Глава 14. Если в первом акте на стене висит итальянец…

В понедельник утром, через семьдесят два часа после моей пятницы и сорок восемь часов выходных, на которых я в основном лежала на диване и не отвечала никому, кроме мамы (мама звонит — мама получает ответ, у нас в семье правила) — мне позвонил Лука.

Я в этот момент сидела в машине, ехала в офис, и собиралась с духом войти в здание. У меня был план. План был простой — улыбаться, кивать, отвечать на рабочие вопросы, и не смотреть Артёму в глаза. План был простой, но я была почти уверена, что у меня его исполнение займёт всю мою профессиональную энергию.

Телефон зазвонил.

«Лука». Я уставилась на экран.

— Алло.

— Полина! Я в Москве.

— Лука.

— Я к одному инвестору приехал. Я подумал — раз я в Москве, я не могу не пригласить тебя на ужин. Сегодня. Во вторник я улетаю. Скажи да.

Я сидела в машине. Я смотрела на руль. Я думала о двух вещах одновременно.

Первая — что у меня уже две недели в голове только один мужчина, и что весь мой эмоциональный ресурс ушёл на него до последней капли.

Вторая — что мне именно поэтому нужно сегодня поужинать с другим человеком. С хорошим. С тёплым. С итальянским. С тем, у которого нет ко мне ни одного намёка на «сейчас — да». Просто чтобы напомнить себе, что в мире есть мужчины, у которых обычные тёплые карие глаза, и они хотят накормить тебя пастой, а не свести с ума.

— Лука, я приду.

— Bellissima! Восемь вечера. Я тебе пришлю место.

— Лука.

— Да?

— Это не свидание.

— Полина, ты обижаешь. Это ужин. Со старым другом. Если ты передумаешь по дороге, что это свидание — я не буду возражать.

Я улыбнулась в трубку.

Лука был Лука. У итальянцев есть это особое качество: даже когда они тебя приглашают на ужин, ты выходишь из разговора более счастливой, чем была до. Это, видимо, у них в крови.

* * *

В офисе всё было плохо.

Плохо в специальном смысле слова. С Артёмом мы не пересеклись ни разу. Это, я была уверена, было сделано не случайно — у него на этаже работало одиннадцать камер, и я подозревала, что Артём через них контролировал, где я и в какое время.

Это могло бы быть параноидальным предположением. Я не была параноидальна. Я просто очень хорошо знала Артёма.

В обед я выпила кофе с Соней. Соня молчала. Соня обычно молчала. На этот раз Соня молчала как-то особенно сосредоточенно.

— Соня.

— Да, Полина?

— Ты что-то знаешь?

— Я не знаю.

— Соня.

— Полина, я ничего не знаю. Я просто думаю, что у тебя сегодня будет вечер, и я хочу пожелать тебе удачи.

Я уставилась на Соню.

— Соня. Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. Я просто чувствую.

Я закрыла глаза.

У меня в команде сидел ребёнок-сенсор. У меня в команде сидела двадцатитрёхлетняя девочка с косичками, у которой работал какой-то внутренний инструмент, читающий мою жизнь по моему лицу за две секунды.

Я не знала, как мне с этим жить.

— Соня, спасибо.

— Не за что, Полина.

* * *

В семь вечера я была дома.

Я открыла шкаф.

У меня в шкафу была целая жизнь. Чёрное платье в пол (то самое). Чёрное платье покороче (для подобных вечеров). Брюки. Блузка. Юбка. Костюм. И — на самой нижней полке, в коробке — красное платье, которое я купила в Берлине два года назад на распродаже, надела один раз на корпоратив, и с тех пор не открывала, потому что у меня к нему не было повода.

Я смотрела на красное платье.

Я очень внятно сказала самой себе:

— Полина. Ты сейчас наденешь нейтральное. Чёрное покороче. Чтобы не подавать Луке ложных сигналов. Это ужин со старым другом. Ты приличная девочка. Ты не та женщина, которая в красном идёт на ужин с человеком, к которому она не идёт на свидание.

