Глава 12. Это была плохая идея. И лучшая идея. Одновременно

Неделя после моего «спокойной ночи» в его кабинете была самой странной в моей жизни.

Я ожидала, что после такой сцены — после его руки на моей талии, после моего шага назад, после нас обоих в одиннадцать часов вечера в его кабинете в положении, в котором мы оба совершенно профессионально не должны были оказаться — что после этого Артём либо удвоит давление, либо уйдёт совсем.

Артём сделал третье.

Артём начал меня замечать.

Он не приходил в мой кабинет. Не звонил. Не писал. Не подходил у кофемашины. Не задерживался в моём коридоре. В этом плане он был более дисциплинирован, чем я бы могла себе позволить.

Но он на меня смотрел.

В столовой, когда я набирала себе суп, и поднимала глаза, он сидел за дальним столиком, и в эту секунду наши взгляды встречались на полсекунды, и он не отводил.

На совещаниях, когда я отвечала на чьи-то вопросы, я чувствовала, как его взгляд лежал на моём профиле, как тёплая ладонь.

В коридоре, когда я шла в один конец, а он в другой, мы расходились в полутора метрах, и в эту полусекунду его глаза задерживались на мне дольше, чем должны были.

Это был он. На стероидах. На минимальной громкости. На максимальной концентрации.

К пятнице я была в состоянии, в котором лучше всего мне было бы лечь на пол и кричать в потолок.

Я не легла. Я приличная девочка.

Я ходила на работу, кивала Диме, обнимала глазами Соню, обходила Кирилла (он за эту неделю подошёл ко мне ещё четыре раза — Кирилл, на минуточку, не оставлял план). Я улыбалась клиентам. Я делала отчёты.

И я каждый вечер ложилась в кровать и думала только об одном.

У него были тёплые руки. У него были тёплые руки. У него были тёплые руки.

Это была, кажется, моя жизненная мантра последних семи дней.

* * *

В пятницу в одиннадцать утра Дима зашёл в мой кабинет.

— Полина.

— Дима.

— У меня для тебя одна новость.

— Хорошая или плохая?

— Полина, у меня уже несколько недель только одного типа новости.

— Понятно. Слушаю.

— Артём перенёс твою поездку в Питер с понедельника на пятницу.

Я моргнула.

— Какую поездку?

— Ту, про которую ты не знала, что она у тебя есть. Артём договорился с одним из клиентов в Питере, что на следующей неделе ты к ним приедешь. Изначально это должно было быть в понедельник. Сейчас он перенёс на пятницу.

— Дима.

— Да?

— Артём договорился за меня о моей поездке к моему клиенту, не спрашивая меня. А потом перенёс эту поездку, тоже не спрашивая меня?

— Полина, ты можешь не злиться?

— Дима, я не злюсь.

— Полина, у тебя на лице сейчас написано «я сейчас кого-то убью».

— Дима.

— Я выхожу.

— Дима, спасибо.

Дима вышел.

Я очень спокойно встала из-за стола.

Я очень спокойно вышла из кабинета.

Я очень спокойно пошла по коридору в направлении его кабинета.

Соня, я заметила, в этот момент очень тихо сказала мне в спину:

— Полина.

— Что?

— У тебя в волосах резинка слетела.

— Соня.

— Я просто заметила. На случай, если ты хочешь подняться к боссу с собранным видом.

Я остановилась.

Я подняла руку. У меня действительно резинка слетела — волосы рассыпались по плечам, я этого не заметила, я в эту секунду думала про другое.

— Соня, спасибо.

— Хочешь, поправлю?

— Не надо. Я так пойду.

Это, я хочу подчеркнуть, было сознательное решение. Я могла поправить волосы. Я могла собрать их обратно. Я выбрала прийти к нему с распущенными.

У меня было ровно одно объяснение этому решению, и оно мне не очень нравилось.

Я хотела.

Я хотела, чтобы он увидел меня с распущенными волосами.

В одиннадцать утра в пятницу в его офисе.

С лицом, на котором было написано «я сейчас тебя убью».

Это было — мне это понятно сейчас, когда я об этом пишу — плохая идея.

Но я этого ещё не знала.

* * *

Я вошла в его кабинет без стука.

Артём сидел за своим столом. Без пиджака. Чёрная рубашка с расстёгнутыми рукавами. Серые глаза. Один раз поднял голову, увидел меня и сразу понял всё.

Он не сказал ни слова.

Он встал.

Он медленно подошёл к двери — мимо меня, очень близко — и закрыл её.

Я слышала, как он повернул ключ.

