Глава 3. Мужчина в её машине — катастрофа

К пятнице у меня в офисе была мирная инфраструктура.

Дима ко мне приходил каждые два часа с вопросами и шоколадками (он переживал, что новый сеньор может не выдержать). Серёжа в худи научился показывать, что я ему нравлюсь — он стал кивать мне в коридоре. Это, как мне объяснила Лена, был его максимальный комплимент за весь рабочий квартал. Лена приносила мне свежие сплетни о соседних отделах, под видом рабочих новостей. Ирина Сергеевна, тех-лид, признала меня за равную — я знала это, потому что она однажды позвала меня на кофе. Просто на кофе. Без повода. Это было её посвящение в рыцари.

Соня сидела со мной в одном кабинете. Я добилась этого на второй день. Я сказала Диме: «Дима, мне нужна Соня рядом». Дима сказал: «Понимаю». Через час Соню переселили.

Соня молчала. Соня работала. Соня иногда поднимала на меня свои огромные глаза за стёклами очков, и в этом взгляде была такая благодарность, что я начинала чувствовать себя матерью Терезой, что мне было совершенно несвойственно.

С тремя боссами я почти не пересекалась.

Кирилл появлялся раз в день, в обед, с шуткой и пустым стаканом. Стакан он наливал у нашего кулера. Шутку отпускал и уходил, не дожидаясь реакции. Это, как я поняла позже, была его манера. Он бросал шутки в пространство, как монетки в фонтан — на удачу, не проверяя, исполнилось ли желание.

Игорь не появлялся. То есть он, конечно, был где-то — мрачная фоновая фигура в дорогом сером свитере, проходящая по коридору раз в день, как ветер с моря. Но в кабинет ко мне он ни разу не зашёл. Я не знала, хорошо это или плохо.

Артём приходил. Не часто. Раз в день. Под предлогом «уточнить детали». Стоял в дверях. Спрашивал что-то конкретное. Получал ответ. Уходил.

Каждый раз, когда он приходил, у меня в кабинете на полминуты переставало хватать воздуха.

Я делала вид, что я этого не замечаю.

Артём, как мне казалось, делал вид, что он этого не замечает тоже.

Мы оба, я уверена, выглядели в эти минуты как два очень профессиональных человека, которые не отвлекаются на пустяки.

Это была ложь, но красивая.

* * *

В пятницу утром в дверях кабинета появился Дима.

— Полина, — сказал Дима, и я по его лицу сразу поняла, что Дима пришёл с проблемой. — У меня для тебя новость. Хорошая и плохая. В одном пакете.

— Давай хорошую.

— Сегодня в три у нас встреча с заказчиком. Соловьёв. Леонид Григорьевич. Помнишь?

— Помню. Я с ним работала из Берлина. Хороший дядька. Что плохого?

— Плохое в том, что он попросил, чтобы был ты и кто-то из руководства. Лично. Под кофе. В его офисе.

— И?

— Кирилл занят. Игорь… Игорь почти не ездит на встречи. У Игоря, насколько я знаю, есть только два маршрута: дом — офис и обратно. По остальным он не передвигается.

— Тогда Артём?

— Тогда Артём.

Я выдохнула.

Очень медленно. Через нос. С внутренним монологом, который я не буду здесь воспроизводить, потому что эта книга для приличной аудитории.

— Дима.

— Да?

— Сколько ехать до офиса Соловьёва?

— В пятницу днём? Час туда. Час обратно. Если повезёт. Если нет — полтора. Если совсем нет — два.

— Понимаю.

— Полина, ты хорошо себя чувствуешь? Ты вдруг побледнела.

— Прекрасно, Дима. Кто за рулём?

— Артём, скорее всего, пришлёт машину.

— Никаких машин. Я еду на своей.

— Полина.

— Что, Дима?

— Это босс.

— Я знаю.

— Это твой босс.

— Я знаю, Дима.

— И ты повезёшь его. На своей. Через всю Москву. В пятницу днём.

— Дима, ты сейчас перечисляешь мне факты или ты ставишь под сомнение мою способность их вынести?

— Я ставлю под сомнение мою способность это вынести.

Я посмотрела на Диму.

Дима посмотрел на меня.

Соня в углу очень тихо, не поднимая головы от ноутбука, сказала:

— Я могу подготовить документы за это время.

Я поняла, что Соня всё слышит, всё понимает, и тактично нам сообщает, что она будет на моей стороне в любом случае.

— Соня, ты ангел.