Я надела красное.

Я подошла к шкафу с одним планом, и вышла из шкафа с противоположным. Это, я думаю, описывает мою жизненную позицию в этот понедельник вечера.

Платье было длиной до колена. С открытыми плечами. С небольшим очень аккуратным вырезом. Не вульгарно. Не на красную дорожку. Просто красное. Просто красивое. Просто для женщины, которая на этой неделе хочет напомнить себе, что она ещё жива.

Я добавила чёрные кеды.

Да. К красному платью чёрные кеды. Это, во-первых, мой принцип. Во-вторых, это давало моему виду одну важную деталь: я в красном платье иду на ужин, но я не пытаюсь. Я не на каблуках. Я не в шпильках. Я в кедах. Я просто Полина, которая надела красное и пошла, потому что захотелось.

Я смотрела на себя в зеркало.

В зеркале — я. С распущенными волосами. С красным платьем. С чёрными кедами. С тем выражением лица, в котором было одновременно ВСЁ.

Я подумала: что-то этот вечер закончится плохо.

В этот момент я была права.

Только я не знала, плохо для кого.

* * *

Лука забронировал ресторан в одном из переулков на Патриках.

Маленький. Тёплый. С деревянными столами. С итальянской хозяйкой за стойкой, которая Луку знала по имени и обнимала так, как обнимают своего.

Лука встал, когда я вошла.

Это был мой первый комплимент за вечер.

У меня к моменту, когда я вошла в этот ресторан, было два мужчины, которые перед мной вставали. Один — мой папа. Другой — Лука. У меня в этом плане не было никого больше. Артём не вставал. Артём сидел.

Я тогда подумала об этой разнице. Я тогда подумала, что у меня в жизни два мужчины с правильными манерами, и оба мне не принадлежат.

Я тогда поняла, что мне очень нужно немного выпить.

— Bellissima, — сказал Лука, целуя меня в обе щеки. — Ты в красном. Я не выживу.

— Лука, я тебе говорила, что это не свидание.

— Полина, я знаю. Я не выживу из-за платья. Я не из-за свидания. Ты можешь спокойно есть.

Я села.

Лука сел напротив.

Лука был хороший. У Луки были тёплые карие глаза, открытое лицо, спокойная манера разговора. Лука меня смешил, рассказывал про свою сестру в Милане, про свой фонд, про идею открыть кафе в Венеции, в котором будут только семь столиков. Лука даже один раз очень аккуратно сказал, что у меня волосы цвета «полынного мёда» — а это такой комплимент, который я в моей жизни от мужчин не слышала ни разу.

Я в эту секунду подумала: это — то, что мне нужно. Это спокойствие. Это тепло. Это нормальный мужчина, который меня видит, разговаривает со мной, делает мне комплименты, и не пытается одной фразой сорвать у меня крышу.

Я этому очень обрадовалась.

Я этому радовалась ровно сорок минут.

До тех пор, пока в зал не зашёл Артём.

* * *

Я не сразу его увидела.

Я сидела спиной ко входу. Это, как выяснилось через двадцать секунд, было моей самой неудачной композиционной ошибкой за вечер.

Артёма увидел Лука.

Я заметила это по его лицу. Лука как-то очень спокойно перестал улыбаться, отвёл глаза в сторону, и за секунду до того, как заговорить, посмотрел на меня.

— Полин?

— Да, Лука?

— Скажи мне, пожалуйста, ты случайно не знаешь высокого темноволосого мужчину в чёрном костюме, который только что вошёл в этот ресторан и который, насколько я могу судить, очень внимательно посмотрел в нашу сторону, прежде чем сесть за столик у окна?

Я очень спокойно положила вилку.

— Описание примерно соответствует моему начальству.

— Полина?

— Что?

— Случайные совпадения в Москве не бывают?