Я уточняю — у Артёма в кабинете есть замок. И он им пользуется...

— Артём.

— Полина.

— Поездка в Питер.

— Да.

— Ты её решил без меня.

— Да.

— И перенёс — тоже без меня.

— Да.

— И ты собираешься мне объяснить — почему?

Артём посмотрел на меня.

Долго.

Серые глаза.

В них в эту секунду не было ничего холодного. Совершенно ничего. В них было то же, что и в его кабинете неделю назад, в одиннадцать часов вечера, когда его рука лежала у меня на талии.

Только в десять раз больше.

— Нет, — сказал Артём.

— Что значит «нет»?

— Я не собираюсь тебе объяснять.

— Артём, ты сейчас издеваешься?

— Нет, Полина. Я не издеваюсь.

Он сделал шаг.

Один. Маленький. Ко мне.

Я не отступила.

Я уточняю — я не отступила.

На прошлой неделе — я отступила на один шаг.

На этой — я не отступила.

Это, как выяснилось через тридцать секунд, было всё, что ему было нужно.

* * *

Артём подошёл.

Артём остановился в десяти сантиметрах от меня.

Артём посмотрел мне в глаза.

И, впервые за всё время, что я его знала, Артём в этот раз не спрашивал разрешения.

Он положил руку мне на затылок.

Очень бережно. Очень спокойно. Не сжал. Просто положил.

И поцеловал.

Не нежно.

Не вежливо.

Не предупредив.

Он поцеловал меня так, как целуют человека, которого уже месяц не могут поцеловать, и от этого внутри становится больно. Жадно. Голодно. Со звуком.

Я хотела дать ему по щеке.

В моей голове в эту секунду была одна мысль: «Артём, я тебя сейчас ударю, потому что ты не можешь так поступать с человеком, у которого нет к тебе сопротивления».

Я этого не сделала.

Потому что у меня к нему не было сопротивления.

Я ответила.

Я ответила так, как женщина отвечает мужчине, на которого она зла, и которого она хочет больше, чем зла на него. Я схватила его за рубашку. Я притянула. Я кусала его за нижнюю губу. Я что-то говорила — какие-то слова, я не помню — и он что-то отвечал в мои губы — он тоже не помнил.

Это длилось, я не знаю сколько. Может быть, минуту. Может быть, пять. Может быть, час.

В какой-то момент моя поясница оказалась прижата к его столу.

В какой-то ещё момент его рука оказалась у меня на бедре, под юбкой.

В какой-то момент он отстранился на сантиметр и сказал мне в губы:

— Полина.

— Что.

— Если ты сейчас уйдёшь — я пойму.

Я смотрела ему в глаза.

Я понимала, в эту секунду, одну очень простую вещь: я могу сейчас уйти. У меня есть это право. Артём — я это уже знала — был мужчина, который меня бы отпустил.

И я понимала вторую вещь.

Я не могла уйти.

Потому что вся эта неделя — все эти его взгляды в столовой, и его наблюдения за моим профилем, и его проход в полутора метрах, и его «не приходить ко мне в кабинет» — всё это построило во мне один маленький отдельный двигатель, который сейчас работал на полной мощности, и который я не могла выключить даже сознательным решением.

Я очень спокойно сказала ему в губы:

— Заткнись.

Артём очень коротко улыбнулся.

Он умел улыбаться. Он только редко это делал.

И он подхватил меня под бёдра без всякого предупреждения и посадил меня на свой стол.

* * *

Я хочу пояснить: я не помню всех деталей.

Я помню рваные. Кусочки. Звуки. Тепло.

Я помню, как он расстегнул мою блузку. Не аккуратно. Не нежно. Не сверху вниз по одной пуговице. Он просто потянул, и две пуговицы упали — я слышала, как они стукнули о пол.

Я думаю, я в эту минуту любила его за эти две пуговицы.

Я помню, как он стянул с меня блузку. Полностью. И посмотрел.

Очень. Долго. Серьёзно.

Я в эту секунду — впервые за шесть лет — не подумала ни одной плохой мысли о своём теле. У меня в голове в эту секунду не было «у меня бок не идеальный», или «у меня левая грудь чуть больше правой», или «я съела вчера лишний кусок пирога мамы».

У меня в голове была его рука на моей талии.

И его глаза.

И его дыхание.

И слово, которое он очень тихо сказал мне в шею:

— Боже.

Это было одно слово. Это была не молитва. Это была констатация.

От этой констатации у меня внутри что-то очень странно сжалось.

* * *

Я стянула с него рубашку.

Не аккуратно. У меня тоже не получилось аккуратно. Я хотела его.

