в коде Гугла и заставил их сделать пулл-реквест в её фронт». По её собственному взгляду на меня в момент знакомства — «у вас, надеюсь, есть IQ. Если нет, у меня нет времени.»

Я ей очень понравилась с первой минуты. Я понимаю, что это звучит самонадеянно. Но иногда люди узнают своих по тому, как другой человек складывает руки. Мы — складывали одинаково.

Серёжа — бэк-разработчик. Серёжа был молодой, в худи (на этот раз — без пиджака сверху, потому что Серёжа в социальные конвенции не верил), с двумя мониторами, наушниками на шее и выражением лица «не подходите ко мне, я думаю». Он поднял на меня глаза на полторы секунды, кивнул, и вернулся в монитор. Это был, как объяснил Дима, его максимальный социальный жест за день. Он, видимо, израсходовал свой ресурс на меня.

Лена — фронт-разработчик, девочка двадцати четырёх, в очках с фиолетовыми стёклами и с татуировкой стрекозы на запястье. Лена сразу же сказала мне:

— Если что — у меня есть кот. На случай, если будет плохой день. Его зовут Капитан.

— Очень рада, — сказала я. — На какой день мне записаться?

— Я записываю по средам и пятницам.

— Записывайте на сегодня.

Лена смеялась. Серёжа, не отрываясь от монитора, тоже издал звук, который, возможно, был смехом. У Лены и Серёжи, видимо, был свой код.

Костя — мобильный разработчик. Костя был приятный, спокойный, с лицом человека, который дома готовит сам и любит свою маму. Я его сразу полюбила, по чисто бессознательным причинам.

И Соня.

Соня сидела у окна, согнувшись над ноутбуком в позе вопросительного знака. Худенькая, тихая, в коричневом джемпере, с двумя длинными светло-русыми косичками. Очки большие, в чёрной оправе. Глаз я не увидела, потому что она в момент моего появления была погружена в Excel так, как другие погружаются в Достоевского.

— Соня, — позвал Дима. — Это Полина.

Соня подняла голову.

И я увидела глаза.

Знаете, бывают люди, у которых глаза — это просто глаза. А бывают люди, у которых в глазах целый исследовательский институт. Так вот, в Сониных глазах был институт. С аспирантами. С докторской диссертацией. С грантом от международного фонда.

— Здравствуйте, — сказала Соня. Очень тихо.

— Привет, — сказала я. — Очень рада знакомству. Дима сказал, ты стажёр. Ты на каком курсе?

— На пятом. ВМК.

ВМК. МГУ.

Ну конечно.

— А диплом по чему?

— Прогнозные модели поведения пользователей на основе несбалансированных временных рядов.

Я моргнула.

— Соня, — сказала я очень спокойно. — Я тебя удочеряю.

Соня моргнула.

Команда заржала.

Я, видимо, прошла какую-то невидимую проверку.

* * *

К обеду я уже сидела с Соней над данными.

Не потому, что я обязана была проводить с ней весь день. А потому, что в течение первых двух часов в офисе Соня сделала три вещи, которые меня впечатлили.

Первое: она молча принесла мне чашку чая, без вопросов, без слов. Зелёный. С лимоном. Угадала.

Второе: она поправила меня. Очень тихо. По коду. Я смотрела на чужой модуль, чтобы понять архитектуру, и сказала вслух (плохая привычка, я знаю): «А почему вот это значение здесь приходит строкой?». Соня, не поднимая головы, сказала: «Потому что выше идёт неявное преобразование с потерей точности. Скорее всего, поэтому у нас в проде иногда дробятся миллиценты. Это давний баг, мы его не нашли.»

Я уставилась на Соню.

Соня уставилась в свой ноутбук.

Третье: когда я сказала вслух «о, я хочу посмотреть данные за последний квартал», Соня молча — без вопроса, без объяснения — прислала мне в чат ссылку на дашборд, которую, как я узнала позже, она собирала сама ночью «на всякий случай», потому что услышала, что новый сеньор приходит.

Соня.

Соня, которая выглядит как тётенька-библиотекарь, заблудившаяся между стеллажами.

Соня — это находка.

Я закрыла ноутбук, подошла к её столу, села рядом и сказала:

— Соня. Ты будешь моим ребёнком в этом офисе. Если кто-то тебя обидит — приходишь ко мне. Я их убиваю. Если ты захочешь повышения — приходишь ко мне. Я его выбиваю. Если у тебя плохой день — приходишь ко мне, я ругаюсь матом и угощаю чаем. Договорились?

Соня медленно подняла голову.

И я впервые увидела, как она улыбается.

Улыбка у неё была как у ребёнка, который впервые услышал, что Дед Мороз настоящий.

— Договорились, — прошептала Соня.

* * *

В три часа дня была летучка.

Я подходила к переговорной с двумя мыслями. Первая: «не пролей кофе». Вторая: «не смотри в его серые глаза дольше двух секунд, потому что после двух секунд начинается дезориентация в пространстве и времени».