— Бывают. Но не в этом конкретном ресторане. У этого ресторана семь столиков. Это не случайность.

Лука кивнул и очень внимательно отпил вина.

— Понятно.

Я не повернула голову.

Я очень-очень не повернула голову.

Зато моё ухо, моя кожа, мои плечи, и каждая клетка моего позвоночника очень-очень знала, что в восьми метрах от меня сидит человек, который в пятницу был внутри меня. И который — я была уверена — сейчас смотрел мне в затылок.

Лука был очень умный человек.

— Я понимаю, что у нас сегодня не свидание. Но мне кажется, у нас сегодня не совсем ужин.

— Лука...

— Я ничего не имею против. Я просто хочу понять, как мне себя вести. Я могу делать вид, что я не заметил. Я могу разыграть свою лучшую итальянскую обиду. Я могу попросить счёт и красиво уйти. Все три варианта у меня — я наготове. Я просто жду указаний.

Я смотрела на Луку.

Он хороший мужчина. Лука в эту секунду показал мне такой класс, какого я в моей жизни видела очень мало.

— Лука, у меня одна просьба.

— Слушаю.

— Доешь, пожалуйста, спокойно. Не уходи. Я через десять минут схожу в туалет — я думаю, что в коридоре у туалетов я сейчас встречу этого человека, и я думаю, что это будет короткий разговор. После этого я вернусь, мы доедим, и я тебе всё объясню.

— Хорошо. Полина.

— Да?

— Если тебе там понадобится помощь — я готов.

— Лука, мне не понадобится.

— Я знаю.

Я улыбнулась.

Я в эту секунду подумала о том, что у одной женщины — у меня — за один вечер оказался самый правильный мужчина в зале и самый сложный мужчина в зале, и это, в общем-то, неприлично хорошее распределение, для которого я ничего особенного не сделала.

Я встала.

Я пошла в туалет.

* * *

Коридор у туалетов в этом ресторане был длинный, узкий, с тусклым тёплым светом.

Слева — мужской. Справа — женский. В конце — служебная дверь, ведущая на кухню.

Я зашла в коридор.

Я успела сделать ровно три шага.

На четвёртом шаге за моей спиной раздался звук открывающейся двери из зала.

Я не оборачивалась.

Я знала.

Я поняла, что я знала, не потому что я была экстрасенс, а потому что после такого вечера, после такой пятницы и после моих собственных мысленных монологов про эту пятницу — я в коридоре стоила одной мысли: это он.

Это был он.

Я уже не дошла до двери женского туалета.

Меня очень аккуратно, но твёрдо взяли за локоть и развернули.

* * *

Артём прижал меня к стене.

Не больно. Без агрессии. Без удара. Но однозначно. Моя спина оказалась прижата к холодной деревянной стене коридора, его рука — упирается в стену рядом с моей головой, его тело — близко. Очень близко.

Я подняла глаза.

Серые.

Не холодные.

Совершенно не холодные.

В этих серых сейчас было что-то такое, чего я раньше не видела ни у одного мужчины. Это не была злость. Это не была обида. Это не была даже ревность — хотя ревность тут точно тоже присутствовала, я её ощущала кожей.

Это была ярость собственника, помноженная на сорок восемь часов недосыпа.

— Артём.

— Молчи.

Я хочу зафиксировать на этом моменте одну вещь.

Я в эту секунду в моей голове начала истерически смеяться.

У меня хватило ума не смеяться вслух у тёмного коридора у двери женского туалета, прижатой к стене мужчиной, в которого я, по словам Евы, влюбилась. Внутри. Внутри у меня в эту секунду шёл какой-то совершенно неуместный комментарий, который я хочу зафиксировать для протокола, потому что иначе я этого не выдержу, — не вслух, конечно же:

— Полина, ты в красном платье в кедах прижата к стене коридора московского ресторана мужчиной в чёрном костюме, который в пятницу тебя брал на столе. У тебя в зале остался итальянец в светлом пиджаке, который ждёт тебя с тарелкой пасты. Ты вспоминаешь свой бизнес-план Соловьёва, и тебе кажется, что эта неделя — это какой-то очень странный российский сериал, в котором ты главная героиня. Ах да, еще в тебя упирается его внушительная эрекция и ты не можешь думать ни о чем кроме его губ. Поздравляю.