— Я просто подготовлю документы, — сказала Соня.

* * *

В начале второго я стояла у машины.

Я зашла в туалет до этого. Я там провела четыре минуты. За эти четыре минуты я успела: проверить макияж (нормально), проверить дыхание (нормально), проверить, не пахнет ли от меня чесноком после обеда (нет, я обедала рисом, специально, заранее зная, что у меня может быть незапланированный физический контакт с кем угодно), и сказать себе в зеркало одну фразу.

Фраза была такая.

«Полина. Он — твой босс. Он — мужчина. У него рост метр восемьдесят восемь и серые глаза, и ему тридцать два, и в твоей маленькой машине вы сейчас будете два часа сидеть на расстоянии полуметра. Это всё нормально. Это просто работа. Просто работа. Просто работа.»

Я повторила «просто работа» столько раз, что слова потеряли смысл. Я тогда поняла, что это плохой знак. Когда слова на пятом повторе теряют смысл — это знак, что ты с ними разговариваешь не для смысла, а для веры. А вера — это уже не работа. Это уже что-то другое.

Я вышла.

Артём ждал у машины.

В чёрном пальто. С портфелем в одной руке. В перчатках. Он стоял у моей S5 как человек, который пришёл оценить недвижимость.

— Полина Александровна.

— Артём. Здравствуйте.

— У вас, я смотрю, своя машина. Я мог прислать водителя.

— Я знаю. Я предпочла свою.

— Вы за рулём?

— Я за рулём.

Пауза.

Пауза такая, в которой человек, привыкший быть в любой машине пассажиром только на месте водителя, осознаёт, что сейчас будет иначе.

— Хорошо, — сказал Артём.

«Хорошо» у него было — не как у меня. У меня «хорошо» — это согласие. У него «хорошо» — это констатация ситуации, которую он принимает, но не одобряет. Как когда тебя в гостях угощают чем-то экзотическим, и ты говоришь «хорошо», в смысле «ладно, попробую, посмотрим, может, выживу».

Я открыла машину. Села. Завела.

Артём сел справа от меня.

И в этот момент моя машина, которая всегда казалась мне просторной, вдруг стала очень маленькой.

* * *

Он был большой.

В смысле рост, плечи, длинные ноги. S5 — не самый просторный автомобиль. Когда туда садится человек метр восемьдесят восемь, и тебе нужно переключать передачу, между вашими руками остаётся примерно семь сантиметров пространства.

Я не считала. Я измерила глазами.

Это было хорошее измерение. Не самое утешительное.

Артём пристегнулся.

Артём проверил ремень — тянул, как будто хотел убедиться, что он работает. Артём, видимо, не доверял моей машине.

Или мне.

Скорее всего мне.

Я тронулась.

Аккуратно. Без рывков. Спокойно. Так, как ездят порядочные водители, у которых на пассажирском кресле сидит инспектор ГИБДД или большой начальник.

Я выехала с парковки, повернула на улицу, встроилась в поток. Артём молчал. Я молчала. В машине было слышно только тихое урчание двигателя и моё собственное дыхание, которое я очень старалась сделать тихим, и от этого оно становилось громче.

На втором светофоре он сказал:

— Включите.

Я повернула голову.

— Что?

— Музыку. Включите.

— Артём, у меня в машине обычно… не такая музыка, какую слушают на встречах с заказчиком.

— Я знаю. Я слышал. Утром, в среду, на парковке.

Я уставилась на него.

Артём смотрел вперёд.

— Я приехал раньше вас. Я был на крыльце, когда вы припарковались. Через два дня после первой встречи. У вас в машине играл рэп. Громко.

— Вы запомнили?

— Я заметил.

Я не знала, что сказать.

Я нажала на кнопку.

В машине заиграл рэп. Не самый громкий — у меня хватило ума сделать поправку на пассажира. Но узнаваемый, ровный, жёсткий.

Артём не шевельнулся.

Артём молчал.

Артём, кажется, слушал.

Через минуту я сказала, не глядя на него:

— Если вам не нравится, я выключу.

— Мне нравится.

Я моргнула.

— Серьёзно?

— Полина Александровна, я ещё ни разу в жизни не сказал «мне нравится» из вежливости. У меня нет такой функции в характере.

— Это я заметила.

— Что заметили?

— Что у вас нет функции «из вежливости».

Артём впервые за этот день или, может, за неделю, не уверена, я не очень внимательно следила, слегка повернул голову и изобразил подобие улыбки.

Едва заметно.