Я хотела его кожу под моими ладонями.

У него были тёплые плечи. Сильные руки. Шрам на левом боку, я заметила в этот момент — длинный, светлый, старый. У меня в эту секунду в голове промелькнул вопрос «откуда?». В эту же секунду промелькнула вторая мысль — «потом, не сейчас».

Я провела пальцем по этому шраму.

Артём дернулся. Очень коротко. Не от боли. От того, что моё прикосновение было — то, чего он не ожидал в эту секунду.

Он посмотрел мне в глаза.

Серые. Тёмные. Глубокие. С тем выражением, которое я никогда не видела ни у одного мужчины в моей жизни.

Это было обожание.

Без иронии. Без шуток. Прямое. Чистое.

У меня в эту секунду в горле что-то сжалось так, как сжимается, когда хочется плакать.

Я не заплакала.

Я обняла его за шею.

Я притянула его к себе.

И я очень тихо сказала ему в ухо:

— Артём. Сейчас. Пожалуйста.

Артём очень коротко зажмурился.

Артём — мне в эту секунду показалось — впервые в жизни услышал «пожалуйста» от женщины, и не знал, что с этим делать.

Он положил меня на стол.

Аккуратно. Очень. Как будто я могла сломаться.

И в этот момент он, видимо, понял — я не сломаюсь.

Дальше он не был аккуратным.

* * *

Я ничего не помню в порядке.

Я помню его руки. На моих бёдрах.

Я помню, как он стянул с меня брюки. Одним движением.

Я помню, что мои кеды остались на ногах. Это, я думаю, было моей одной маленькой иронией в этой ситуации — я пришла к боссу скандалить в кедах, и в кедах же оказалась на его столе.

Я помню его пальцы. Между моих ног.

Я помню, что я была мокрая. У меня не было выбора. У меня всю неделю в голове он был, его рука, и его дыхание, и сейчас он был не в моей голове, а в моих ногах, и моё тело не задавало вопросов.

Я помню, как он застонал.

Тихо. В мою ключицу. Когда он понял.

Я помню, как он сказал мне в шею:

— Сводишь меня с ума.

Я помню, как я ответила:

— Я знаю.

Я не уверена, что я именно так ответила. Возможно, я сказала «и ты меня». Возможно, я сказала «всё нормально». Возможно, я сказала «Артём». Я не помню.

Я помню, что в какой-то момент он остановился.

Остановился. Поднял голову. Посмотрел мне в глаза. И спросил — впервые с того момента, как он закрыл дверь на ключ — очень тихо:

— Точно?

Я могла ответить «нет».

Я не ответила «нет».

— Точно.

И он вошёл в меня.

Медленно. Очень. До самого предела.

Я выгнулась.

У меня в голове в эту секунду перестало работать всё, кроме одного контура — того, который чувствовал, как он внутри меня. Идеально. Полно. Тёпло.

Он замер на секунду.

Не двигался. Просто был внутри. Дышал в мою ключицу.

А потом он начал двигаться. И все мое понимание секса, страсти и желания разбивалось и превращалось в пыль с каждым его уверенным толчком в меня.

* * *

Я могу сказать только одно: всё, что я раньше в жизни думала про секс, оказалось неправдой.

Я думала, я знаю. Шесть лет с одним. Несколько свиданий в Берлине. Несколько в Москве. У меня была статистика. У меня была оценочная база.

Артём вырубил мою оценочную базу одним движением.

У меня всё начало плыть. Я перестала помнить, где у меня руки. Я перестала понимать, что я говорю — у меня изо рта выходили какие-то звуки, и я не была уверена, что это были слова. Я перестала помнить, что у нас за окном — ноябрь, что мы в офисе, что у меня в кабинете напротив ждёт Соня, что у меня сейчас рабочий день.

Я помнила одну вещь.

Его. Внутри меня. Глубоко. Идеально.

Я хотела, чтобы это никогда не кончалось.

То, как он покусывал мои соски, потом зализывал. И так по кругу.

То, как он рычал, чуть изменив угол проникновения.

То, как мое тело реагировало на него, на его толстый член внутри меня.

То, как он облизывал мою шею, произнося пошлые словечки.

Это всё было на грани, на такой сладкой грани, которую я даже не могла себе представить.

Толчок, еще толчок, я взрываюсь раньше, чем думаю об этом.

Я кончила первой и закричала.

Не громко. Тише, чем могла бы — у меня осталась капля разума, понять, что мы всё-таки в офисе. Но достаточно громко, чтобы он понял. И достаточно громко, чтобы он, в эту секунду, не выдержал и кончил тоже — в меня, с глухим, очень мужским, очень коротким стоном в моё плечо.