Это был мой внутренний голос.

Я очень внятно ему мысленно сказала «заткнись», и вернулась к Артёму.

— Артём, ты не имеешь права.

— Знаю.

— Тогда отпусти.

— Не отпущу.

Он наклонился.

Очень близко.

Его губы у самого моего уха.

— Полина. Я не имею права. Согласен. Но я хочу, чтобы ты знала. Очень внятно. Ты — не его.

— Артём.

— И никого.

— Артём.

— Полина. Слышишь меня?

Я слышала.

Я очень-очень хорошо слышала. Я в эту секунду слышала только его — потому что у меня перестали работать все остальные органы чувств, кроме слуха.

* * *

Артём очень медленно — медленно, как делают всё, что страшно важно — положил вторую руку мне на талию.

Через ткань платья.

Через тонкую красную ткань, которую я надела сегодня вечером без всякой задней мысли — и которую сейчас, в эту секунду, я очень благодарила за её тонкость.

Его рука скользнула вниз. По моему боку. По бедру. Очень медленно.

В моей голове в эту секунду шёл второй истерический комментарий:

— Зафиксируй эту секунду — ты в ней совершила всё, что ты раньше осуждала.

Я мысленно отвечала своему внутреннему комментарию: молчи. молчи. молчи.

Артём наклонился к моим губам.

Он не поцеловал сразу.

Он остановился — в сантиметре. Его дыхание — на моих губах. Тёплое. Тяжёлое.

— Полина.

— Что.

— Я могу взять тебя сейчас.

Я закрыла глаза.

Это было моей привычной реакцией на него — когда мне не оставалось аргументов, я закрывала глаза, как будто это меня могло защитить.

— Я тебя слышу.

— Я могу прямо здесь. В этом коридоре. У этой стены. И ты не остановишь меня. Я это знаю. Ты это знаешь.

Я знала.

Я в эту секунду очень хорошо знала.

Я знала, потому что моё тело знало. Моя кожа. Моё дыхание. Каждая клетка, которую он трогал и не трогал.

— Артём.

— Что.

— Тогда сделай.

Я не собиралась это говорить.

Это вылетело из моего рта так, как вылетают слова, на которые ты потом полжизни смотришь и думаешь: «за-чем». Но эти слова уже вылетели. И я в эту секунду понимала: я их сказала. Я их хотела сказать. Я их не возьму обратно.

Артём посмотрел мне в глаза.

Долго.

А потом он сделал то, чего я не ожидала.

Он отступил на полшага.

* * *

Он отступил.

Не далеко. На полшага. Так, что между нашими телами появилась дистанция, в которую можно было бы вставить ладонь.

Но он не убрал руку с моей талии.

И он не отвёл от меня глаз.

— Нет, Полина.

Я моргнула.

— Что значит нет?

— Не сегодня.

— Артём.

— Полина. Слушай меня очень внимательно.

Он наклонился ещё ближе. Его губы у моего уха.

— Я знаю, что ты сейчас. Я знаю, как ты сейчас. Я знаю, что я мог бы тебе сейчас сделать в этом коридоре. Я знаю, что ты бы мне это позволила. Но я не возьму тебя у двери женского туалета в чужом ресторане в красном платье после ужина с другим мужчиной. Потому что когда я тебя в следующий раз возьму — ты ко мне придёшь сама. Ты решишь. Ты выберешь. И ты не будешь сомневаться.

Я открыла глаза.

Я смотрела на Артёма.