В переговорной были трое.

Кирилл в кресле в позе «я пришёл сюда отдыхать», ноги почти на столе. При виде меня просиял:

— О, наш кофейный ангел! Без подарков сегодня?

— Без, — сказала я. — Я ношу подарки только избранным. Артёма я обновила.

Игорь у окна. Кивнул. Это была вся реплика.

Артём — во главе стола. Костюм другой, тёмно-серый. Лицо то же. Серое, холодное, закрытое.

— Полина Александровна. Садитесь.

Я села.

— Расскажите, как прошёл первый день. Не лично. По командной работе.

Я рассказала.

Я говорила минут десять, без подсказок, без бумажек, с конкретикой. Кто что делает, где узкие места, что я планирую поменять в первые две недели, на что нужно отдельное согласование. Кирилл слушал и кивал. Игорь смотрел в потолок, но я уже понимала, что Игорь, когда смотрит в потолок, на самом деле слышит всё, включая дыхание. Артём держал ручку в руках и почти не двигался.

Когда я закончила, он спросил три вопроса подряд.

Первый — технический. Я ответила.

Второй — про сроки. Я ответила.

Третий — без подготовки, без подводки, ровным голосом.

— Скажите, Полина Александровна. Когда вы предлагаете менять архитектуру первого модуля — вы понимаете, что это переписать половину фронтенда? Или вы это предлагаете, не понимая?

Я выдохнула.

Через нос.

Очень мягко.

— Артём. Я предлагаю это, понимая. Это переписать треть фронтенда. Половиной это станет, если мы будем тянуть ещё месяц. Чем дольше тянем — тем дороже. Я думала, в вашем бизнесе это понимают.

Кирилл закашлялся.

Игорь, кажется, впервые перестал смотреть в потолок.

Артём — не сразу, не сразу, а через секунду — медленно положил ручку.

— В моём бизнесе это понимают. Я уточнял, понимаете ли это вы.

— Понимаю.

— Хорошо.

И всё.

Никакого «извините, я ошибся». Никакого «вижу, что вы профессионал». Просто «хорошо», как будто это была обычная процедура — швырнуть в человека утверждение, посмотреть, как он его отбивает, и оценить силу удара.

В этот момент я поняла одну вещь.

Артём играл. Со мной. С первого дня. И ему это нравилось.

А мне... Мне это, конечно, ужасно не нравилось. Я даже сама себя в этом убеждала. И я очень-очень не хотела думать о том, как мне в действительности не "не нравилось", а наоборот.

Не было такого слова, как «наоборот».

Нет.

Не было.

— Это всё на сегодня, — сказал Артём. — Завтра в десять — план по второму модулю. Подготовьте. Спасибо.

Я встала. Кирилл подмигнул. Игорь молча кивнул. Артём — не поднял глаз.

Я вышла из переговорной.

Сделала четыре шага по коридору.

Зашла в ближайший туалет.

Закрыла за собой дверь.

И первый раз за день — позволила себе сказать вслух, очень тихо, всё, что я думаю об Артёме.

Я не буду здесь это воспроизводить. Воспитание не позволяет.

Скажу одно: я закончила фразой «я тебя ненавижу», и мне самой не понравилось, как я это сказала.

Потому что когда ты по-настоящему ненавидишь, ты не говоришь это шёпотом в туалете. Ты вообще это не говоришь. Ты идёшь домой и забываешь.

А я повторила это шёпотом. Дважды.

Это было плохо.

* * *

Конец дня. Семь вечера. Я выхожу к лифту.

Лифт открывается.

В лифте — он.

Один. Стоит спиной к зеркалу, лицом ко мне.

Серые глаза.

Я зашла.

Я могла бы пропустить лифт. Я не пропустила.

Двери закрылись.

Мы поехали вниз в полной тишине, в маленькой стеклянной коробке, и я очень сосредоточенно смотрела на цифры этажей на табло, как будто это был интересный сериал.

На втором этаже он сказал:

— Кеды.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Сегодня — кеды. Вчера были каблуки.

Я повернула голову.

Он смотрел не на меня. Он смотрел в потолок лифта.

— Да, — сказала я. — Каблуки оказались плохой инвестицией.

— Я заметил.

Двери открылись.

Я вышла. Он остался.

На крыльце холодный осенний воздух, моя матовая S5 у входа, и моя собственная очень нехорошая мысль, что человек, который заметил у меня смену обуви — это либо подозрительный человек, либо очень внимательный.

Я не знала, какой вариант хуже.

* * *

Ева открыла дверь в шёлковом халате цвета горящей нефти, на каблуках-стилетах, с двумя мартини, по одному в каждой руке.

— Заходи, — сказала Ева. — Я тебя жду с одиннадцати утра.

— Сейчас восемь вечера.

— Я знаю. Чего ты столько ехала, я начала пить без тебя, у меня сейчас третий бокал. Ты отстаёшь, нагоняй.