Я обняла его за шею.

Очень крепко.

Очень-очень крепко.

Мы дышали.

Долго.

* * *

Я не знаю, сколько мы лежали.

То есть он лежал на мне. Я лежала на столе. Стол был — я в эту секунду заметила — очень холодный. У меня под спиной были разбросаны какие-то его бумаги. У одной — у правой ноги — был мой развёрнутый бизнес-план Соловьёва.

Я очень не вовремя засмеялась.

Короткий смех. Через нос.

Артём поднял голову.

— Что?

— Артём.

— Что, Полина?

— У меня под спиной — наш бизнес-план Соловьёва.

Артём смотрел на меня.

Долго.

А потом — впервые за всё время, что я его знала — Артём начал смеяться. Не тихим коротким смехом. Не одним вздохом. Настоящим. Со звуком.

Он смеялся в моё плечо.

Я смеялась в его волосы.

Это, я думаю, был мой самый странный смех за всю мою сознательную жизнь.

Потому что я смеялась — голая, на чужом столе, под мужчиной, которого я ещё неделю назад называла своим начальником.

И, что было самым странным, я в эту минуту была счастлива.

* * *

Смех кончился.

Артём медленно поднял голову. Посмотрел на меня.

Серые глаза.

В них было что-то новое, я это увидела.

Не страх. Не сомнение. Что-то очень спокойное. Очень глубокое. Очень внимательное.

Он не сказал ничего.

Я тоже.

Он очень медленно отстранился.

Я очень медленно села.

В кабинете было тихо.

Только моё дыхание.

Только его дыхание.

Только тиканье часов на стене.

Я начала одеваться.

Молча.

Артём смотрел на меня. Не отводил глаз.

Он тоже молча начал одеваться.

Я застегнула брюки. Я надела блузку. Я заметила, что две пуговицы — те, которые он сорвал — лежали на полу. Я подняла их. Я положила их к себе в карман.

Я пригладила волосы рукой — резинки у меня не было, я её потеряла где-то по дороге сюда.

Я повернулась к двери.

— Полина.

Я остановилась.

Я не повернулась.

— Что, Артём?

— Я не знаю, что сказать.

Я смотрела на дверь.

Я тоже не знала, что сказать.

— И я не знаю, Артём.

— Хорошо.

— Хорошо.

Я повернула ключ в замке.

Я открыла дверь.

Я вышла.

Я закрыла за собой дверь.

В коридоре было пусто.

В коридоре было тихо.

В коридоре пахло обычным офисом, кофе, и моим парфюмом, который я в этот день надела чуть гуще, чем обычно.

Я дошла до своего кабинета.

Соня в нём была — она работала, не подняла головы.

Я села за свой стол.

Я открыла ноутбук.

Я очень профессионально начала проверять рабочую почту.

В эту секунду Соня, не поднимая головы, очень тихо сказала:

— Полина.

— Да, Соня?

— У тебя блузка наизнанку.

Я посмотрела вниз.

У меня действительно блузка была наизнанку.

Я очень профессионально кивнула.

Я очень профессионально встала.

Я очень профессионально пошла в туалет переодеваться.

Соня не задала ни одного вопроса. Соня самый умный человек в этом офисе. Соня уже давно поняла, что вопросы здесь лишние.

* * *

Через час я написала Еве.

Я: Ева.

Я: Это была плохая идея.

Я: И лучшая идея.

Я: Одновременно.

Ева: Полина.

Ева: Ты что-то сделала?

Я: Я сделала ВСЁ.

Ева: …

Ева: ПОЛИНА.

Ева: ПОЛИНА, ТЫ ШУТИШЬ?

Ева: ПОЛИНА, КОГДА?

Ева: ПОЛИНА, ГДЕ?

Ева: Полина, я еду к тебе.

Ева: Завтра. Утром. С вином.

Ева: С двумя бутылками.

Ева: И ты мне расскажешь ВСЁ.

Как же хорошо, что у Евы сегодня важное мероприятие и я смогу хоть немного привести свои мысли в порядок.

Я положила телефон.

Я смотрела в монитор. Я делала вид, что я работаю.

У меня в кармане лежали две пуговицы. От моей блузки. Я их потом не выбросила. Я их положила в шкатулку у себя дома, где лежали мои серьги от бабушки.

Я в эту секунду понимала одну вещь.

После такого — обратной дороги нет.

Никакой.

Никогда.

И — самое страшное — я этому совершенно не была против.