На полсантиметра.

Но я заметила.

* * *

На третьем кольце я попала в плотный поток.

Плотный — это вежливое слово. Если переводить с московского на человеческий, это было «вы стоите, дышите выхлопами, и думаете, не лучше ли вернуться домой и сказать клиенту, что он сам виноват, что живёт на западе».

Я выждала. Поймала окно. Перестроилась — один раз, второй, третий. Это были чистые перестроения, такие, какие делает человек, который десять лет ездит и понимает, что московская дорога не прощает раздумий. Кто думает — тот стоит. Кто едет — тот едет.

Артём держался за поручень.

Один раз.

На третьем перестроении.

Он не схватился, он положил руку. Аккуратно. Без напряжения. Так, как человек, который вообще не привык быть пассажиром, кладёт руку на поручень — на всякий случай, не от страха.

Через пятнадцать секунд он эту руку убрал.

Я успела это заметить. Я смотрела на дорогу, но я заметила. У меня очень хорошее периферическое зрение, я выработала его в Берлине, где велосипедисты вылетают из ниоткуда со скоростью самолёта.

Артём убрал руку с поручня, и положил её обратно на колено.

Своё колено.

Потому что в этой машине, в этот момент, на этом расстоянии, его колено и моё были на расстоянии примерно пятнадцати сантиметров. И я почему-то очень хорошо чувствовала эту дистанцию.

Это, видимо, тоже было плохим знаком.

Я нажала на газ.

В свободное окно. Без агрессии — просто с уверенностью. Машина откликнулась. Артём не сказал ничего.

Через тридцать секунд он сказал:

— Сама копила?

Я не сразу поняла, о чём он.

— Что?

— Машина. Сама копила?

— Три года, — сказала я. — Что, не похоже?

Он не ответил.

Он посмотрел на меня — я это поняла, потому что услышала, как изменился наклон его головы. Он смотрел на меня, наверное, две секунды. Может, три. Может, чуть больше.

А потом снова отвернулся к дороге.

И сказал — очень тихо, как будто не для меня, а для себя:

— Похоже.

Я молчала.

Я ехала.

В этот момент я очень хорошо знала, что не должна радоваться. Что это просто слово. Что любой случайный мужчина в случайной машине мог бы посмотреть и сказать «похоже». Что это вообще ни о чём.

Я очень хорошо это знала.

И мне это совершенно никак не помогало.

* * *

Соловьёв принял нас в своём офисе на Пресне.

Леонид Григорьевич был большой, седой, с громким голосом, с лицом человека, который начал в девяностых, прошёл через всё, и теперь имеет право на любые слабости. Слабости у него были небольшие — он любил хороший коньяк, охоту и людей, которые понимают своё дело.

Меня он встретил с распростёртыми объятиями.

— Полиночка, — сказал Соловьёв, обнимая меня. Леонид Григорьевич обнимал всех, кого он считал своими. Меня он, видимо, считал своей. — Полиночка, я тебя три года назад нашёл, и три года я говорил всем своим — ребята, вот человек. И вот ты вернулась. И я счастлив.

— Леонид Григорьевич, я тоже очень рада.

— А это кто? — он посмотрел на Артёма.

— Это, — сказала я очень нейтрально, — Артём Северов. Один из новых владельцев нашей компании.

— А, — сказал Соловьёв. — Понятно. Очень приятно.

Они пожали друг другу руки.

Если бы я не знала Соловьёва, я бы не заметила. Но я знала. Соловьёв пожал Артёму руку без своей обычной приветственной теплоты. Он, видимо, оценивал. Прикидывал. Решал, относится ли этот молодой человек к категории «свой» или к категории «надо посмотреть».

Не очень похоже было, что Соловьёв сразу включил Артёма в первую категорию.

— Ну, — сказал Соловьёв, садясь, — давайте к делу. Полиночка, расскажи мне, как ты планируешь сделать так, чтобы у меня люди в приложении не выходили на втором экране.

Я начала рассказывать.

Я знала продукт Соловьёва, как родное. Я с его командой работала из Берлина — звонки по средам, проверка дашбордов, исправление ошибок. Я понимала, где у них болит, что не работает, где они теряют людей. Я говорила без бумажки, рисовала на стекле маркером, переключала тему, возвращалась, отвечала на вопросы, задавала свои.

Соловьёв слушал, кивал, иногда смеялся.

Артём сидел в кресле. Молчал. Не задал ни одного вопроса.