Я зашла. В Евиной квартире пахло, как обычно, парфюмом, цветами и небольшим скандалом. У Евы всегда так пахло, даже когда у неё никого не было дома, кроме неё самой. Кошки, людей, скандалов — ничего. Просто запах был такой, фирменный.

Я опустилась на её бархатный диван цвета вина, который, она клялась, она купила в Милане у потомков графов. Я ей не верила. У Евы половина мебели была от потомков графов, а вторая — от потомков графов с другой ветки.

— Так, — сказала Ева, садясь напротив меня и поджимая ноги. — Я хочу всё. Я хочу подробности. Я хочу запахи. Я хочу диалоги. Если ты пропустишь хоть один цвет глаз — я тебе не подруга.

— Ева, у меня было два рабочих дня.

— И что?

— И за два дня я успела облить кофе своего нового босса, поссориться с ним на планёрке, и встретиться с ним в лифте, где он сделал мне комплимент моим кедам.

Ева замерла.

Замерла в той специальной позе, в которой замирают только кошки и Ева, когда чувствуют добычу.

— Полина.

— Что?

— Ты сказала «комплимент моим кедам». Через два дня после знакомства.

— Ева, это был не комплимент. Это была констатация.

— Полина. Любая констатация мужчины относительно того, что ты на себя надела, — это комплимент. Запиши. Сохрани. Перечитывай каждое утро.

— Это был не комплимент.

— Полина.

— Что.

— А каким голосом он это сказал?

Я открыла рот.

Я закрыла рот.

Я выпила полбокала мартини.

— Низким. Спокойным. Без выражения.

— ОН ТВОЙ.

— Ева!

— Полина! Низкий, спокойный, без выражения! Это, мать его, формула! Это формула «я думаю про тебя третий день, я ничего тебе не покажу, и я при этом не могу больше молчать»! Это классика! Это база! Это — это…

— Ева, тише.

— Полина, я не могу тише. Я тебя предупреждала.

— Когда?

— Я не помню, но я предупреждала. Я всегда тебя предупреждаю. Это моя функция. Я как радар.

Я сделала большой глоток мартини.

Я чувствовала, как мартини проходит по горлу, и думала, что, кажется, мне нужно ещё. И что, кажется, Ева — лучшая подруга, которая у меня когда-либо была. И что, кажется, у меня большие проблемы.

— Ева, — сказала я. — Послушай меня. Этому человеку — тридцать два года. Он совладелец компании. Он холодный, расчётливый, у него лицо человека, который в десять лет уже знал, что хочет себе мерседес. Он пугает половину моей команды. Он сегодня сказал мне в лицо — на летучке, при всех — что я предлагаю переписать половину фронтенда, не понимая, что я предлагаю. Понимаешь? Он меня публично проверял. Как студентку. Как нашалившую студентку.

— Полина.

— Что?

— А он симпатичный?

Я закрыла лицо руками.

— Ева. Я тебя обожаю. Но иногда мне хочется тебя ударить.

— Это значит «да». Запиши: «да».

— Это не значит «да». Это значит — это не важно. Не важно, симпатичный он или нет. Я с ним работаю. Мы не друзья. Мы не партнёры. Мы — он мой босс. И я не та девочка, которая спит со своим боссом, ты меня знаешь.

— Знаю, — кивнула Ева. — Ты та девочка, которая ни с кем не спит уже два года. Это, кстати, тоже проблема, но мы её сегодня не обсуждаем.

— Спасибо.

— Не за что. Полина. Послушай. Я не говорю «спи с ним». Я говорю: будь к нему внимательна. Если человек смотрит на тебя как ты говоришь — серо, долго, неотрывно, — это не «он мой босс». Это «он мой босс, и у меня скоро будет проблема». Чем быстрее ты её увидишь, тем меньше времени уйдёт на то, чтобы с ней разобраться.

Я молчала.

Ева — не молчала. Ева редко молчала.

— А этот светлый? Кирилл? Он чей?

— Не знаю. Не мой.

— Хорошо. Беру. Так. И ещё. Полина, последний вопрос. Очень важный.

— Что?

— Ты ведь не общаешься с Никитой?

Я подняла глаза.

— Конечно нет.

— Ну и хорошо. Антон сказал, что Никита недавно был у них в компании и спрашивал про тебя. Я просто на всякий случай.

Я пожала плечами.

— Пусть спрашивает. Я ему отвечу через шесть лет, как он когда-то отвечал мне.

— Богиня.

— Подруга.

Мы чокнулись бокалами.

Ева залпом допила свой и налила нам ещё.

— За твою новую работу, — сказала Ева. — За то, чтобы серые глаза остались всего лишь глазами. И за то, чтобы кеды у нас всегда были хорошие.

— За кеды, — согласилась я.

Мы выпили.

А серые глаза — серые глаза я в эту ночь снова видела. Во сне. В лифте. И снова он смотрел в потолок.

И на этот раз я понимала, что в потолок он смотрит, потому что если он посмотрит на меня — то всё.

Это была моя пятая ошибка.

Думать про него во сне.

Но об этом — потом.