Я в эту секунду понимала одну вещь: он только что сделал самое сильное что мог сделать. Он мог взять меня. Он не взял. Он мне это сказал. Я в эту секунду знала — он не отпустит. Он не уйдёт. Он не отступит. Он просто ждёт. Меня.

Мой внутренний истерический голос в эту секунду молчал.

Он, видимо, тоже не знал, что с этим всем делать.

Артём наклонился и очень кратко, очень нежно, поцеловал меня.

Один раз.

Только в губы.

Без языка, без жадности, без давления.

Просто клеймо.

Он убрал руку с моей талии.

Он отстранился.

Он сказал, очень тихо:

— Иди к нему. Заканчивай свой вечер. Я подожду.

И ушёл.

Просто. Развернулся. Вышел из коридора. Вернулся в зал. Сел за свой столик.

Я осталась у стены.

Я смотрела в потолок.

Я мысленно очень тихо сказала самой себе:

— Полина, ты в большой беде.

Этот раз я не уточнила «очень-очень». Не было нужды. Это уже было ясно.

* * *

Я вернулась за стол.

Лука встал.

Лука посмотрел на меня.

Лука всё понял за полсекунды.

— Ты тут, но ты не тут.

— Я знаю, Лука. Извини.

Лука сел и очень аккуратно отпил вино.

Лука посмотрел через зал на столик у окна, где сидел Артём — теперь один, без всякой компании, как я заметила краем глаза.

— Полина. Можно я скажу тебе одну вещь?

— Конечно, Лука.

— Я долго жил с одной женщиной в Милане. Семь лет. Это были хорошие семь лет. Она была прекрасная. Я её любил. Но я её бросил.

— Почему?

— Потому что однажды я понял, что я её не ревную. Никогда. Даже когда у неё был неудачный коллега, который к ней подкатывал. Я к нему не ревновал. Я очень спокойно смотрел, как она с ним общалась. Я был спокоен. Когда я ушёл — я тоже был спокоен. Это, Полина, было моим главным открытием. Если у тебя нет ревности — значит, у тебя нет любви. Это не закон, но в моём случае — закон.

— Лука, к чему ты это?

— К тому, что человек в чёрном костюме у окна очень ревнует. Я это вижу даже отсюда. У него лицо человека, который сейчас занят тем, что не показывает чувств, и это занятие у него отнимает все его силы. Полина, не знаю, что у вас. Не знаю, как вы поссорились. Но я знаю одно: этот человек тебя любит. И если ты к нему что-то чувствуешь — иди к нему. Не сидеть здесь со мной из-за чувства долга или приличий. Я приличный человек. Я отпущу.

Я смотрела на Луку.

Я смотрела на Луку с тем чувством, которое у меня в моей жизни появлялось редко — с глубоким, чистым, профессиональным уважением.

— Лука.

— Да?

— Спасибо.

— Не за что.

— Я доем пасту. И уйду.

— Не торопись. Доедай нормально. Он подождёт. Поверь мне — такие как он, всегда ждут.

* * *

Я доела пасту.

Я расплатилась со своей частью. Лука не стал спорить — Лука знал женщин, которые сами расплачиваются.

Я поцеловала его в обе щеки.

Я пошла к выходу.

У выхода я остановилась.

Я повернула голову.

Я посмотрела через зал на столик у окна.

Артём сидел один. Чёрный костюм. Чёрный кофе. Никакой блондинки рядом — её, кажется, никогда и не было, я её мысленно дорисовала.

Артём смотрел на меня.

Я смотрела на Артёма.

Я не подошла.

Я вышла из ресторана.

Я села в машину.

Я положила руки на руль.

И только тогда — только тогда — я очень тихо сказала вслух, обращаясь к самой себе, к моему рулю, к моей S5:

— Я приду к нему. Сама. Через неделю.

Это было моё новое решение.

Я не была уверена, что я его выполню.

Но я хотела его выполнить.

И это уже было — много.