Через двадцать минут Соловьёв сказал:

— Полиночка. Я тебя слушаю и понимаю, что я зря переживал. Делай, как видишь. Я подпишу всё, что ты принесёшь. Только не уходи опять, ладно?

— Не уйду, Леонид Григорьевич.

— Хорошо.

Он повернулся к Артёму.

— Молодой человек. Я не знаю, как вы там купили эту компанию. Я не знаю, какие у вас планы. Я знаю одно: Полиночку — берегите. Она дороже компании.

Я открыла рот.

Я закрыла рот.

Я подумала, что мне хочется одновременно обнять Соловьёва и провалиться сквозь паркет.

Артём, впервые с момента, как мы вошли, посмотрел Соловьёву прямо в глаза.

— Я в курсе, Леонид Григорьевич.

Соловьёв прищурился.

— В курсе?

— В курсе.

Пауза.

Очень небольшая. Я не уверена, что я её правильно интерпретировала.

— Ну тогда хорошо, — сказал Соловьёв. — Тогда я доволен.

* * *

Из офиса Соловьёва мы выходили в шесть вечера.

Москва уже включила вечернюю иллюминацию, пробки пробудились во всей своей красе, и моё единственное желание было — сесть в машину, включить рэп на полную громкость, и ехать куда угодно, лишь бы не в офис, лишь бы не с этим человеком на пассажирском кресле.

Мы сели в машину.

Я завела двигатель.

И до того, как я успела что-то сказать, Артём сказал тихо, ровно, глядя вперёд:

— Я не знал, что вы три года назад начали этот проект.

— Удалённо. Из Берлина последние два года, до этого из Москвы. Соловьёв был моим первым крупным клиентом.

— Он вас любит.

— Он любит людей, которые делают свою работу.

— Нет, — Артём наконец повернул голову. — Он любит вас.

Я смотрела на дорогу.

Я очень внимательно смотрела на дорогу. Я смотрела на дорогу так, как будто от этого взгляда зависела жизнь нескольких пешеходов одновременно.

— У меня хорошие отношения с заказчиками.

— Это я заметил.

Молчание.

Я повернула на третье кольцо. Поток теперь шёл легче, мы плыли в общем темпе, и я могла позволить себе ослабить хватку на руле.

— Артём, — сказала я.

— Да?

— Можно я задам вам один вопрос?

— Можно.

— Вы со всеми сотрудниками так? Или это только мне такая честь?

Я думала, он не ответит.

Я думала, он скажет «не понимаю, о чём вы».

Он сказал другое.

— Только вам.

Я моргнула.

Очень. Сильно. Моргнула.

— Почему?

— Я не знаю.

Я повернула голову.

Я не должна была. Я должна была смотреть на дорогу. Но я повернула.

Он смотрел прямо на меня. Не в потолок. Не вперёд. На меня.

И в этот момент позади меня раздался гудок, потому что я начала замедляться, не отдавая себе отчёта.

Я резко повернулась обратно к дороге.

Прибавила газу.

В машине было очень тихо.

До самого офиса.

Мы оба молчали.

Музыку в какой-то момент сделала тише, и так и не вернула громкость обратно. Она играла фоном, едва слышно, как пульс.

* * *

Я припарковалась у крыльца.

Не идеально, как в первый день. Просто припарковалась. У меня в этот раз не было желания показывать класс.

У меня в этот раз было желание выйти из машины и сделать пять глубоких вдохов на холодном воздухе.

Артём отстегнул ремень.

Артём не сразу открыл дверь.

Артём сидел секунду, две, три.

А потом сказал, не глядя на меня:

— Полина.

Не Александровна. Не «Полина Александровна». Просто — Полина. В первый раз.

— Да?

— Спасибо.

— За что?

— За поездку.

И вышел.

Не дав мне ответить. Не оставив паузы для возражения. Просто открыл дверь, вышел, закрыл её, прошёл к крыльцу. Не обернулся.

Я смотрела ему в спину.

Спина у него была широкая, прямая, в чёрном пальто, исчезающая в стеклянных дверях офиса.

Я подождала, пока он зайдёт внутрь.

Потом я положила лоб на руль.

И сказала очень тихо, очень спокойно, обращаясь к самой себе, к моему рулю, к моей S5, к моей доселе очень спокойной и упорядоченной жизни:

— Полина. Ты в большой беде.

Машина молчала.

Машина всё понимала. У моей машины было больше эмоционального интеллекта, чем у меня в эту минуту.

Это, я думаю, многое говорит о ситуации.